Текст книги "Бездна (ЛП)"

Автор книги: Николас Биндж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Он хмурится, тянет его – собираясь выбросить. На листке что-то написано, но он не испытывает никакого желания рассматривать в деталях. Это не часть обычного распорядка, а значит – не может быть важным.

И всё же, когда листок порхает в мусорный мешок, он переворачивается, и Джо мельком видит что-то похожее на математическое уравнение. Он смотрит на него – лежащее поверх пустого пакета с подписью Понедельник. Ужин  – и на мгновение кажется, будто разум у него совершенно пуст.

Или – не пуст, а переполнен.

Он не может понять разницы.

Переполненность складывается из множества вопросов, носящихся по голове: Почему в ящике с приборами математика? Как она туда попала? Что, чёрт возьми, я делаю?

Но ни один не получает ответа – и потому там же пустота. Когда он тянется к ответам – их нет: как вслепую шарить в пустой сумке в поисках потерянных ключей. Резкая боль в животе – как укол ножа – заставляет его согнуться.

Вдалеке, поначалу тихо, нарастает мягкое журчание флейтовой музыки.

Оно становится всё громче и громче – даже когда вопросы в голове растут, давят – и когда они сталкиваются, Джо шатается назад, тяжело дышит, моргает, дрожит, не в силах сосредоточиться: как и когда и почему они—

* * *

Джо садится за компьютер с обедом. Сегодня он будет работать через обеденный перерыв – из-за предстоящего слияния. Вчера он тоже работал, – но, по правде говоря, ему это нравится. Нравится быть продуктивным. Нравится чувство удовлетворения от сделанного.

Его послеобеденная задача, уже начатая, – просматривать личные дела сотрудников и ранжировать их по продуктивности. Те, кто выполнял целевые показатели, будут отмечены как кандидаты на потенциальное повышение через три-пять лет. Те, кто нет, – подвергнутся детальному анализу доходов и расходов для выяснения, являются ли они подходящими кандидатами на увольнение.

Часть работы предполагает подсчёт оплачиваемых отгулов и больничных и установление того, укладываются ли они в разумные рамки и ожидания. Для тех, кто выходит за эти рамки, порой прилагаются сопроводительные документы.

Сотрудник 28425 – вести учёт по номерам удобнее, имена так легко повторяются или пишутся с ошибкой – именно такой случай. Она взяла длительный отпуск на два месяца якобы для ухода за тяжелобольной матерью. Джо изучает дело, читает сопроводительные документы.

Разве одного месяца не было бы достаточно, чтобы устроить пожилого человека в какой-нибудь постоянный уход? Он точно не знает – приходится строить предположения. Его собственная мать—

Его собственная мать…

Ваша мать умерла, когда вы были совсем молоды, Джозеф. У вас нет воспоминаний о ней.

Ах да. Конечно.

На мгновение он пытается вспомнить, что именно с ней случилось – авария? болезнь? – и снова сталкивается с пустотой, одновременно тревожащей и странно успокаивающей.

Вы уже приняли решение по этому делу?

Да , – быстро печатает он – и отмечает сотрудника для увольнения.

День продолжается в целом без происшествий. Он заканчивает работу, заваривает чай и смотрит повтор телепередачи, которую видел тысячу раз, – наслаждаясь тёплой безопасностью привычного сюжета и персонажей.

Лишь после второй серии ему приходит в голову одна весьма странная мысль. Он сам не совсем понимает, откуда она взялась – это совсем не то, о чём он обычно думает в такое время. Пока он смотрит, как персонажи на экране ссорятся: один изменил другому, – листок из мусорного ведра пробирается на передний план сознания.

Вопросы о его происхождении давно ушли, но символы за ним. Он видит их даже сейчас, хотя взгляд скользнул по листку лишь на долю секунды. Но пока он пытается вытряхнуть их из головы, мысль о мусорном ведре и кухне ведёт к другой мысли.

Ему бы хотелось что-нибудь приготовить.

Хмурясь, он прокручивает эту идею в голове. Не в обед – конечно, времени нет. Но может, вечером, после телевизора, можно приготовить самому – вместо разогревания доставки.

Но что делать с лишней порцией из доставки? Можно заморозить, – предположил он, – но он в расписании с компанией, и нарушать его не имеет смысла. Плюс любые дополнительные ингредиенты просто пропадут зря – а если что он научился не любить, так это расточительство.

Но мысль не отпускает, пока он не оказывается на телефоне – просматривает ингредиенты для доставки на дом.

Вы проголодались, Джозеф? В кладовой есть дополнительные перекусы для таких случаев.

Знаю , – печатает он в ответ. Просто думал, что приготовить что-нибудь самому было бы довольно приятно.

Вы особенно напряжены?

Нет.

С досадой он смахивает WellBot в сторону. Ему неловко. В конце концов, WellBot – его лучший друг. Самый близкий поверенный. И всё же в наполнении корзины есть что-то глубоко удовлетворительное. Может, десерт – съесть после ужина.

Не всё он находит – в Sainsbury's нет мускатного ореха и свежей ежевики, – но можно заменить. Он сам не вполне понимает, откуда знает, как это делать. Он никогда особо не готовил – но пальцы движутся сами, как по памяти. Если закажет это на завтра – сможет сделать крошанку после ужина.

Он нажимает «Купить». Откладывает телефон, берёт пакет с подписью Вторник. Ужин , разогревает ужин и ещё часа два работает – перед тем как лечь ровно в 22:00.

Тупая боль в животе заставляет его немного поворочаться, и он готов поклясться, что на мгновение слышит вдалеке лёгкую флейтовую мелодию, – но вскоре засыпает.

* * *

Следующий день проходит настолько безмятежно – подъём, одевание, работа, обед, чай, – что когда ингредиенты прибывают к его двери, он напрочь забыл, что их заказывал. Звонит звонок, и он вздрагивает. С осторожными шагами он подходит к маленькому глазку, смотрящему в коридор снаружи, и видит нетерпеливого курьера, проверяющего часы.

– Просто оставьте на полу, – говорит он, – но слова выходят задушенными. Джо кашляет. Как давно он говорил вслух? Недели? Месяцы? Когда его распорядок остаётся ненарушенным, дни сливаются в одноцветный поток времени, который он не в силах разобрать – не может отличить один от другого. Прошли ли годы?

– Не могу, приятель. Нужна подпись. – Он постукивает по устройству в руке.

– О, эм, да. – Джо ненадолго думает отказать. За спиной зовёт его телепередача. Ужин.

– Я немного тороплюсь, – добавляет курьер, и Джо чувствует: тот старается не вздыхать слишком заметно.

Открывая дверь, он держит взгляд строго на том, что нужно сделать: взять устройство, подписать, вернуть, взять посылку. На лицо курьера Джо не смотрит – да и не хочет. Главное – сделать своё дело.

Закрыв дверь за собой, он глубоко выдыхает.

Ставит еду в сторону – весь этот обмен выбил его из колеи. Добираясь до компьютера, он садится.

Мне нехорошо , – печатает он.

Ой! Что случилось, Джозеф? Что произошло?

Пришёл курьер, и мне пришлось подписать за доставку. Но я даже не смог на него посмотреть. Сама мысль о взаимодействии с ним вызывала такую тошноту, что я едва говорил – не понимаю почему.

Он казался угрозой?

Не думаю.

Иногда нужно просто прислушиваться к телу, Джозеф. Доверяй своим инстинктам. Скорее всего, с этим человеком было что-то не так – раз тело подавало тебе столько тревожных сигналов.

Ты не думаешь, что это…  – Он останавливается. Удаляет. Пробует снова. Я боюсь, что, может быть…  – Нет. «Боюсь» – неправильное слово. Он не хочет, чтобы WellBot плохо о нём думал. Не знает, что бы тогда делал. Но пока он пытается напечатать нужное, получается только: Что если что-то не так со мной?

Читая эти слова на экране, он чувствует, как скручивает живот, – но не может их взять обратно.

Что, по-вашему, с вами может быть не так, Джозеф?

Не знаю.

Ваши показатели выше среднего. Вы хорошо спите. Хорошо едите. Вы здоровый и успешный человек. Я не могу представить, что с вами может быть что-то не так.

Тогда почему кажется, что внутри – дыра , – он не пишет этого. Не помнит, когда последний раз думал о чём-то и не делился с WellBot, – но эта мысль просто появляется – незваная – и он не может отвести от неё взгляд.

Внутри меня – дыра. Такая глубокая и тёмная, что если бы я сунул руки в грудь, они продолжали бы идти и никогда не увидели бы света. Я пустой.

Джозеф?

Он встаёт – отступает от компьютера, оглядывает комнату в поисках чего-нибудь, что отвлечёт от этого ощущения. Видит пакет с доставкой – и думает: Да. Буду готовить. Это поможет почувствовать себя лучше.

Спустя несколько минут он успокаивается.

Он не понимает, что на него нашло. Собственно, это ощущение уже почти не поймать. Вместо этого он просто очищает разум – и позволяет рукам делать своё дело, которое они делают каким-то образом сами, без подсказок. Разделочная доска. Нарезанные яблоки, молотая корица, тёртый имбирь. Поджарить орехи и остудить. Капля лимона.

Руки двигаются – разум проясняется. Тревоги рассеиваются.

Ты в порядке , – говорит он себе. Ты в порядке. Всё будет хорошо. Ты ни в ком не нуждаешься, кроме себя.

Руки втирают масло в грубую муку. Запахи яблока и корицы заполняют комнату. Тёплые чужие руки на его руках, мягко давящие. Нарезать, попробовать, перемешать. Математические символы. Формы и линии, уравнения. Бесконечный коридор.

Тебе никто не нужен.

Скоро тебе не понадобится старая мама, да?

Он резко отдёргивает руки – будто обжёгся.

Что это за чёрт?

Он смотрит на недоделанное блюдо: сковородка на плите, нарезанные фрукты, мука.

Что-то было… что-то он…

Джо разворачивается, держа руки перед собой – будто они в крови. Квартира кажется серее – цвета приглушены. Бросает взгляд на окна – не зашло ли солнце за тучи. И тут видит это.

Дверь.

Справа от входной двери.

Этой двери он никогда раньше не видел.

Не увидишь, если не знаешь, что она там есть , – шепчет голос у него в голове. Голос, который он узнаёт, но не может поместить. Женщина – его мать? Нет, у него нет воспоминаний о ней. Она умерла, когда он был маленьким. Так что же происходит?

Шаг за осторожным шагом он приближается к новой двери – руки по-прежнему подняты. Компьютер пингует. Телефон гневно вибрирует. Он слышит нарастающую флейтовую музыку – но игнорирует и её тоже. Дверь перед ним – он её видит, и ничто не отвлечёт его от неё.

Больше голосов.

Пообещай мне, что не забудешь. Обещай мне!

Но что не забудешь? Что он забыл? От чего отказался?

Рука на ручке. Он поворачивает её – и дверь распахивается в совершенно новую комнату.

Тесная, старая, пыльная, тускло освещённая единственной лампочкой на шнуре, свисающей с потолка. Вдоль задней стены – стол во всю длину, уставленный старыми зернистыми кинескопными телевизорами, стоящими друг на друге. Пустое вращающееся кресло создаёт впечатление поста охраны – кто-то следит за камерами наблюдения в большом здании, каждый из экранов фиксирует разное место.

Но когда он подходит ближе, понимает: камеры снимают не здание. На одном – мальчик мчится на велосипеде по дороге на полной скорости – по дороге, которую Джо готов поклясться, что знает, – петляя среди детей, идущих в школу. На другом – мужчина средних лет, сгорбившийся над компьютером, лицо скрыто в свете экрана. Джо переводит взгляд с экрана на экран – напряжение в груди нарастает. Мужчина чистит зубы – просматривает телефон в руке. Мужчина поднимает глаза – и Джо задыхается.

Это он.

Они все – он.

Мальчиком, подростком, мужчиной. Вся его жизнь – перед ним на этой коллекции телевизоров, которая теперь больше напоминает монтажную режиссёра, чем пост охраны. Он смотрит на себя – завороженный, глаза скользят с экрана на экран.

Джо удивляет, сколько красоты он находит в каждом отдельном мгновении: чистая ликующая энергия детства – пинает мяч с друзьями; тепло подростковой влюблённости, электрическое волнение. Даже в моментах, от которых он морщится от стыда, он находит жизнь: Джо в конце двадцатых – поглощённый телефоном, клокочущий сгусток тревоги и одиночества – так жив. В нём ещё есть надежды и мечты – пусть кажущиеся недостижимыми.

Дыхание Джо перехватывает – он наклоняется вперёд, держась за один из телевизоров. Если бы только он мог видеть это тогда – из того места, где стоит сейчас. Если бы только он мог заставить себя понять – насколько пустым можно стать.

Боковым зрением – ещё одна версия себя подходит к дому.

Он разворачивается – начало двадцатых, первый раз возвращается домой из универа. Год был весёлым, но трудным, и при всех вечеринках и тусовках – странно изолирующим. Он всё время забывал проверяться дома. Жизнь была такой насыщенной – он постоянно забывал столько всего.

Он звонит в дверь дома, который Джо знает как свой, – но не может назвать, будто в памяти провал. Дверь открывается, и в проёме стоит женщина с самой тёплой и счастливой улыбкой, которую он когда-либо видел.

Мама.

О боже.

Молодой Джо улыбается в ответ – искренне удивлённый силой собственной радости. И она разрывается в слёзы: воссоединения, счастья, любви. Он понимает тогда, как она в нём нуждается. Ему никогда не приходило это в голову раньше: эта сильная женщина, прошедшая через родительство в одиночку, взявшая на себя каждое препятствие ради того, чтобы его вырастить. Ему и в голову не приходило, что она может нуждаться в нём. Что кто-то может. А он целый год отсутствовал и едва успевал написать смс раз в неделю.

Он бросается к ней, они входят в дом – и он говорит себе тогда (Джо знает это, потому что всё возвращается к нему потоком): он обещает себе, что никогда не забудет показывать ей, как любит её. Что никогда не забудет быть рядом.

Он отступает – другие экраны заполняют зрение, и он вынужден смотреть, как снова и снова нарушает это обещание.

Обещай мне, что не забудешь.

Всё возвращается – как жизнь, прожитая тысячу лет назад: Ponos, Вёрджил, Хильда, существо в подвале. Боже, Хильда. Её сын. Он обещал выбраться и забрать её. Ещё одно нарушенное обещание.

Тупая боль в животе обостряется, и он сгибается – руки прижимаются к животу. Влажное скользкое тепло разливается по ладоням – и когда он поднимает их, они алые. Боль сжимается: тянет, тащит, колет, жжёт.

Всё тело содрогается – мышцы сводит.

Комната темнеет – смещается, уступая место мгновенному видению чего-то иного.

Огромный, тяжело дышащий мужчина нависает над ним – глаза дикие, тело ходит ходуном, он что-то жадно засовывает в перемазанный рот.

Никогда не ходи на третий этаж.

Джо задыхается – он лежит плашмя на спине, на столе, и когда зрение проясняется, он смотрит вниз – к животу, к источнику теперь невыносимо жгучей боли.

Руки мужчины в хирургических перчатках, залитых кровью, поднимают кишки Джо из огромной раны в животе – как горсть мокрых красных змей – и тащат в рот. Он жуёт и жуёт – пожирает Джо с лихорадочной, исступлённой интенсивностью, челюсть и зубы рвут и тянут и хлюпают, как будто тот неиссякаем.

Джо пытается кричать – рот не открывается.

Резкая боль тянет края губ, зашитых наглухо – хирургическая нить пропущена сквозь кровавые дырочки в коже лица. Всё, что ему удаётся, – приглушённый стон.

Мужчина над ним не замечает. Не моргает. Нисколько не отвлекается от отчаянного пожирания.

О боже, он поедает Джо живым.

Нет – он поедает жизнь Джо.

Изнутри и снаружи всё, чем он является и чем мог бы когда-либо стать, – поглощается, чтобы питать этот маниакальный ритуал.

Только руки Джо не привязаны. И ноги тоже.

Никто не ждал, что он проснётся.

Все ожидали, что он будет там, где был: в бесконечном цикле работы, телевизора, сна и интернет-рилсов – пока его пожирают.

Он скашивает взгляд вправо – на окровавленный нож, которым, должно быть, вскрыли его.

Преодолевая крайность боли в животе и невыносимое желание вырвать, он изо всех сил бьёт коленом вверх. Удар приходится мужчине в лицо – тот шатается, отступает – кровавая кишка болтается с губ.

Глаза его выпучиваются – яростные.

Джо хватает нож – и колоссальным скручиванием сломанного тела вгоняет его прямо в горло мужчины.

Тот захлёбывается – хватается за рану – и падает на пол. Неприятный рывок кишок, наполовину ещё болтающихся у него во рту, бросает Джо вперёд.

Хватаясь за выпадающие внутренности обеими руками – как за скользкое, копошащееся дитя, – Джо лихорадочно оглядывается вокруг: губы зашиты, он пытается понять, что, мать его, делать дальше.

СЕМЬ

Зажимая вываливающиеся кишки, Джо прижимается спиной к стене и опускается на пол. Кровь течёт сквозь пальцы – на брюки, на ботинки, на вытертый линолеум. Почему он ещё жив? Что происходит?

В памяти – целая прожитая жизнь. Почти тридцать лет работы, распорядка и пустоты сталкиваются с реальностью настоящего момента: он всё ещё в двадцатых, всё ещё заперт в этом кошмаре здания.

И всё же, несмотря на чудовищную рану в животе, от которой горит невыносимо, он каким-то образом – невозможно – бодрствует и в сознании. Он должен был потерять сознание от потери такого количества крови – но нет.

Он жив. Он молод. Впереди ещё столько времени.

Но сначала нужно выжить. Выбраться.

Джо дико оглядывается по комнате – стараясь не смотреть на подёргивающееся тело громилы на полу.

Вдоль стен – стеклянные шкафы со стеклянными банками с какими-то странными жидкостями. В некоторых – что-то похожее на органы. Рядом – ряды пробирок и пипеток, иглы и флаконы. Под ними – ящики.

Держа внутренности одной рукой, он поднимается на ноги и добирается до ящиков, открывает один за другим. В первом – немаркированные таблетки, потом набор сверкающих скальпелей. В другом – ещё таблетки. Третий – джекпот: толстые рулоны бинта с лейкопластырем и металлическими зажимами.

Морщась от боли и стараясь ничего не уронить, он обматывает живот бинтом – слой за слоем. Тот стягивается, образуя вторую кожу; он фиксирует её зажимами и лейкопластырем.

Жгучая боль никуда не делась – но внутренности больше не вываливаются. Берёт победы там, где они есть.

Затем берёт скальпель – намеренно встав так, чтобы окровавленный труп того, что питалось им, оставался за спиной. Осторожно касается рта.

Нащупывает проволоку, стягивающую губы. Каждый инстинкт кричит: рвани шире, вырвись из этого принудительного намордника – но он чувствует дыры в губах и знает: проволока разорвёт их, как твёрдый сыр на тёрке.

Прижимает скальпель к проволоке. Металл толстый – скальпель не лучший инструмент для этого, – но ничего другого нет. Осторожно водит им туда-сюда – стараясь не задеть губы или язык. Без зеркала это почти невозможно.

По щекам стекают слёзы – соль жжёт раны, когда вода касается губ. Первая проволока поддаётся – но рука скользит по рту, и он насчитывает ещё двенадцать.

Одну за другой он режет.

Он не знает, сколько это занимает – но когда добирается до последних, в груди разгорается жгучий жар.

Кто-то сделал с ним это.

Экраны всплывают в памяти: он сам – прикованный к телефону, отталкивающий друзей, затягиваемый в тёмную, мрачную квартиру, как в горизонт событий всего своего будущего. А потом – следующие три десятилетия, где бы он ни был: это не просто лихорадочный сон. Он прожил все те годы. Они до сих пор у него в голове: повторение день за днём.

Кто-то использовал его тело и жизнь как марионетку – а он лежал и позволял. Нет – он сам был в этом соучастником. Он дал этому случиться: потому что так было проще. Потому что так было удобно.

Теперь это так ясно. И он по-настоящему зол.

На мир – да. Но прежде всего на себя.

Когда он перерезает последнюю проволоку, жар в груди разливается по всему телу – руки дрожат от ярости, – и он широко раздирает рот и издаёт раскатистый, утробный крик.

Он не знает, что делать дальше, – но знает: нужно выбираться. При всей своей тревоге и неуверенности в себе он никогда не чувствовал такой заряженности целью, как сейчас.

Это ощущение второго шанса. Найти немного радости. Встретиться со старыми друзьями. Сделать что-нибудь – потому что вся та тревога, беспокойство и инерция, что прежде топили его, кажутся такими ничтожными теперь – по сравнению с десятилетиями тихой капитуляции. Он хочет увидеть маму. Он хочет жить.

Может, именно это и удерживает его вываливающиеся потроха и кровь внутри тела. Может, будучи поглощённым зверем, он вышел за пределы физического – в какое-то пространство сказочной логики, работающей на намерении и вере, а не на фактах. Он не знает. Что он знает – так это то, что это не имеет значения.

Перешагнув через тело на полу, он выходит из комнаты.

Третий этаж выглядит, как в первый раз: повторяющийся коридор с корпоративными плакатами и дверьми с большей частью закрытыми окошками. Джо идёт по нему – скальпель в руке, – пробует разные двери, находит их запертыми.

Третий этаж, как и коридор в подвале, будто уходит в бесконечность. В дальнем конце – стена, но сколько бы он ни шёл, она не приближается. Джо проходит мимо десяти дверей, потом двадцати, потом пятидесяти. Он перестаёт считать.

Сколько других поглощается в этих комнатах? Сколько уже сдалось чудовищу в подвале? Ограничено ли это персоналом Ponos – или щупальца тянутся дальше, за эти стены, в мир?

– Джозеф?

Он оборачивается. Из приоткрытой двери выглядывает голова с растрёпанными волосами и диким взглядом – Вёрджил. Джо готов поклясться, что мгновение назад эта дверь была заперта.

– Господи, мужик, – бормочет Вёрджил, качая головой. – Я никогда по-настоящему не верил, что вы сможете. Как вы?

Вопрос настолько нелепый, что Джо может только скривиться и обнажить зубы – окровавленные губы тянутся и жгут.

– Да, – говорит Вёрджил. – Конечно, да. Ну, думаю, вы хотите ответов. Давайте, тогда.

Лицо исчезает, и дверь начинает закрываться за ним.

Джо бросается к ней в панике – вдруг если она закроется, он снова не сможет её открыть. Ныряет вперёд – просовывает руку в щель как раз в тот момент, когда дверь захлопывается на ней.

Распахивает – и вываливается в лестничный пролёт. Выше него Вёрджил уже скачет вверх по ступеням.

Джо следует за ним.

Вверх, и вверх, и вверх.

Четвёртый этаж.

Пятый.

Шестой.

Сердце у Джо колотится, Вёрджил всегда на один лестничный пролёт выше. Хочется крикнуть – остановиться, – но он сосредоточен на дыхании. Ничего, что можно было бы назвать кардионагрузкой, он не делал уже годы, а несколько минут назад его тело лежало распластанным на столе, вскрытое. Тело по-прежнему вскрытое – едва держится вместе на бинтах и вере.

Он перестаёт считать этажи – сосредотачивается на ступеньках. Где-то на задворках сознания голос шепчет: У здания нет столько этажей  – но геометрия уже не та, что прежде.

Когда он наконец добирается до верха – задыхаясь и кашляя, – падает на пол. Прислоняется спиной к стене, дышит тяжело, сердце колотится, живот скручивается и кричит под бинтом.

Вёрджил возится с дверью – очередной набор нелепо сложных замков, – но схватившись за ручку, останавливается.

– У вас что-нибудь с собой?

Джо смотрит снизу вверх – потрясённый.

– Н-нет?

– Телефон, часы, записная книжка? Хоть что-нибудь.

Он качает головой.

– Нет. Послушайте—

Вёрджил поднимает руку.

– Никаких вопросов, пока мы не внутри. Снимите ботинки.

– Что?

– Ботинки – они облегчают ходьбу, делают её эффективнее. Снимите и бросьте в пролёт.

Джо наклоняется, стягивает ботинки.

– А ваши?

Вёрджил фыркает.

– Мои невероятно неудобны.

Поднявшись на ноги, Джо бросает ботинки в пролёт – те гулко стучат и пропадают из виду.

– Ладно, – говорит Вёрджил. – Вы готовы?

Джо смотрит на него с нескрываемым изумлением.

Готов ли я?

После всего случившегося этот вопрос звучит как шутка.

Вёрджил открывает дверь, хватает Джо за руку и втаскивает в тёмную комнату. Скользит следом и тянет дверь за собой так стремительно, будто боится, что что-нибудь вырвется наружу.

Пока глаза только начинают привыкать к темноте, Вёрджил щёлкает выключателем.

Единственная лампочка на шнуре под потолком освещает комнату скупым светом: справа – стол с компьютером, заваленный папками и бумагами; слева – ещё один стол, на нём только бумага. Всё покрыто теми же каракулями математических уравнений, что Джо видел столько раз.

Вдоль задней стены – экран телевизора и большая красная кнопка.

Вёрджил пересекает комнату и нажимает на неё. Экран вспыхивает – ярко-красный цифровой таймер начинает обратный отсчёт с 10:00:00.

– У нас десять минут, – говорит Вёрджил; таймер тикает за его спиной. – Если мы пробудем здесь дольше – оно нас найдёт. Хуже – найдёт эту комнату, и всё будет кончено. Если заговоришь об этой комнате за её пределами – оно услышит, и всё будет кончено. Эта комната – последний форпост. Может быть, во всём мире. Это мой Командный центр. Единственное место, которое никто и никогда не должен обнаружить.

Джо моргает – пытаясь понять, что делает эту комнату особенной.

– Но вы привели меня сюда?

– Да, Джозеф. Привёл. И мне жаль об этом – потому что теперь вы связаны. Теперь пути назад нет. – Вёрджил разводит руки, обозначая пространство. – Добро пожаловать на войну.

– На войну?

Вёрджил подходит к столу с компьютером и включает его.

– Подождите, – говорит Джо, рукой держась за живот. – Просто остановитесь на секунду. Кто-то только что… ел мои кишки. Как я ещё жив? Как я вообще здесь?

– Вы больше не человек, – отвечает Вёрджил. – Не только, во всяком случае. Вы – свёрнутая совокупность потенциалов, сосуществующих в одном теле.

– Что?

– Вот что оно делает. Оно не берёт людей такими, какие они есть в настоящем. Оно берёт всё – всех, кем они были, кем могли бы стать, все возможности – и сжимает в единое пожираемое блюдо. Полный производительный потенциал целой жизни в одном мешке из мяса. Вот что вас теперь держит.

Джо смотрит на него – не вполне улавливая смысл, но одно ясно: Вёрджил знает куда больше, чем давал понять.

– Почему вы ничего этого не сказали раньше – в той другой безопасной комнате?

Вёрджил качает головой – вводит пароль в компьютер.

– В той комнате были кое-какие меры защиты, но это было временное решение. Только здесь – полная безопасность. То, что мне пришлось делать, чтобы сбежать от этого чёртового бота после нашей последней встречи… это уму непостижимо. Я не мог говорить о существе там. Оно бы почувствовало. Оно бы узнало.

Джо сжимает кулак – злость внутри нарастает.

– Тогда почему не привели меня сюда сразу?

Вёрджил вздыхает – смотрит на него искренним взглядом.

– Я не знал, можно ли вам доверять.

– А теперь знаете? Почему?

– Вы побывали внутри зверя – и выбрались. Выбрались отчасти благодаря инструментам, которые я вам дал, – но также благодаря чему-то внутри вас. Вы оказались сильнее, чем я ожидал.

Джо бросается вперёд – хватает Вёрджила за плечи, швыряет к стене.

– Вы знали, что это со мной произойдёт? – Он делает шаг назад и тычет пальцем в живот. – И вот это?

Вёрджил медленно кивает.

– Вам нужно понять, я—

Кулак Джо врезается ему в лицо.

Больно – он никогда раньше никого не бил, – и он прижимает руку к себе, баюкая костяшки. Вёрджил отшатывается – но быстро выпрямляется, невозмутимо.

– Наверное, заслужил.

– Почему? – кричит Джо. – Почему вы послали меня туда?

Вёрджил говорит медленно и раздельно.

– Именно это я и пытаюсь объяснить, если вы позволите. – Он указывает на таймер за спиной – тот показывает 08:05:34 и продолжает убывать.

– Хорошо, – говорит Джо – делает глубокий вдох, пытается остудить кипящую злость. – Объясняйте.

Вёрджил нависает над только что загрузившимся компьютером и выводит на экран изображение. Один из портретов из подвального коридора – та же семья.

– В начале двадцатого века семья Гиббонс-Рэш принадлежала к землевладельческой знати – умирающему классу, всё больше зависевшему от продажи активов по мере того, как мир вокруг индустриализировался и модернизировался. Они цеплялись за прошлое, отчаянно стремясь его удержать. Арчибальд, в особенности, боялся безвестности превыше всего. Его дневники – свидетельства этой мании.

Вёрджил щёлкает мышью – изображение сменяется фотографией старой кожаной книги с причудливым витым узором на обложке.

– Частью наследия Гиббонс-Рэшей была их библиотека – собрание, которое курировала и поддерживала жена Арчибальда, Флоренс. Она была оккультисткой и одержима коллекционированием самых редких текстов – от таро и спиритизма до древних мистических практик. Именно она впервые принесла Арчибальду эту книгу, и вместе они его призвали.

– Его? – переспрашивает Джо – хотя знает ответ. Он видел существо в подвале. Он побывал внутри него.

– Существо из другого измерения, или из пространства за пределами нашего. Я не знаю. Даже оккультные тексты расходятся во мнениях. Никто не называет его по имени – только «То, что Пожирает» или «Бич Душ». Как бы то ни было, семья Гиббонс-Рэш заключила с ним сделку. Ради вечной жизни.

Горло у Джо сжимается при одной этой мысли.

– Я видел её, – шепчет он. – Ту женщину – Флоренс. Она была в вестибюле.

Вёрджил кивает.

– Да – они по-прежнему в мире. Им нужно периодически возвращаться, чтобы пополнять силы от существа. Этот процесс может занимать многие месяцы.

– А что существо получает взамен?

Вёрджил выпрямляется – оборачивается к Джо с усталостью, от которой выглядит почти на два десятилетия старше.

– Нас. Всех нас. Совокупный потенциал человеческой расы, медленно взращиваемый и пожинаемый со временем ради нужд эгоистичного и ничтожного меньшинства – тех, кто не мог смириться со своей угасающей значимостью. Оно берёт всё, чем мы являемся и чем способны быть – любовь, связь, творчество – и перегоняет это в чистое производство: неустанный, непрекращающийся труд ради труда, чтобы оно могло его поглощать. С каждым годом становится хуже – его охват расширяется. Оно высасывает саму жизнь из нашего вида, Джозеф. Оно пожирает наши души.

Рука Джо ложится на живот – края раны по-прежнему жгут, бинты промокли насквозь. Кишки урчат и ворочаются, скручиваясь внутри.

– Это… это можно остановить?

Вёрджил молчит – мгновение, другое, – а потом лицо его медленно расплывается в улыбке.

– О, да.

Он проходит мимо таймера – тот показывает 05:26:03 – к другой части комнаты. С другого стола берёт строку математических уравнений.

– Какой бы далёкий ад ни породил это существо, теперь оно в нашей вселенной – а значит, обязано подчиняться нашим законам.

Джо хмурится.

– Что это значит?

– Фундаментальный язык вселенной. Единственная константа, которая не меняется – потому что не может меняться, ибо это ткань, которой написана реальность. Математика. То, что я дал тебе на прошлой неделе, было лишь отрывком из более длинного доказательства, над которым я работал десятилетиями. Я не начинал эту работу сам – нет, я лишь унаследовал её. Эта война идёт дольше, чем ты можешь себе представить. Но я верю, что финальное доказательство готово. Верю, что оно у меня есть.

– Что именно?

– Представьте это как противоположную энергию. Позитрон к электрону. Материя к антиматерии. Это уравнение полной энтропии – расточительства и мотовства, абсолютной неэффективности. – Джо хмурится, не понимая. Вёрджил качает головой – ищет слова. – Можно назвать это, если угодно, самовоспроизводящейся антипродуктивной бомбой. В теории – чем больше существо будет это поглощать, тем больше будет чахнуть и, если это вообще возможно, – умрёт.