Текст книги "Разорвать тишину"

Автор книги: Николай Гаврилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Через час пошел хлопьями мокрый снег. Мир вокруг сразу побелел, заснеженные мхи под ногами прогибались, а под ними с тихим журчанием расходилась вода. Облепленные хлопьями снега, как погребальными саванами, путники продолжили путь в неизвестность.

* * *

– А я знаю, для чего чекистам этот остров!

– Ну?.. – Кузьмич наклонился было к мешку, но замер и с удивлением посмотрел на Степана. – Купцы там сокровища спрятали, – тихо, почти шепотом, ответил Степан и зачем-то оглянулся по углам шалаша.

– Откуда знаешь? Слышал что?

– Нет. Думаю так, – Степан поморгал слезящимися глазами и торопливо объяснил, – смотри сам: в Покровское они на санях приехали… Виданное ли дело – с района в Покровское сани гнать? Говорили им – места здесь гиблые. Не слушают, торопятся… Лошадь не пожалели… Молчат, чуть что – в карту смотрят, что-то рисуют там. А что здесь рисовать? – Степан махал рукой туда, где в сотне метров шумела река. – Зачем все это – если не клад?

– Дурак, – коротко ответил Иван Кузьмич. Не обращая больше внимания на проводника, он развязал мешок и достал оттуда последние куски вяленого мяса, завернутые в льняную тряпку. Сухие, почерневшие куски легко помещались в ладони. Правда, еще оставались сухари и немного сахара, но этого хватит только для того, чтобы не умереть с голода, а было необходимо предельно восстановить силы для обратной дороги. Завтра надо будет попробовать найти хоть какую-нибудь дичь…

Прошло три дня, как они, не помня себя от усталости, вышли к берегу Оби. Тяжелый, низкий гул утих. До следующего прикосновения зимы река поменяла свой облик. Теперь, вместо огромных, монолитных полей, по течению, на всю ширину реки, до темной полоски противоположного берега, быстро шел бесконечный поток битых льдин. Погода наладилась, снова засветило солнце, сильный холодный ветер гнал по небу кучевые облака. Туманы больше не прятали бескрайние просторы торфяных болот, и люди, стоя на берегу, чувствовали себя маленькими, ничтожными песчинками, посмевшими нарушить вековой покой владычицы Сибири.

Они разбили лагерь на территории фактории, наспех поставили два шалаша и почти сутки проспали мертвым сном. Они опоздали. Как только закончится ледоход, начнется паводок, разбухшие болота напитаются талой водой и река выйдет из низких берегов, превращая всю долину в одно громадное озеро. Водораздел, топи, участок устья Назино – все покроется темными водами, над мхами и камышом будут плескаться мелкие волны, пока майское солнце не вернет Обь на свое назначенное природой место. Но, к тому времени никого из живых в их лагере не останется.

Кузьмич вздохнул, положил мясо в котелок и вышел из шалаша. Чуть дальше, возле костра, о чем-то горячо спорили топограф и уполномоченный. Кузьмич хотел пройти мимо, но любопытство победило, и он тихонько встал возле бревен разрушенного сруба. Что-то подсказывало ему, что сейчас он узнает настоящую цель их безумной экспедиции.

– Я не могу так написать, – устало говорил топограф. Он сидел на корточках и, стараясь не смотреть на собеседника, ковырял прутиком черную оттаявшую землю, присыпанную пеплом костра. Рядом лежала открытая планшетка.

– Почему? – насмешливо спросил чекист. Трое суток отдыха не прошли даром, потемневшее лицо ожило, в интонацию вернулись нотки уверенности. В силу каких-то неведомых причин, кобура с наганом, почти не заметная в болотах, сейчас постоянно бросалась в глаза.

– Потому что это обман, – сдерживая себя, ответил топограф.

– Ну, не сгущайте краски… – одними губами улыбнулся чекист. – Связь с факторией можно осуществлять лодочной переправой. Вы сами говорили, что с той стороны острова глубины позволяют подходить любым плавсредствам.

Топограф резко отбросил прутик:

– Да! С той стороны – да!!! Но не с этой. Поймите же вы, что если люди поселятся на самом острове, в период навигации их можно будет снабдить всем необходимым. Но если их выгрузить сюда, мы повторим ошибку тех, кто строил эту факторию. На десять месяцев в году они окажутся отрезанными от внешнего мира.

В сильном волнении он встал и сделал несколько шагов к разрушенному складу, едва не заметив Кузьмича. Затем резко повернулся и вплотную подошел к уполномоченному.

– Они даже месяца здесь не проживут! Следующей весной вы найдете здесь одни кости.

– Это не люди! – крикнул уполномоченный и тоже встал. – Это спецпоселенцы. Те, кто не получит паспортов… По директиве освоения Сибири!

– Да! Но директива говорит о людях, а не о трупах. Там, на острове, они смогли бы действительно создать поселок. А здесь они погибнут – все до единого. И каждый из них перед смертью будет проклинать только одно имя – мое! – закричал топограф прямо ему в лицо. Они замолчали и уставились друг на друга. Лицо топографа налилось краской, чекист, наоборот, побелел, и в его глазах появилась настоящая, тяжелая ярость. Кузьмич почти не дышал, боясь пошевелиться и пропустить хоть одно слово.

Первым успокоился уполномоченный. Он снова присел на бревно, достал папиросу и постучал мундштуком по крышке портсигара.

– Папиросы заканчиваются, – устало и как-то равнодушно сказал он, не глядя на топографа. И так же равнодушно и устало продолжил. – У меня четкий приказ выбрать место для создания рабочего поселка в районе устья Назино. Предположительно – безымянный остров. На остров мы с вами попасть не можем, а без точной топографии, без промеров глубин, без плана предполагаемого поселка мои рекомендации будут похожи на филькину грамоту. Что мы напишем в докладе, который по каналам ОПТУ пойдет на самый верх? Что видели остров? Мы не можем отправлять в Тобольск пустые карты. И приказ отменить тоже не можем. Это понятно. Значит, напишем, что остров непригоден, и будем рекомендовать выгрузку барж здесь, у заброшенной фактории. Баржи подойдут через месяц, как раз по полной воде, и без проблем выгрузят людей на берег. Ваше дело – составить описание этих мест, начертить план предполагаемого поселения и дописать всего несколько слов – со стороны основного русла Оби через затоку возможна лодочная переправа. И все.

– Нет, – коротко ответил топограф. Он тяжело дышал, словно его тело не стояло на месте, а уносило из всех сил в сторону. Под ногами Кузьмича хрустнула ветка, тут же, словно эхо, в пламени костра рассыпая искры, громко стрельнул какой-то сучок. Но эти двое не слышали и не замечали ничего вокруг.

– Ну-ну… Не вы, так другой, – в голосе уполномоченного опять послышалась насмешка. – Кстати, кем вы работали при старом режиме? Начальником геологоразведочной партии в Нарыме? Лекции в институте читали, белая кость… А в Гражданскую?

– При чем здесь Гражданская? – не понял топограф и вдруг заволновался еще больше. – В анкетах же записано…

– Анкетами своими можешь подтереться, – улыбнулся чекист. Он явно брал верх в разговоре. – Не думай, что мы не знаем… Короче, не напишешь что надо, сам здесь сдохнешь, сука. Понял?!

…Никогда не будем идти против своей совести. За нами придут, навалятся, придавят коленом, станут вязать руки, мы будем хрипеть, рядом будет истошно кричать жена, но страшно не будет. Все можно пройти и выдержать: и муки пыток, и смрад тесных камер, и серую тоску лагерей, – все можно пережить, если наша совесть будет уважать наш поступок. И даже тогда, когда нас выведут в темный тюремный дворик и неожиданно выстрелят в затылок, страшно все равно не будет. Наша совесть сроднилась с нами, мы стали одним целым, ангелы еще при жизни оплакали нас. И в том, что все было не напрасно, мы убедимся еще до того, как на бетонном, замытом от крови полу звякнет стреляная гильза.

Но совсем по-другому совесть встретит нас за порогом смерти, если мы ее предали…

Топограф этого не знал.

Его кадык несколько раз дернулся, словно он судорожно пытался что-то проглотить, пальцы зашарили по карманам в поисках кисета.

– Спецпоселенцы… Кто это?..

– Интеллигенция, церковники, семьи бывших… Деклассированный элемент, – понимающе улыбнулся чекист. Цель была достигнута, он чувствовал, что собеседник сломался. Теперь ему надо дать время в сопливой сентиментальности привыкнуть к себе, новому.

– А сколько… людей?.. – на топографа было жалко смотреть.

– Человек восемьсот-девятьсот, – нехотя ответил уполномоченный и, словно потеряв интерес к разговору, повернулся к костру.

– Господи… – одними губами прошептал Иван Кузьмич.

– Они же, они же… поедят друг друга, – выдохнул топограф и, пряча лицо, пошел от костра к реке.

– Господи, – повторил охотник и невидящими глазами обвел окружающий мир. Унылая, безрадостная картина, от которой хотелось повеситься на первой осине, теперь выглядела как-то торжественно-зловеще. В лучах заходящего солнца окна заросших камышом озер, казалось, налились красным светом, а на бескрайних болотах то тут, то там искрился снег, словно растворенный в трясинах отшельник зажег под мхами тысячи свечей.

Иван Кузьмич повернулся к востоку и размашисто перекрестился.

– Господи… как же это… Что же здесь будет?..

Глава 1

Март 1933 года. Минск. Над спящим, покрытым морозной дымкой городом всходило солнце. Холодная ночь отступала, летние сады и парки стояли в густом тумане, покатые крыши домов белели от изморози. Небо было ясное, без облачка, лишь далеко на горизонте, там, где темнели промышленные районы, из кирпичных труб густо поднимались вверх белые клубы дыма.

Первые лучи рассвета смешались с тьмой, и постепенно в полумраке чердака двухэтажного дома начали вырисовываться смутные очертания перекрытий, стропил и печных дымоходов. В чердачном окне посветлело, и одинокий голубь, сидящий на толстой балке, открыл красноватые глаза, подернутые тонкой белой пленкой.

Голубь встряхнулся и, семеня розовыми, мозолистыми лапами, перебрался на мягкий от сухого голубиного помета лист кровельного железа, оттуда – на карниз и через мгновение вылетел из чердачного окна, с шумом хлопая крыльями.

Огромный красный диск солнца вставал над горизонтом. То тут, то там розовым светом вспыхивали и гасли витрины магазинов и окна домов. Бескрайний город словно замер, отсчитывая минуты до наступления нового дня. На улицах было пусто и тихо, лишь где-то вдалеке звенел дежурный трамвай да нетерпеливо повизгивали голодные собаки, роясь в мусорных ящиках. Пройдет совсем немного времени, и на проспекты выйдут первые дворники с деревянными лопатами и метлами сбивать сосульки и сгребать в подворотнях подтаявший снег. Но пока было тихо, улицы еще не наполнились людьми. Одинокий голубь сделал круг над пустыми продуктовыми лавками, по привычке пролетел возле закрытой булочной с нарисованными на стекле витрины золотыми баранками и, не найдя ничего интересного, взмыл вверх, в серо-голубое мартовское небо. Ржавые железные крыши домов стали стремительно удаляться.

Когда-то на этом месте стоял густой лес, а рядом, возле холмов, располагались трактиры и постоялые дворы. Заезжие купцы, сворачивая с Игуменского тракта, останавливали здесь свои обозы, а ночью, по тайному знаку трактирщиков, сюда приходили лихие люди. Спящих резали, а награбленное прятали в лесу, под корнями деревьев. Отсюда и название «Золотая горка». С тех пор прошли столетия и многое изменилось: город местами выгорал в пожарах и заново отстраивался. Теперь на месте расположения трактиров вырос жилой район, а его сырую, черную землю закатали асфальтом, но прежнее название сохранилось. Вместе с ним осталось еще и странное предание, которое уже несколько веков никак не предается забвению.

Говорят, в полнолуние по улицам Золотой горки ходит девушка в старинной ночной рубашке. Говорят, что это дочь одного из купцов, которую зарезали вместе с отцом, и теперь она ждет, когда ее убийцы вернутся за золотом. В свете луны она все идет по узким улочкам с почерневшей ножевой раной на животе да мертвецкими глазами заглядывает в окна близлежащих домов и никак не замечает открытую дверь в небо. Убийцы девушки давно уже истлели, но она не знает этого, потому что не встретилась с ними за гранью смерти.

Наверное, девушка очень сильно умоляла своих убийц не лишать ее жизни и потому с тех пор ничего не помнит, кроме их лиц. А еще говорят, что у нее на руках нерожденный младенец. Он не успел родиться, его зарезали вместе с матерью, и он тоже стал призраком.

Правда это или нет – никто не знает. Люди говорят разное, но почему-то до сих пор на Золотой горке находят разные клады.

Голубь сделал еще круг над холмами и быстро полетел в сторону Комаровки. Он пролетел над крышами каких-то складов, окрашенных в одинаковый выцветший зеленый цвет, повернул к солнцу и вдруг резко спланировал вниз, широко расставляя крылья. На заднем дворе серого двухэтажного здания, на мокром асфальте возле каких-то ящиков желтели рассыпанные зерна ячменя.

У голубя хватило опыта сесть чуть в стороне. Люди еще не выходили, было тихо, лишь где-то приглушенно играло радио. Зато, как нарочно, из подвала вылез худой рыжий кот и остановился, нюхая холодный воздух. Голубь замер, готовый взлететь, но кот, не обращая на птицу никакого внимания, быстро шмыгнул в открытую дверь подъезда. Опасность миновала. Голубь осторожно подошел, клюнул первое зернышко и через мгновение, уже торопясь, стал жадно клевать, задирая голову и откладывая зерна в зоб.

Но внезапно за лапу птицы что-то дернуло, мир перевернулся в ее глазах, и в следующую секунду голубь уже бился на асфальте, теряя перья. В нашей жизни все плохое приходит тоже очень быстро. Это хорошего приходится ждать годами.

– Саня, держи его, – из-за горы ящиков сразу выскочили двое мальчишек. Один подтягивал к себе конец петли из лески, другой, расставляя руки, начал бегать вокруг бьющего крыльями голубя.

– Смотри какой… Да хватай же ты его, дурак, – звонко крикнул первый и подбежал поближе. Конец петли ослаб, голубь рванулся вверх, но с размаху ударился в подмороженное белье, развешенное на проволоке посреди двора. На чьих-то мокрых парусиновых штанах остались перышки белого пуха. Затем голубя неумело схватили, зажали ему крылья, и один из мальчишек сунул его за пазуху.

– Васька, – крикнул сверху женский голос, и где-то стукнула форточка. – Зачем птицу мучаешь, ирод?.. Быстро домой!

– Бежим, – шепнул тот, кого назвали Васькой, и мальчишки выскочили со двора. Задыхаясь, они пробежали по Кропоткинской, возле магазина готового платья, проскочили в открытые чугунные ворота и сквозными дворами выбежали на небольшой пустырь за рынком, к голубятне Матроса.

Город уже окончательно проснулся. По улице, за домами, один за другим, гудя, проехали несколько автомобилей, за забором рынка бодрым голосом что-то вещал громкоговоритель. Через пустырь, не спеша, прошли к торговым рядам две старушки в пуховых платках. Несмотря на раннюю весну, по ночам еще было холодно. В тени домов лежали серые, грязные сугробы, а лужи были покрыты толстой коркой льда, с белыми пузырями замерзшего воздуха. Зато небо было летнее – светлое, чистое, ярко-голубое. Морозная дымка растворилась, и солнце поменяло свой цвет – из пугающего, красного, на теплое, золотое.

Легенда района Костя Матрос сидел на корточках возле раскрытой голубятни и с удовольствием курил первую утреннюю папиросу. Рядом с ним стоял какой-то небритый мужчина в потертой кожаной куртке. Подталкивая друг друга, мальчишки нерешительно подошли к взрослым.

– Дядя Костя, – робко начал тот, которого звали Васькой. И, чтобы перейти к делу, полез за пазуху вязаной кофты, доставая оттуда взъерошенного голубя. Голубь сразу забил одним крылом

– Ну и чё вы мне принесли, пацаны? – снисходительно и благодушно спросил Матрос, с прищуром разглядывая друзей. Похоже, у него было хорошее настроение.

– Голубя, – немного удивленно ответил Васька, пытаясь удержать птицу в руках.

– А на кой он мне?

– Нам ребята с нашего двора говорили, что вы тому, кто голубя принесет, разрешите на велосипеде покататься, – предчувствуя неудачу, тихо сказал второй, Санька, и уже с затухающей надеждой посмотрел на голубятника.

– А… Так то за настоящую, породистую птицу, – усмехнулся Матрос. Незнакомый мужчина тоже усмехнулся, правда, только губами. – Вон туда посмотрите, – Матрос показал дымящейся папиросой куда-то вверх.

Мальчишки, как по команде, задрали головы. Высоко-высоко в синеве неба виделись чуть заметные черные точки. Казалось, они совсем не двигались.

– Вот это голуби. Курские – порода такая. Целый день так будут стоять над голубятней, пока корм не посыплешь. А у вас обычный сизарь. Цена – копейка. Дай-ка сюда… – Матрос достал из широких штанов складной нож, оттянул поджатую розовую лапу и осторожно перерезал узелок петли. Васька мгновенно разжал пальцы, голубь с шумом взлетел и исчез за домами.

Говорить больше было не о чем. Матрос курил, щурясь на ярком солнце. Незнакомый мужчина равнодушно смотрел в сторону. Не сговариваясь, мальчишки еще раз посмотрели в небо, на загадочных курских, повернулись и побрели к дому. Настроение было испорчено.

– Эй, пацаны! – вдруг раздался позади голос Матроса. – Ладно. Приходите завтра с утра. Так и быть, дам немного покататься.

– Честное слово? – выдохнул Васька.

– Честное слово, – серьезно подтвердил голубятник.

В детстве эмоции еще исполнены свежести, а не затерты, как в зрелые годы. В надежде еще нет сомнений, а обычные обещания, которые взрослые раздают налево и направо, кажутся уже исполненными.

Сашка вдруг возле самого дома резко остановился и растерянно посмотрел на товарища.

– Как же мы завтра утром придем? В понедельник?.. Школа же…

– Плевать, – коротко ответил Васька. В отличие от друга он не забыл о школе и уже принял решение.

– Родители узнают… И в школе… – Саша представил растерянное лицо мамы. – Влетит нам…

Васька насмешливо посмотрел на приятеля.

– Может, ты девочка Оля? Может, тебе бантик повязать?

Саша мгновенно покрылся румянцем.

– Это ты девочка Оля, – тихо начал он, сжимая кулаки. Но Васька, не слушая, открыл обитую ватином дверь и исчез в темноте подъезда. Настроение было снова испорчено, на этот раз безнадежно.

* * *

На Кропоткинской, в сером двухэтажном доме, вверх по деревянной лестнице, направо, за белой филенчатой дверью, в отдельной квартире номер пять, воскресное утро началось с уборки.

Вера, – так звали хозяйку, распахнула светлые кремовые шторы, впуская в квартиру яркий солнечный свет. Затем она смахнула несуществующую пыль с такого же кремового, в рюшках, абажура над обеденным столом и открыла стеклянные дверцы шкафа с книгами. Отражаясь от стекла, на черной полировке пианино и лаковой поверхности старенькой мебели, обитой зеленым плюшем, весело заиграли солнечные блики.

Повязав косынку, женщина тщательно протерла влажной тряпкой корешки старых книг, помнивших на своих страницах прикосновения нескольких поколений предков, полила цветы, переставила фарфоровых слоников, символ семейного счастья, на другую полку и постелила на круглый обеденный стол белую накрахмаленную скатерть. Затем пришла очередь буфета.

Вся обстановка квартиры, кроме матовых слоников, осталась Вере от родителей. Здесь, среди еще не протертого темно-зеленого плюша, когда-то бегала Вера ребенком; здесь она, счастливая, измазанная шоколадом, играла на пианино для гостей отца. Ноги еще не доставали до педалей, на голове белел бант, и клавиши на пианино тоже были снежно-белыми, а не желтыми, как теперь. Отсюда, бросив университет, ушел добровольцем на германский фронт упрямый брат, и отец мрачнел, когда подолгу не получал от него письма. Вот здесь, на этом, уже выцветшем, диване умирала мама, и на этом же диване, Вера, не помня себя от страха, тужась, рожала сына. Светлые кремовые шторы закрывали и защищали ее от внешнего мира, а за окном, в переулках, стреляли, и бегал от нее к окну бледный муж.

Вся ее жизнь и жизнь любимых людей была прочно связана с памятью об этой квартире, предметы которой имели почти сакральное значение. Иногда Вере казалось, что, когда она умрет и попадет на небо, отец и мама встретят ее точно в таких же комнатах – с зеленым плюшем, абажуром над столом и старым потемневшим буфетом. Человеку всегда хочется вернуться туда, где ему когда-то бывало хорошо, а по-настоящему хорошо многие ощущают себя только в детстве.

Когда на скатерти были расставлены тарелки с гроздьями синего винограда по краям, из соседней комнаты донесся скрип кровати, легкое покашливание и шлепки босых ног по полу.

– Вер… А где Санька?

– Не знаю, – не оборачиваясь от стола, крикнула в ответ Вера. – Проснулась, а его уже нет. Наверное, во дворе, с ребятами.

– Не спится ему… – из спальни, потягиваясь, вышел голый по пояс, высокий, худощавый мужчина – один из двух самых любимых людей Веры на земле. Мужчина босыми ногами прошел к окну и посмотрел на яркое солнце. Затем набрал в кувшин холодную воду, взял мыло и склонился над раковиной.

– Польешь?..

Алексей Измайлов, тридцатипятилетний мужчина с серыми, живыми глазами, венчанный муж Веры и отец Саньки считался врачом без места. В юности он не успел прослушать полный курс медицинского факультета. Да этого в те годы никто и не требовал: диплом не спрашивали, когда нужно было лечить людей, которых косил тиф, и с фронта постоянно пребывали эшелоны с ранеными. Потом все как-то в стране утряслось, новая власть пустила корни, и Алексея тихо уволили из железнодорожной больницы, ссылаясь на неблагонадежное происхождение. В другие больницы его тоже не брали.

Каждый день с утра Измайлов одевал единственный, наутюженный темно-серый костюм и бегал по разным учреждениям, собирая бесконечные справки с синими печатями, а по вечерам пытался заниматься частной практикой.

Существует два типа мужей. Первый: человек меняется в лице, когда слышит, что у жены срезали на рынке кошелек с последними деньгами и талонами, вскакивает с дивана и начинает кричать, не обращая внимания на детей: «Как ты могла быть такой невнимательной, разява! Сколько раз я тебя предупреждал, сколько говорил – не открывай при людях сумочку, держи ее в руках, смотри по сторонам… Как о стенку горох…» – Главное для таких мужей, даже не кошелек, а осознание собственной правоты и поиск виновного. Главное для них – лишний раз подчеркнуть свое «Я». Такие мужья постоянно живут в прошлом. Они ничего не забывают, по любому поводу вытаскивают на свет чужие ошибки и, чуть что, – тыкают ими в лицо.

Второй тип другой.

Глядя на расстроенную жену, он, прекрасно понимая, что завтра им нечего будет есть и надо идти закладывать в ломбард единственный темно-серый костюм, – а ему назначено…, последняя подпись…; обнимет ее за плечи и скажет – Вер… ты, главное, не волнуйся, не переживай… Черт с ним, с кошельком, проживем, как-нибудь справимся. Руки есть, голова есть, а значит – все будет хорошо… Такие мужья не смотрят назад; неудачи были и будут, – ну что тут поделаешь, а жить надо, и жить надо без страха и слез… Алексей Измайлов являл собою второй тип. Впрочем, этот тип Вера с него же и списала.

Входная дверь хлопнула, в тесной прихожей что-то упало, и в комнату, собирая семью в одно целое, забежал красный, растрепанный Санька.

– Быстро мыть руки и за стол, – скомандовала Вера.

Через пять минут на накрахмаленной скатерти стояла эмалированная кастрюля с разваристой гречневой кашей, масленка с бело-желтым куском свежего коровьего масла и лежал аккуратно нарезанный хлеб. На примусе медленно закипал чайник.

– Ну и где ты был? – с подозрением спросила мама, раскладывая по тарелкам кашу.

– Мы с Васей дяде Матросу голубя носили, – честно признался Санька.

– Какого голубя?.. Не болтай ногами… Какому матросу? – не поняла Вера и посмотрела на мужа.

– Слышал, – кивнул Алексей, намазывая масло на толстый кусок хлеба. – Голубятня возле рынка. Друг детей… Слушай, Санька, не стоит тебе больше к нему ходить. Говорят, он мальчишек воровать учит…

– Саша! – всерьез заволновалась Вера. – Не смей больше туда показываться. Обещаешь?!

– Угу, – с полным ртом, обжигаясь горячей кашей, пообещал сын.

– Леша… – продолжала волноваться Вера, – может, ты поговоришь с этим Матросом…

Когда пришло время пить чай и Вера поставила на стол чашки и прозрачную сахарницу с кусками желтого сахара, Алексей как бы невзначай сообщил жене:

– Знаешь, мне, кажется, нашли место в госпитале. Вчера заходил к Бродовичам, у Семена Семеновича колени распухли. Он намекнул, что мой вопрос могут решить положительно. Ставка, правда, маленькая, зато карточки…

– Ой, Леша, – обрадовалась Вера, на время забыв о непонятных матросах.

В последние годы пятилетки, после явных успехов в экономике, государство начало вести решительную борьбу с любыми формами частного заработка. НЭП угасал. Еще сохранялась карточная система, но карточки распределялись только по коллективам рабочих и служащих. Деньги не имели своей обычной власти, прилавки коммерческих магазинов стояли почти пустыми, и цены там были в пять-шесть раз выше, чем в государственных, – где отпускали только по карточкам. Семейный бюджет Измайловых состоял из скромных подношений больных, да денег за преподавание редких уроков музыки, которые Вера иногда давала на дому. Постоянных заработков не существовало, и место в госпитале означало для супругов слишком многое.

– И еще… Санька, отнеси-ка на кухню посуду, помоги матери. Еще… – тихо повторил Алексей, когда сын, сопя, собрал со стола чашки с зелеными виноградными листьями и исчез на кухне. – Семен Семенович мне шепнул, что дело Промпартии будут пересматривать.

Вера замерла. По этому нашумевшему делу о вредительстве полгода назад в Москве арестовали ее старшего брата. Брат Миша после фронта и ранения экстерном закончил университет, защитился, принял советскую власть и перед последними событиями читал лекции в Теплотехническом институте. Тема ареста между супругами никогда не обсуждалась. Муж жалел Веру, а Вера мужа. Миша мог быть кем угодно, но он – родная кровь, последний осколок дружной семьи, ее тень. Вера любила его. Когда Леша и Санька засыпали, она по ночам шептала в подушку молитвы.

– Как думаешь, – на переносице Веры обозначилась глубокая морщина, – его отпустят?

– Не знаю… Семен Семенович говорил, что, не разобравшись, многих невинных забрали. Давай надеяться, – уверенно ответил муж.

…Слова, слова… Они могут придать нашему восприятию жизни любые оттенки. Слово может вдохнуть в нас надежду и мир нам будет казаться уже иным. Сказал Семеныч приятное – откуда ему знать правду о будущем; муж, чтобы порадовать, повторил, и иголка где-то в сердце на время перестала быть такой острой. Все понятно, но кто знает… А вдруг?

На полу кухни что-то стукнуло и зазвенело.

– Новая чашка, – обомлела Вера. Воскресное утро заканчивалось, наступала суета нового весеннего дня.

* * *

Недалеко от серого двухэтажного дома когда-то находилось старое кладбище, а рядом, зеленея куполами, стояла старая церковь. На ступеньках церкви днем и ночью, протягивая руку, сидел нищий, Федька Комар. Он походил на блаженного: не имел крыши над головой ради лицезрения в небе самой короткой дороги к Богу. Но однажды, как-то вечером, когда народ и священники уже разошлись, Федька увидел, как к храму, задыхаясь, бежит какой-то человек с грязным, тяжелым мешком в руках. Не добегая с десяток метров до церкви, человек вдруг побледнел, уронил мешок, схватился за сердце и упал, загребая дорожную пыль руками. Удивленный Федька подошел поближе.

– Здесь золото… Мой грех, цена крови… Отдай настоятелю, пусть помолится, пусть построит часовню… – прохрипел человек. Через мгновение он еще раз дернулся, глаза его закатились, и он умер.

Федька обернулся туда-сюда – никого. Схватил мешок и побежал подальше от храма. Легенда говорит, что, прибавив к чужому греху свой собственный, он погиб в ту же ночь. Провалился в какую-то старую могилу, когда прятал золото. С тех пор этот район называют Комаровкой…

Мелькали годы, исчезла старая церковь. Город строился, расширялся, расползался огромным пятном среди полей и перелесков. Усадьбы помещиков и маентки польской шляхты, поглощенные ненасытным городом, давали названия новым районам. На месте зеленых огородов вырастали высокие дома. Постепенно Комаровка с окраины переместилась незаметно ближе к центру.

С незапамятных времен город как-то сумел совместить в себе сразу три культуры – русскую православную, еврейскую и европейскую католическую. Белые церкви мирно уживались с мрачными средневековыми костелами; по воскресеньям на Романовской шумели многолюдные еврейские свадьбы и доносились из украшенных цветами домов протяжно-грустные напевы далекой Палестины. А рядом, в Верхнем городе, в готическом храме с цветными витражами, читал литию священник-доминиканец, и стоял, опустив лицо, в окружении монахов мрачный магистр с кроваво-красным рубином на холеной матовой руке.

В разное время разные люди управляли городом, но город, казалось, не замечал над собой никакой власти. Все так же гудели в пьяных скандалах и драках рабочие окраины; все так же размашисто крестились на золотые купола Петро-Павловского собора мужики и бабы в пестрых платках. Разносчики торговали леденцами и пряниками, а на перекрестке Романовской и Немиги, при любой власти сидел вечный, загорелый сапожник и прибивал подметки к башмакам голландской кожи.

Так бы, позевывая и почесываясь, продремал бы город до второго пришествия, если бы кто-то не решил изменить привычный мировой порядок. Забелели на стенах домов манифесты о войне и приказы по мобилизации. Рядом в Европе стали рваться снаряды. Дальше начало твориться что-то совсем непонятное.

Какие-то решительные люди в коротких пальто, с ярко-красными, как перстень магистра, повязками на рукавах, заклеили выцветшие царские манифесты листовками и воззваниями. Окраины неожиданно протрезвели, зашумели бесконечные митинги, встали заводы, опустели рынки. Город погрузился во тьму. Как будто гигантская рука сжала и скомкала привычный мир; все, что раньше считалось незыблемым, оказалось хрупким, ненастоящим, иллюзорным. Киты, на которых покоилась земная твердь, вдруг зашевелились и поплыли в разные стороны.

Загрохотали в двери тяжелые винтовочные приклады. Ходили по квартирам, сдергивая занавески, серые солдатские шинели и стоптанные сапоги, оставляя на желтом паркете уличную грязь и талый снег. От махорочного перегара, от чужих взглядов, голосов и рук, от сброшенных на пол книг, от вывернутых комодов родная, уютная квартира мгновенно становилась чужой. Хозяев били прикладами, затем в одном белье вытаскивали на улицу, в метель. Многих больше никто никогда не видел. А в комнаты вселялся с гармоникой взвод революционной красной армии. Замело, задуло с севера, закапала на снег человеческая кровь.