Текст книги "Чудовище должно умереть. Личная рана"

Автор книги: Николас Блейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Значит, остается Этель Рэттери. Ужасная, страшная женщина, но убила ли она своего сына? И если, как я думаю, она это сделала, будет ли возможность это доказать? Смерть Джорджа – типичный случай эгоистического произвола, который свойствен Этель Рэттери. С ее стороны не было ни единой попытки сбить следствие со следа – хотя наверняка в этом не было необходимости, поскольку она знала, что все подозрения падут на Кернса. Она не пыталась создать себе алиби на субботний день, когда в бутылку был подмешан яд. Она просто отравила лекарство и сидела на своей толстой заднице, пока Джордж его пил. А затем заявила Блаунту, что дело должно быть представлено как несчастный случай. „Всевышний вседержитель и судья“ – вот роль, которую она играет. Здесь налицо вызывающее отсутствие тонкости в совершении отравления Джорджа, что так сочетается с характером Этель Рэттери. Но достаточно ли это веский мотив? Когда дошло до дела, стала бы она действовать в согласии с собственным изречением „Убийство не есть преступление, когда на карту поставлена честь“? Может, мне лучше добыть побольше сведений от старого Шривенхема или какого-нибудь его друга, чтобы решить этот вопрос. А тем временем…»

Найджел устало вздохнул. Он перечитал написанное, сморщился и поднес спичку к бумаге. Старинные часы в холле глухо застонали и, астматически задыхаясь, отсчитали полночь. Найджел взял папку, в которой лежала копия дневника Кернса. Что-то привлекло его внимание на странице, которая раскрылась. Все его тело сразу напряглось, утомленный ум приободрился. Он начал листать страницы в поисках подтверждения своей догадки. В голове у него стала оформляться необычайная мысль – настолько логичный, точный и убедительный ее рисунок, что он не мог в это поверить: все было слишком похоже на ситуацию, когда человек записывает на грани сна одно из замечательных стихотворений, но, посмотрев на него снова в беспощадном свете утра, вдруг обнаруживает его обыденность, бессмысленность или ненормальность. Найджел решил оставить все до утра; сейчас он был не в состоянии проверять истинность своей догадки; внутри у него все сжималось от ее жестокого смысла. Зевнув, он встал, сунул папку под мышку и направился к двери гостиной.

Он выключил свет и открыл дверь. В коридоре было тихо и пусто. Найджел побрел через коридор к выключателю на противоположной стене, нащупывая рукой дорогу к входной двери. «Интересно, спит ли Джорджия?» – подумал он. И в этот момент в темноте послышался свистящий звук, и что-то ударило его сбоку по голове…

Темнота. Черная бархатная завеса, на фоне которой вспыхивают, танцуют, мелькают и исчезают болезненные вспышки света: фейерверк. Он наблюдал за ним без любопытства, он хотел, чтобы эти огни перестали мелькать и вращаться, чтобы он мог отдернуть черный занавес и они бы исчезли. Наконец огни перестали бешено вращаться. Но черный бархатный занавес остался. Теперь он мог пройти вперед и поднять занавес, только сначала ему нужно снять эту тяжелую доску, которая словно привязана к его спине. А почему у него на спине эта доска? Наверное, он сандвичмен. На какой-то момент он замер, восхищенный своим блестящим заключением. Затем начал двигаться к занавесу. В то же мгновение ослепительная боль пронзила ему голову, и сверкающие болевые пятна снова понеслись вокруг в бешеной пляске. Он дал им дотанцевать до конца. Когда они затихли, он позволил своему мозгу осторожно начать работать: нужно только внезапно отдернуть защелку, и все чертово приспособление рассыплется на части.

«Я не могу двинуться к этому красивому черному бархатному занавесу, потому что… потому что… потому что я не стою на ногах и эта доска, прицепленная к моей спине, вовсе не доска, а пол. Но никто не мог прикрепить меня к полу. Да, это очень разумное утверждение, если можно так выразиться. Я лежу на полу. Лежу на полу. Хорошо. Почему я лежу на полу? Потому что… потому что… – сейчас я вспомню… – что-то выскочило из-за этого черного занавеса и стукнуло меня. Очень сильно стукнуло. Шутка. В таком случае я мертв. Проблема, как это называть, уже решена. Проблема выживания… Жизнь после смерти. Я мертв, но сознаю свое существование. Cogito ergo sum. [3]Следовательно, я выжил. Я один из огромного большинства. Но так ли это? Возможно, я не умер. Не может же мертвец так страдать от этой проклятой головной боли: мы так не договаривались. Значит, я жив. Я доказал это путем неоспо… безусло… черт с ним, путем логики. Так, хорошо».

Найджел дотронулся рукой до головы. Больно. Кровь. Очень медленно он встал на ноги, нащупал дорогу к стене и включил свет. На какой-то момент яркий свет ослепил его. Когда он смог снова открыть глаза, он осмотрел холл. Он был пуст. Пуст, за исключением старой клюшки для гольфа и копии черновика, что валялись на полу. Найджел почувствовал, что замерзает: его рубашка была расстегнута; он застегнул ее, с трудом нагнулся, чтобы подобрать клюшку и дневник, и стал карабкаться с ними по лестнице вверх.

Джорджия сонно поглядела на него с кровати.

– Привет, дорогой. Ты что, играл в гольф? – спросила она.

– Вообще-то нет. Какой-то парень ударил меня вот этим… То есть мы не играли ни в крикет, ни в гольф… По голове.

Найджел бессмысленно улыбнулся Джорджии и не без грации соскользнул на пол.

16

– Дорогой, ты же не собираешься вставать!

– Как раз собираюсь. Сегодня утром мне нужно съездить к старику Шривенхему.

– Ты не можешь никуда ехать с такой раной на голове.

– Рана или нет, а я должен увидеть Шривенхема. Закажи завтрак в номер. Машина будет ждать меня в десять. Если хочешь, можешь поехать со мной и следить, чтобы в горячке я не сорвал повязку.

Голос Джорджии дрогнул:

– О, дорогой мой, и подумать только, что я все время напоминала тебе постричься. А ведь тебя спасли густые волосы – и твоя твердая голова. И ты никуда не поедешь!

– Милая Джорджия, я люблю тебя еще крепче, чем когда-либо, но я встану. Вчера ночью я начал кое-что соображать… перед тем, как этот малый налетел на меня со своей клюшкой. И у меня есть ощущение, что старый Шривенхем сможет… кроме того, ничего плохого в том, что несколько часов я побуду под защитой военного, для меня не будет.

– Как… Ты же не думаешь, что на тебя снова нападут? И кто это был?

– Почем я знаю! Впрочем, нет, я не ожидаю повторения, нет… Во всяком случае, не при свете дня. Кроме того, у меня оказалась расстегнутой рубашка.

– Найджел, ты уверен, что не бредишь?

– Совершенно уверен.

Найджел сидел за завтраком, когда появился инспектор Блаунт, выглядевший чрезвычайно встревоженным.

– Ваша милая жена говорит, что вы отказываетесь лежать. Вы думаете, что вы можете…

– Разумеется, могу. От этого удара я только расцвел. Кстати, вы обнаружили на клюшке какие-либо отпечатки?

– Нет, кожа на ней слишком грубая, чтобы они сохранились. Однако кое-что странное мы обнаружили.

– Что именно?

– Французские окна в столовой оказались незапертыми, хотя официант клянется, что накануне вечером в десять запер их.

– Ну и что же здесь странного? Должен же был этот парень, который меня треснул, каким-то образом войти и выйти отсюда.

– Как он мог проникнуть внутрь, если окна были заперты? Вы предполагаете, что у него был сообщник?

– Он мог попасть сюда еще до десяти и где-нибудь затаиться, верно? Или это была женщина…

– Что ж, вполне возможно. Но как этот человек мог знать, что вы просидите здесь столько часов – пока в холле не выключат свет и он сможет незаметно напасть на вас?

– Понятно, – медленно сказал Найджел. – Понятно.

– Этот случай не играет на руку Феликсу Кернсу.

– Вы можете как-то объяснить, зачем Феликсу, который платит за услуги не очень-то дешевого детектива, нападать на него с этой клюшкой? – спросил Найджел, осматривая кусочек тоста. – Разве это не было бы тем, что так неизящно называют… гадить себе же в гнездо?

– Ну возможно – имейте в виду, это лишь предположение, – возможно, у него были причины желать, чтобы именно сейчас вы оказались недееспособным.

– Что ж, вероятно, нечто вроде этой мысли и мелькало в голове моего… противника. Я хочу сказать, он же не просто тренировался в ударах в этом холле, – поддразнил Найджел инспектора.

Но про себя думал: «Феликс был явно против моего визита к генералу Шривенхему». С лица Блаунта не сходила тревога, когда он сказал:

– Но не это по-настоящему странно. Представьте, мистер Стрэнджвейс, мы нашли отпечатки пальцев на ключе и на внутренней стороне ручки французского окна, а также снаружи на ручке и на стекле. Как будто кто-то закрывал ее, придерживая одной рукой за стекло, а другой – за ручку.

– Ничего необычного в этом не вижу.

– Подождите! Эти отпечатки не принадлежат никому из штата отеля, а также ни одному человеку, до сих пор связанному с нашим случаем. Кроме того, сейчас в гостинице нет других постояльцев, кроме вас.

Найджел резко сел прямо, отчего у него сразу заболела голова.

– Следовательно, это не мог быть Феликс.

– Именно в этом и загадка. Кернс мог сбить вас с ног, а потом отпереть окно – используя платок, когда поворачивал ключ, – чтобы мы подумали, что на вас напал кто-то неизвестный. Но кто же тогда оставил эти отпечатки на внешней стороне окна?

– Это уж слишком, – простонал Найджел. – Втягивать загадочного незнакомца в дело именно тогда, когда только что… Ладно, предоставляю это вам. Это займет вас, пока я буду беседовать с генералом Шривенхемом…

Через полчаса Найджел и Джорджия усаживались на заднем сиденье нанятого автомобиля. И как раз в эту минуту горничная, задержавшаяся со своей уборкой из-за расследования, которое инспектор Блаунт учинил в гостинице с раннего утра, вошла в спальню Фила Рэттери…

Около одиннадцати их машина остановилась у дома генерала Шривенхема. Парадная дверь была распахнута, и Найджел с женой вошли в просторный холл, стены и пол которого были покрыты тигровыми шкурами и различными другими охотничьими трофеями. Даже бывалая Джорджия слегка содрогнулась, увидев вокруг грозные оскаленные клыки.

– Как ты думаешь, кто-то из слуг по утрам чистит им зубы? – пытаясь приободриться, шутливо спросила она Найджела.

– Более чем вероятно. У меня в глазах слепит: они погибли молодыми.

В это мгновение горничная открыла дверь слева: оттуда донеслись нежные, звенящие звуки клавикорда, кто-то не очень умело играл Баха, Прелюдию си-мажор. Изящные, высокие ноты, казалось, тонули в беззвучном рыке всех тигров, собравшихся в холле. Прелюдия оборвалась на долгой, жалостно дрожащей ноте, и невидимый исполнитель тут же перешел к старательному исполнению фуги. Джорджия и Найджел застыли на месте, очарованные. Наконец музыка замерла: они услышали мужской голос, спрашивавший:

– Кто? Что? Так почему же вы их не пригласили? Нельзя же заставлять людей торчать в коридоре!

И в дверях появился старый джентльмен, облаченный в бриджи, широкую куртку с поясом и в твидовой шляпе. Он мягко улыбнулся им поблекшими голубыми глазами.

– Восхищаетесь моими трофеями?

– Да, а также музыкой, – сказал Найджел. – Эта прелюдия самая прелестная, не так ли?

– Рад это слышать. Я тоже так считаю, а впрочем, я отнюдь не музыкант, нет… Собственно, я только учусь играть. Купил этот инструмент несколько месяцев назад. Клавикорды. Изумительный инструмент. Музыка, под которую, наверное, танцуют феи. В духе Ариэля, понимаете. Как, вы сказали, ваше имя?

– Стрэнджвейс, Найджел Стрэнджвейс. А это моя жена.

Генерал поздоровался с ними за руку, окинув Джорджию заметно игривым взглядом. Джорджия улыбнулась ему, подавив сильное желание спросить у этого очаровательного старого джентльмена, всегда ли он надевает эту шляпу, когда играет Баха: она кажется ей самым подходящим головным убором.

– У нас имеется рекомендательное письмо от Фрэнка Кернса.

– От Кернса? Ах да. Бедный парень, его маленького сына задавили, вы знаете. Он погиб. Ужасная трагедия. Скажите, а он, случайно, не потерял рассудок?

– Нет, а почему вы спрашиваете?

– На днях со мной случилась необыкновенная история. Невероятная! В Челтенхеме. Каждый четверг я езжу туда выпить чаю у Баннера. Хожу в кино, а потом пью чай: у Баннера самые лучшие шоколадные кексы в Англии, вам обязательно нужно их попробовать. Я ими просто объедаюсь. Да, так вот, я вошел в кафе и мог поклясться, что в углу сидел Кернс. Парень невысокого роста, с бородой. Кернс уехал из деревни пару месяцев назад, но, мне кажется, он начал отпускать бороду еще до отъезда. Сам я не люблю бороды. Знаю, их носят на флоте, но наш флот не выигрывал сражений со времен Трафальгара. Не знаю, что с ними случилось, посмотрите, что сейчас делается в Средиземном море. Да, так о чем я? Ах да, Кернс! Ну, этот парень, которого я принял за Кернса, – я направился к нему, чтобы поговорить, но он шарахнулся в сторону как ошпаренный, он и другой парень, который сидел с ним вместе, здоровый такой мужчина с усами, на мой взгляд, немного грубоватый. Я хочу сказать, Кернс – или парень, которого я считал Кернсом, – бросился прочь, как заяц, и потащил за собой этого парня, грубияна. Я окликнул его по имени, но он не обратил на меня никакого внимания, тогда я сказал себе, что этот парень не может быть Кернсом. А потом я подумал, может, это был Кернс, только он потерял память вроде этих ребят из фильмов, где с ними происходят всякие катастрофы… Вот почему я и спросил вас, не потерял ли Кернс рассудок. Он всегда был немного чудаковатым, Кернс, но не могу понять, что у него общего с тем хамом у Баннера, если он в здравом уме.

– Вы не помните, какого это было числа и месяца?

– Дайте подумать… Это было неделю… – Генерал сверился с карманным дневничком. – Да, пожалуйста, двенадцатого августа.

Найджел обещал Феликсу, что во время беседы с генералом не будет затрагивать дело Рэттери, но генерал, сам того не подозревая, угодил в самую гущу событий. Пока же Найджел почувствовал желание расслабиться в этой очаровательной атмосфере, напоминающей сказочный мир Алисы в Стране чудес, где отставной воин играет на клавикордах и принимает как самое естественное явление в мире прибытие незнакомца с перевязанной головой и его хорошенькой жены. Тем временем генерал Шривенхем уже углубился в увлекательную беседу с Джорджией о жизни птиц на равнинах Северной Бирмы. Найджел откинулся на спинку стула, пытаясь втиснуть в свой экспериментальный рисунок преступления странный эпизод, приключившийся с генералом в чайной Баннера. Ход его размышлений был прерван словами генерала:

– Я вижу, ваш муж недавно участвовал в войне.

– Да, – сказал Найджел, осторожно ощупывая свою повязку. – Фактически меня треснул по голове клюшкой для гольфа какой-то парень.

– Клюшкой для гольфа? Что ж, меня это не удивляет. В наше время игра в гольф стала отвратительно жестокой. Да она и не очень-то походит на игру: бить по неподвижному мячу – все равно что целиться в сидящую птицу, а это вовсе не джентльменское дело. Посмотрите на шотландцев – они придают ей большое значение – самая нецивилизованная раса в Европе: ни искусства, ни музыки, ни поэзии, исключая, конечно, Бернса, и посмотрите на их представления о еде – овечья или телячья требуха, заправленная мукой, и эдинбургская карамель. Скажите мне, что ест нация, и я скажу, что у них за душа. Поло – это дело другое. Я и сам в него играл в Индии. Поло! Гольф это то же поло, только у него отняли все трудности и азарт: прозаичный вариант поло, парафраз на тему поло, типично шотландская манера, сводящая все до своего прозаического уровня, – для этого им пришлось переложить даже псалмы. Ужасно. Вандалы, варвары! Уверен, у этого типа, который угостил вас клюшкой по голове, в жилах течет шотландская кровь. Правда, у них отличная армия. Это почти все, на что они годятся.

Найджел неохотно прервал запальчивую речь генерала и объяснил причины своего визита. Он имеет отношение к расследованию убийства Рэттери и хотел бы узнать побольше об истории этой семьи. Отец погибшего служил в армии – Сирил Рэттери, погиб на войне в Южной Африке. Не может ли генерал Шривенхем направить его к кому-либо, кто мог знать Сирила Рэттери?

– Рэттери?! Милостивый боже, так это он! Когда я прочитал об этом в газетах, я подумал, не имеет ли этот убитый отношения к Сирилу Рэттери. Значит, это его сын? Что ж, неудивительно. В этой семье плохая кровь. Слушайте, давайте выпьем шерри, и я расскажу вам, что мне об этом известно. Да нет, никакого беспокойства: я сам всегда в это время дня выпиваю бокал шерри и закусываю бисквитом.

Генерал поспешил выйти и вскоре вернулся с графином шерри и с тарелкой, полной бисквитов. Обеспечив всех угощением, он начал свой рассказ, с явным удовольствием предаваясь воспоминаниям.

– Видите ли, с этим Сирилом Рэттери был связан крупный скандал. Удивляюсь, что газеты не вытащили его опять наружу, должно быть, его вовремя как следует замяли. Первую стадию войны он прошел с отвагой, но, когда мы стали одолевать противника, он сломался. Эти ребята, которые всегда сохраняют такой высокомерный вид, знаете, – испуганные до смерти, собственно, как и мы все, только они не признаются в этом даже самим себе, – а потом однажды все внезапно взрывается. Я встречался с ним раза два, в самом начале, когда буры учили нас воевать: потрясающие ребята, эти буры. Имейте в виду, я всего только старый вояка, но я способен разглядеть необыкновенного человека. Сирил Рэттери был слишком порядочным человеком для армии, ему бы стать поэтом, но даже тогда он меня поразил этим… как это сейчас называют?.. своей неуравновешенностью, неврастенией. Да, он был неврастеником и при этом слишком совестливым. Кернс тоже такой, но это так, к слову. Решающий момент наступил, когда Сирила направили командовать отрядом, который должен был сжечь несколько деревень. Не знаю всех подробностей, но, видимо, в первой деревне, к которой они подошли, жители не успели вовремя сбежать. Они оказали сопротивление, и двое или трое солдат Рэттери были убиты. Остальные разъярились, и, когда одолели противника, они подожгли дома, не особенно интересуясь тем, остался ли в них кто из жителей. Оказывается, в одном из жилищ была женщина, которая осталась из-за больного ребенка. Они сгорели живьем, и мать и ребенок. Конечно, на войне такие случаи происходят то и дело: мне и самому это противно, такой ужас! В наше время вы бомбите мирных жителей походя – я рад, что уже слишком стар, чтобы участвовать в такой гадости. Так вот, так или иначе, но это добило Сирила Рэттери. Он заставил свой отряд сразу вернуться, отказавшись уничтожать остальные деревни. Конечно, ему вменили неисполнение приказа. За это он был наказан: разжалован. Это означало для бедняги конец.

– Но из рассказа старой миссис Рэттери у меня создалось впечатление, что ее муж погиб в бою.

– Ничего подобного. После этого инцидента в деревне и разжалования – а он был опытным офицером – при его состоянии, которое, видимо, все ухудшалось в течение боевых действий, он просто сошел с ума. Думаю, через несколько лет скончался где-нибудь в сумасшедшем доме.

Они еще немного побеседовали. Затем Найджел и Джорджия неохотно расстались с очаровательным хозяином и сели в машину. На обратном пути, проезжая по невысоким пологим холмам Котсуолдса, Найджел хранил полное молчание. Теперь он все понимал, и ему стало мерзко и противно: он готов был попросить водителя отвезти их прямо в Лондон, подальше от этого печального и проклятого случая, но теперь уже было слишком поздно.

Они вернулись в Сивернбридж и подкатили по гравийной дорожке к «Рыболову». Вокруг обычно тихой гостиницы наблюдалось странное оживление. Полисмен у входа, кучка людей, толпившихся на лужайке. Когда их машина приблизилась, от этой маленькой группки отделилась женская фигура и побежала навстречу им. Это была Лена Лаусон, чьи светло-пепельные волосы разметались на бегу, а глаза тревожно расширились.

– Слава богу, вы вернулись! – воскликнула она.

– Что случилось? – спросил Найджел. – Феликс…

– Это Фил. Он исчез!

Часть четвертая
ВИНА ОПРЕДЕЛЕНА

Инспектор Блаунт просил передать Найджелу, чтобы он пришел к нему в полицейский участок, как только вернется. Направляясь туда в машине, Найджел раздумывал над исчезновением Фила, складывая вместе неразборчивую информацию, полученную от Лены и Феликса. Из-за суматохи после нападения на Найджела накануне вечером никто не заметил, что Фил не появился к завтраку. Феликс решил, что он уже успел позавтракать, Джорджия была слишком занята, ухаживая за Найджелом, официант в гостинице подумал, что мальчик пошел завтракать домой к матери. Поэтому, только когда в десять часов горничная вошла в его спальню и увидела, что его постель не тронута, все поняли, что он исчез. Она же обнаружила на бюро конверт, адресованный инспектору Блаунту. Что находилось в конверте, Блаунт пока не знал, но Найджел подумал, что он может предположить это с большой степенью точности.

Феликс Кернс едва не потерял рассудок от тревоги. Никогда еще Найджелу не было его так жалко. Он хотел бы разделить с ним приближавшуюся трагедию, но понимал, что теперь это невозможно: все сдвинулось с места, и у него было столько же шансов предотвратить это, сколько возможности остановить сход лавины. Трагедия началась, когда Джордж Рэттери сбил Мартина Кернса в той деревне, можно даже сказать, она началась раньше, чем родился Фил Рэттери. Эти недавние события были ее кризисом. Теперь оставался только эпилог. Но эпилог будет долгим и мучительным: он будет длиться все то время, которое отпущено судьбой на жизнь Феликса Кернса, Вайолет, Лены и Фила.

Инспектор Блаунт, которого Найджел застал в участке, хранил вид затаенного торжества. Он сообщил Найджелу о мерах, предпринятых для розыска мальчика: ведется наблюдение за железнодорожными и автобусными станциями, вся дорожная полиция предупреждена, расспрашиваются водители грузовиков. Дело только во времени.

– Хотя, – серьезно добавил он, – это может превратиться в вопрос прочесывания реки.

– О господи! Неужели вы думаете, что он мог на это пойти?

Инспектор пожал плечами. Их молчание начало тяготить Найджела, и с некоторой горячностью он сказал:

– Это просто очередной благородный жест Фила. Именно так. Видите ли, когда вчера мы с вами расхаживали по лужайке, мне показалось, что я заметил в кустах какое-то движение. Должно быть, это был Фил. Он слышал, как вы говорили, что собираетесь арестовать Феликса. Мальчик так страстно предан Феликсу: он определенно подумал, что, убежав, отвлечет на себя подозрение. Вот о чем он думал.

Блаунт посмотрел на него, мрачно покачав головой:

– Хотелось бы мне, чтобы и я так думал. Но теперь в этом нет смысла. Я знаю, это Фил отравил Джорджа Рэттери. Бедный мальчуган!

Найджел хотел что-то сказать, но инспектор продолжал:

– Вы сами сказали, что разгадка этого преступления находится где-то в дневнике мистера Кернса. Я снова перечитал его вчера вечером, и у меня забрезжила идея. То, что произошло, только подтверждает ее. Расскажу по порядку, как все приходило мне в голову. Во-первых, Фил отчаянно расстраивался из-за обращения отца с матерью: Джордж Рэттери издевался над ней и даже колотил. Как-то раз Фил пожаловался на это мистеру Кернсу, но тот, естественно, ничем не мог помочь. Теперь припомните тот обед, который Кернс упоминает в своем дневнике. Они говорили о праве на убийство. Мистер Кернс сказал, что человек может быть оправдан за убийство того негодяя, который превращает жизнь окружающих в кошмар. А затем, помните, в дневнике написано, что тут с каким-то вопросом возник Фил, и мистер Кернс пишет: «Кажется, все забыли о его присутствии. Ему только недавно разрешили появляться на поздних обедах». Боюсь, мы все время забывали, что мальчик находится среди нас, я даже не снял с него отпечатков пальцев. А теперь представьте себе действие на такого впечатлительного и нервного мальчика случайного замечания Кернса относительно избавления от социального вредителя. С одной стороны, Фил, грустно размышляющий о том, как его отец обращается с матерью, и с другой – мужчина, которым Фил восхищается от всего своего измученного сердца, открыто говорит, что человек имеет право убить другого, причиняющего горе остальным. Подумайте о безоговорочном доверии Фила к Кернсу, и вы поймете, что нет ничего такого, чего бы не сделал мальчик, если это одобряется тем, кого он так преданно обожает. И помните, он обратился к Кернсу с мольбой о помощи, но его просьба не имела успеха. Вы сами несколько раз говорили, что обстановка, в которой Фил вырос, способна любого ребенка сделать душевно неуравновешенным. Вот вам мотив, и вот вам состояние его души.

– Генерал Шривенхем сегодня рассказал нам, что дед Фила – муж Этель Рэттери – скончался в доме для душевнобольных, – тихо сказал Найджел.

– Вот именно, это у него в крови. Гм… Теперь перейдем к средствам убийства. Мы знали, что мальчуган часто бывал в гараже. Этому находится подтверждение и в дневнике Кернса: он говорит, что узнал от Джорджа Рэттери, будто Фил приходит со своим духовым ружьем пострелять крыс на помойке. Тогда для него не представляло труда взять какое-то количество отравы для крыс. На прошлой неделе между Джорджем и Вайолет разыгралась необычайно жестокая сцена: Фил видел, что мать бьют, и попытался ее защитить. Эта сцена вполне, могла окончательно свести мальчика с ума – или перевернуть ему душу, называйте как хотите.

– Но вы все же против невероятного совпадения, что Фил выбрал для убийства Джорджа Рэттери тот же день, что и Кернс.

– Оно не кажется таким уж невероятным, если учесть, что прошло всего лишь два дня после той ужасной ссоры его родителей. С другой стороны, это может быть и не просто совпадением. Дневник был спрятан под доской пола в комнате Кернса. Фил часто бывал в этой комнате. В частности, там он делал уроки, а шатающаяся доска и должна была бы привлечь внимание мальчишки. А может, он уже давно о ней знал и когда-то хранил под ней свои сокровища.

– Но ведь, при том что Фил так любил Феликса, он ни за что не отравил бы своего отца в тот же самый день, когда Феликс предпринял свою попытку убийства Джорджа, таким образом слишком очевидно подставив под удар Феликса.

– Ну, вы уж слишком тонко рассуждаете, мистер Стрэнджвейс. Вспомните, мы имеем дело с ребенком. Моя версия заключается в том, что, если это не случайное совпадение, Фил обнаружил дневник Кернса, узнал, что Кернс собирается утопить Джорджа, и, когда его отец вернулся с реки живым и невредимым, сам бросил яд в тоник. Ему даже в голову не приходило, что этим он бросает подозрение на Феликса, потому что он и понятия не имел, что дневник уже обнаружен Джорджем и передан его поверенным. Я знаю все трудности, с этим связанные, поэтому в целом склонен верить, что по чистому совпадению в один и тот же день были совершены две попытки убить Джорджа Рэттери.

– Да, боюсь, все звучит вполне логично.

– Теперь перейдем к дальнейшим событиям. После обеда, когда яд начал действовать на Рэттери, Лена Лаусон входит в столовую и замечает на столе бутылку с лекарством. Она тут же приходит к заключению, что в отравлении виновен Феликс, и в панике думает только о том, как бы поскорее скрыть эту бутылку. Она придумывает вышвырнуть бутылку в окно – и видит прижавшееся к стеклу лицо Фила! Что он там делал? Если он был невиновен, но знал, что его отец заболел, он наверняка хотел бы оказать помощь, звонить доктору, принести какие-то вещи?

– Представляя себе натуру Фила, я бы сказал, что он должен был бы убежать как можно дальше, возможно, наверх в свою комнату, пытаясь выкинуть эту жуткую сцену из головы – во всяком случае, сбежать.

– Позволю себе согласиться с вами. В любом случае странно было ожидать, что он будет заглядывать в окно столовой: если только не он положил яд в эту бутылку и не хочет убедиться, что там никого нет, прежде чем вбежать и спрятать эту улику. Для маленького мальчика, понимающего, что он сделал что-то плохое, естественно попытаться спрятать доказательство своей вины. Ну а потом он сказал вам, где спрятана бутылка, и залез на крышу, чтобы ее достать.

– Почему, если он отравил лекарство и спрятал ее, чтобы защитить себя?

– Потому что Фил уже знал, что Лена рассказала вам о том, что передала бутылку ему. Теперь он не мог сделать вид, что ничего о ней не знает: он мог только уничтожить ее. И он попытался это сделать. Он швырнул ее с крыши и, когда увидел, что я собираю осколки, с яростью налетел на меня – вы заметили, как он был возбужден. Я даже подумал, не сошел ли он с ума. Теперь я понимаю – он был безумен – уже был безумен. Единственная мысль, которая билась в его несчастной безумной голове, была следующая – каким-то образом избавиться от бутылки. Понимаете, мы все время объясняли его странные поступки его преданностью Феликсу Кернсу: нам и в голову не приходило, что он пытается защитить себя самого.

Найджел откинулся назад, ощупывая повязку на голове. Это о чем-то напомнило ему.

– И как же вы связываете виновность Фила с вашим предположением, что прошлой ночью меня ударил Феликс?

– Но это был не он, это сделал мальчик. Послушайте, как я представляю себе ход событий. Мальчуган решил сбежать. После наступления полуночи он в темноте пробирается вниз по лестнице. Только он успевает спуститься, как слышит, что открывается дверь библиотеки. Он понимает, что между ним и входной дверью, через которую он собирается выйти, кто-то есть. Также он понимает, что человек, вышедший из библиотеки, скорее всего, включит свет, и тогда он будет обнаружен. Прижимаясь к стене, он случайно нащупывает клюшку для гольфа, прислоненную к ней. Он находится в полном отчаянии и напуган несчастный парнишка: он в ловушке. Он заносит клюшку вверх и слепо взмахивает ею в темноте, ударяя невидимого человека, который отделяет его от двери. Он ударил вас, и вы упали. Фил напуган тем, что совершил: он боится включить свет, боится тела, которое лежит перед дверью. Тут он вспоминает про французское окно в столовой и убегает через него. Это были его отпечатки на окне: я сличил их с оставленными отпечатками в спальне.

– Он боялся тела? – задумчиво сказал Найджел. – Убежал от него из гостиницы?

– Да, а что в этом не так?

– Ничего… ничего. Да, уверен, что он так и сделал. Я всегда буду стоять за вас, если кто-нибудь скажет, что полицейские из Скотленд-Ярда лишены воображения. Кстати, вам нужно как-нибудь встретиться с генералом Шривенхемом – вы можете заставить его изменить мнение о шотландцах.

– О Скоттах, пожалуйста.

– Нет, серьезно, Блаунт: вы прекрасно отработали свой случай или это все только теория? Ведь у вас нет ни клочка вещественного доказательства против Фила.