Текст книги "Рассказы о Розе. Side A"

Автор книги: Никки Каллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Тео проснулся от своего обычного – одежда; о, Боже, вспомнил он, как заснул; кошмар; я дискредитировал себя в глазах Братства по полной; мне нужно в душ и к Изерли; поплакаться; и поесть; и все, все – взять себя в руки: сделать за те пять дней, что нет остальных, все задания отца Дерека; помочь Изерли разобрать погреб; может, научиться что-нибудь готовить; шикарное, сверхъестественное – баранью ногу в мятной панировке, яблочный сидр, поленту; рассказать ему о Ричи; выработать план «Барбаросса» по защите своих территорий; давно надо было это сделать, а не терпеть этого инквизитора белокурого; Тео ходил по комнате и убирался; когда дошел до книг на столе, увидел записку отца Дерека и еще больше расстроился; уфф… Изерли. Друг, наставник. Сидит себе на кухне и курит свои тонкие розовые сигареты, и слушает что-нибудь старое, сентиментальное по радио – ту самую Джина Келли «Singing in the rain», которую они проспали, дочитывает Страуда; он говорил, что тянет, потому что понял, что конец будет печальным; Тео вышел из комнаты, прислушался к комнате Ричи; было тихо; он не удержался, опять опустился на колени, посмотрел к замочную скважину – огромную, как окно-роза в Нотр-Дам де Пари; Ричи лежал на кровати, свет, правда, не выключил – лампу на столе, совершенно космическую – неоновую с линзой посредине, как у зубных врачей; на длинном штативе; рука свешивалась с кровати, почти касаясь пола; совсем другая, не фатально-красивая, как вчера у Дилана; сильная, развитая, мускулистая, местами в ожогах и царапинах; и эта роскошная татуировка вокруг предплечья; и часы; и четки, обвитые вокруг пальцев; белые, матовые, жемчужные; Тео вздохнул с облегчением; и отправился на поиски Изерли.

Его нигде не оказалось – ни на кухне; ни в столовой – стоял сервированный стол, на двоих; будто свидание; и все нетронутое; горшочки, хлеб, пирог, сок; чай холодный; фрукты; Тео рассеянно взял топазовое яблоко; вытер о пиджак; душевая, холодная, темная; все полотенца сухие; туалет; вернулся в коридор с комнатами, постучался к Изерли; открыл – никого не было; пусто и темно; и дождь стучится в окно с такой силой, что дребезжит переплет. Только не это, подумал Тео, только не это, блин, что же делать, если он нас бросит, и побежал в гараж, и чуть не попал под стремительно въехавший мокрый джип. Из него выскочил задыхающийся Изерли, белый, хватающий воротник бежевой рубашки; будто всю дорогу он бежал сам.

– Изерли, что с тобой? – спросил Тео.

Изерли посмотрел на него совершенно безумными глазами; расширенными зрачками, будто отравленный; и пошел быстро от него, побежал, в темноту, к обрыву.

– Изерли! – закричал Тео, кинул яблоко. – О, черт…

И побежал за Изерли; ветер сбил его с ног, Тео поскользнулся, и упал с размаху в грязь; фак, подумал он, мои штаны от Пола Смита; саднило так, будто он слетел со «Снежка» на асфальт; громыхнул гром; Тео промок мгновенно; будто кто-то облил его из ведра; «Изерли!» крикнул он в темноту; «Изерли! что случилось? это же я, Тео!»; ну, конечно, вот он услышал, что это Тео и прибежал, и рассказал, что случилось, черт, дерьмо; поднялся, земля скользила под ногами, размытая; ночь была такой темной и страшной, сплошной, будто ты проснулся под одеялом и не понимаешь, где ты, что это, почему нет комнаты; сверкнула молния – и – чудо – как в кино, в черно-белом, в негативе – Тео увидел Изерли, который собирался спускаться по одной из лестниц – наверное, он сошел с ума, потому что полез по Лукреции Борджиа, заросшей шиповником; об нее раздирались даже рабочие перчатки; «Изерли, ну, пожалуйста! вернись!» – он не помнил уже о Ричи и штанах от Пола Смита, понимал только, что перед ним человек, с которым случилась беда – вот она, темная, страшнее этой ночи; страшнее Хичкока, Карпентера; когда он добрался до лестницы, скользя на каждом шагу, Изерли был уже внизу, на пляже – море было такое странное, светилось изнутри, будто луна упала в него, прячась от непогоды; и Тео было видно каждый его шаг – как раскадровку: он стоял, схватившись за голову, словно его раздирали изнутри голоса; потом опустился на колени, начал молится, потом просто слушал, низко опустив голову, надеясь, видимо, на ответ; а потом стал раздеваться – это заняло у него меньше минуты – рубашка, кеды, штаны; а потом побежал – Тео охнул – и кинулся в это теплое сияющее серебряное море; и поплыл быстро-быстро от берега.

Тео даже не понял, как он добежал до Рози Кин, сколько это заняло у него времени; пролетел по коридору, оставлял черные следы; и стал кричать, долбится в дверь Ричи: «Ричи! Открой! Ричи!» – Ричи же открыл мгновенно; будто и не спал вовсе; будто сидел и ждал, нервничая, поглядывая на часы, этого крика; он был в одних джинсах; на бедрах, четки все еще в пальцах; увидел Тео, всего в грязи, как принцесса на горошине.

– Что?

– Изерли… он… – Ричи схватил его и встряхнул так сильно, что у Тео клацнули все зубы друг о друга. – Он… бросил одежду на берегу и поплыл…

Ричи схватил кеды и рубашку и побежал на улицу; будто Изерли принес себя в жертву – дождь и ветер утихли; пахло пронзительно морем, озоном, зарождающейся весной; Тео показал на Лукрецию Борджиа, Ричи просто скользнул по ней, не зацепившись ни разу – очаровал в свое время; Тео же неуклюже пробрался, и порвал-таки пиджак; спрыгнул неуклюже, как упавший и лопнувший пакет с клубникой, брызги во все стороны, Ричи уже стоял возле вещей Изерли и вглядывался в море, ища хоть малейший след – взмах, тень; море погасло, и на небе не было ни звездочки, их даже было не различить – небо и море – все черное – будто не было никогда света; Бога; Эдисона; не изобретали никогда; как странно всё, подумал Тео – когда по морю плыл Изерли, оно светилось изнутри, а ночь была страшная, темная, теперь же ночь светится, а море черное.

– Что теперь? – спросил Тео, прощупывая руки на занозы.

– Куда он поплыл?

– Что значит, куда? На юг или на север ты имеешь в виду? Просто прямо…

– А почему ты за ним не поплыл, пока он был близко?

– Я… я не умею плавать.

– Ты же из Гель-Грина, там же море, там все моряки.

– Ну, конечно. Мой отец был военным летчиком. В нашем море никто не купается, оно ледяное. Дети погибают мгновенно. Мне даже сны иногда снятся, что я тону, замерзаю.

– О, Боже, от тебя вообще никакого толку.

– Ну, прости, Визано… что я не умею плавать… – да, правда, прости, горе внутри Тео разрасталось и поглощало всё на своем пути. Почему я, Тео, увидел, что кто-то тонет, не кто-то, кто умеет, что за зловещее совпадение…

Ричи медленно снял с себя рубашку, кеды и джинсы, шагнул в воду.

– Визано… – горло перехватило; Тео – как осмелился – коснулся руки Ричи и сжал, ему показалось, что его рука такая крошечная, как семечка, а рука Ричи – большая, как целое дерево; но он всё равно сжал ее, отдавая ему всю свою удачу и силу, если они вообще были когда-то. Ричи ответил ему на рукопожатье – ответил, не сказал ничего презрительного – разбежался и поплыл, как дельфин, фыркая, белея, но потом на горизонте исчез и он, и Тео стало страшно – он один остался во всем мире; с погасшим светом; он сел на песок и стал ждать; до боли в глазах; нашел в кармане джинсов Ричи жемчужные четки – они были теплыми – надежда, вера, любовь; и стал читать Розарий – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, Аминь, Отче наш, Аминь, Аве Мария, Аминь, Аве Мария, Аминь, Аве Мария, возьми все мои розы взамен, только пусть он его найдет, пусть они оба вернутся домой живыми…

Ричи же плыл и плыл; я уже на середине моря, подумал он, я уже в другом мире, как в книге Пулмана; в мире смерти; море было таким странным, неподвижным, будто политым маслом в бурю – чтобы прошел корабль; и черным; море чернил; где я его буду искать, подумал Ричи, этого безумного-неразумного Флери, нигде, он уже в руках Трэвиса, капризного мальчишки, повелителя моря; сидит, пьет с ним чай; и плюшки ему готовит; булочки слоеные, с яблоком и корицей; почему эта бестолочь Адорно такая бестолочь? не умеет плавать? бегать? принимать решения? Навалился бы на Изерли со спины и впечатал лицом в песок, и никаких тревог… Ни одной звезды; ни одного дуновения; будто мир еще не создан; Ричи казалось, что он в каком-то греческом мифе – так темно было вокруг и тихо, будто он плывет не по морю, такому живому все эти годы; а по Стиксу; ни звука, не плеска кругом; темно было так, что юноша коснулся глаза – уж не ослеп ли он от гнева на Тео; бесполезный парень; надо было ему сломать пару пальцев; но увидел свою руку, белую, прозрачную от холода, и успокоился; просто темно и тихо; как в зале ожидания.

– Отдай мне его, Трэвис, – сказал он, и слова его были такими осязаемыми в этом желе, будто он нарисовал их на бумаге, а не просто произнес, выписал виртуозно, на конкурс каллиграфии серебряной краской, так засверкали, заискрились. – Отдай мне его, сука… я знаю, что имя Господа ничто для тебя… что море – твое… пожалей его, отдай… зачем он тебе, он ведь и не жил совсем… ему лет, как тебе…

Но никто не отзывался; будто он попал в хрустальный шар, Вилфред Саген; только не снежный, а полный тьмы – кто-то встряхнул, и темнота кружится вокруг него, оседает медленно; Ричи поплыл дальше.

– Изерли! Изерли! Где ты? Отзовись! Изерли! Флери! Ты где? Утонул уже что ли? – плыл и распалял в себе злость на Изерли, на Тео; чтобы не замерзнуть, будто дрова в камин подбрасывал; и все время кричал: «Изерли! Флери! Где ты?!»; но было тихо так, будто он не в открытом море, а в маленькой комнате, где спят дети; закладывающая уши тишина; но не верить Ричи не умел; отчаиваться, сомневаться; так он был создан: душа-орган.

– Флери! Вернись!

Ни звука. Море было таким огромным, а он таким маленьким. Крошечным, как когда-то «Титаник». В какой-то момент он понял, что ужасно устал; он плыл уже часа три; понял, что все безнадежно; что уже не найдет Изерли; море не лес.

– Святой Каролюс, что же делать… я ведь могу… ты же знаешь… я ведь так и до Австралии доплыву; но он где-то здесь… блять… надо было все сказать ему сегодня вечером, за какао… что я не ненавижу его… что я просто… просто охраняю его, как умею; а я не умею… – схватился за голову, вздохнул, будто не в бездне был, а в своем кабинете, за столом красного дерева, – отлично, еще полчаса – и я сам умру, – и так темно кругом, что даже если он сейчас же повернет назад, уже не выберется; он даже не знает, где берег; никаких маяков. – Знаешь… я-то ведь не боюсь умереть… но он… он ведь такой… несчастный… – Ричи оглянулся, море будто что-то ждало от него, обещания, жертвы, кольца. – Я отдам полжизни, лишь бы найти его… правда… Каролюс… я отдам пол своей жизни, лишь бы Изерли Флери нашелся… отдам ему пол своей жизни, если ему сегодня суждено умереть… пожалуйста… я знаю, что ты, Боже, не примешь такой дар, но Трэвис, отдай пол моей жизни Трэвису, – не торжественно, грозя небу кулаком, не фатально, чего не сделаешь ради друга, а так искренне, так нежно, будто просил чей-то руки. – Пожалуйста… только верни его… мне так жаль его, он такой хороший… – и его услышали; всё было все таким же темным, как закрытый на лето театр; ни луны, ни звезд; но вдалеке вода засверкала, будто под водой кто-то запустил фейерверк; Ричи улыбнулся, губа лопнула – пересохла от соли; «спасибо, святой Каролюс, спасибо, Трэвис»; и поплыл к искрам; и увидел, как Изерли идет на дно – в столбе света, не воды, а именно света – пылинки вокруг танцуют, как крошечные насекомые вокруг лампы вечером, на террасе, все сидят в креслах-качалках, пахнет сиренью, разговаривают, читают; нырнул и схватил Изерли за руку, тонкое запястье, стебель белой лилии, выдернул из смерти, вытянул, с корнем; Изерли был ледяной, бездыханный; глаза закрыты, лицо белое, усталое, как битые градом цветы; но это было неважно; в Ричи было столько сил, радости и горя, что он готов был проплыть еще столько же – еще одну ночь, до берега, до Рози Кин, где все живое, где сад и сливовое варенье; «все будет хорошо, Изерли»; поцеловал в лоб, положил его себе на плечо лицом вниз; и поплыл обратно; сердце так колотилось от волнения, что поздно-поздно-поздно, кричало «быстрее!», било его ногами, как капризный ребенок; дорогу назад он практически не заметил – тот же свет, дорожка из искр, указывал путь к берегу – будто кто-то шел по воде впереди него, бежал, и рассыпал сверкающие крошки; для небесных голубей; даже Тео увидел блеск на воде; издалека; ему показалось сначала, что от напряжения у него галлюцинации легкие; а потом увидел Ричи с Изерли; вскочил с колен, вбежал в море и помог Ричи вытащить тело.

– Он… – и не смог выговорить слова; Тео понял, что Изерли уже умер; он был холодный, хладнокровный, как рыба; ну что же ты, Господи, почему же ты не услышал; нас слышишь, а его не услышал; опять сел на песок, закусил пальцы, заплакал; будто ему десять лет, и он смотрит кино, «Хатико»; слезы были такие горячие, что Тео подумал мельком об ожогах, полосатые ожоги, буду как индеец, как бурундук; как котенок странный, черный, с белым; Ричи же действовал – бил Изерли по груди, пытаясь запустить сердце и вытолкнуть воду из легких; с такой силой, что Тео услышал хруст ребер; но все было бесполезно; мир словно разламывался на кусочки; мелкие, хрустальные, засеребрился перед рассветом – Ричи и Изерли словно сделаны из фольги; Тео оторвал от них глаза, и понял, что это наступает рассвет; такой странный, будто мировая зима; Ричи тоже понял бесполезность своих усилий, сел на песок рядом с Тео; «зачем? зачем он тогда дал мне найти его? я бы верил до конца своих дней, что он уплыл в Австралию…» – Тео ничего не понял про Австралию; ему давно уже казалось, что Ричи сошел с ума; переломал Изерли, как битой, своими красивыми руками; как на мафиозных разборках; Ричи же на прощание обнял Изерли, прижал его крепко к себе, голова к голове, волосы их перемешались – светлые и темные, слипшиеся от соли, от песка; «прости меня, Господи, прости, что я не смог помочь, прости меня»; Тео никогда этого не забудет – Ричи, держащий Изерли, как принцессу, как убитого на войне, солдата из стихотворения Рембо; спит, бледный, тихо спит, пока заря встает; раскачивающийся в такт своим словам; рыдающий Ричи, просящий у бога прощения; за что, он был такой красивый и такой страшный в своем горе; татуировка эта на латыни, длинная, вьющаяся, как змея; «но ты… я же просил тебя… Каролюс… я же отдал ему… Трэвису… и он взял, я знаю, что взял… я почувствовал…»; и когда он замолчал, голос потерял, подумал Тео, устал, мы тут все убитые морем, Изерли вдруг закашлялся, захрипел; и в этот момент взошло солнце; розовое, золотое; море стало красным, как поле, полное роз; как во сне Тео, когда он только узнал о Братстве; и Тео понял, что Бог есть; и пусть из него ногти выдирают, Ричарда Докинза цитируют, всё, что угодно – потому что просто так умершие не оживают; а Изерли ожил – выблевывал воду, и Ричи держал его за плечи; а потом взял его на руки и понес; а Тео подобрал всю их одежду; и побежал за ними, размахивая победно, как флагом Ирландии.

Они положили Изерли на кровать; пледы, воду горячую, самую горячую, спиртное, раскомандовался Ричи; он все еще был в трусах – в черных боксерах – и часах; и Изерли был в трусах, смешных, в клеточку, шортах семейных; но Тео не обращал внимания, слушался и носился по замку, как угорелый; полотенца, тазы, чай, грелка; какое счастье, что он все это время помогал Изерли; знал, где все лежит; принес свой виски – не, потом выпьем, сказал, мельком глянув, Ричи, принеси что-то простое, водки, я его разотру; Тео принес водки из холодильника, финской, ледяной; положил, пока нес, в тазик с горячей водой, чтобы согрелась; включил Джемму; она зашумела, набирая воду, нагреваясь, такая родная, как кошка; сделал им всем по горячему шоколаду; Ричи прощупал и перебинтовал Изерли, «ребра сломал?» «ну да… два сломал, в трех трещины», закутал Изерли во все мыслимое; «горячий шоколад? будешь?» Тео сделал со сливками и корицей; Изерли, похоже, мало что понимал; кивнул; Ричи стал его кормить с ложечки; сцена была та еще – голый практически Ричи кормит с ложечки закутанного, как эскимосского ребенка Изерли; Тео улыбался, прикрыв рот ладонью; и, наконец-то прочитал надпись на руке Ричи: «Stat rosa pristina nomine, nomina nuda tenemus»; и подумал – розы, мои розы, ох, конец им пришел, наверное; но что делать, это моя жертва за жизнь Изерли и Ричи; я же разрешил Богу разрушить, забрать сад взамен; «тебе одежду принести?» спросил он Ричи; тот посмотрел на себя и еле улыбнулся; губы его потрескались после ночи в соленой воде; нижняя лопнула, и на ней запеклась кровь; он был похож на вампира Энн Райс какого-нибудь, Лестата после оргии; «да… я сейчас… он заснет, и я схожу, помоюсь… глаз с него не своди» «ладно, пока ты здесь, я у лошадей уберу и приготовлю завтрак; ну, не как Изерли, не изысканный; яиц сварю и бутеров нарежу; нормально?» – Ричи кивнул; Тео пошел делать дела – к лошадям; потом помылся быстро; переоделся – белая рубашка, горчичные клетчатые штаны с кучей карманов; стало легче; сварил яйца, нарезал бутербродов – с домашней колбасой, смастерил салат из помидор, зелени, оливок, желтого перца; принес в комнату Изерли; Изерли спал; Ричи сидел в кресле и слушал его дыхание; как он еще на ногах сам держится, подумал Тео; тс, Ричи, он спит, я посмотрю; ты уже посмотрел, ответил сварливо Ричи, и он чуть не утонул; я же тебя для этого и бил-колотил, чтобы ты смотрел за ним; ну, я думал, ты его убить хочешь; а ты все это время… ты знал, что он хочет умереть… Я знал, что однажды он может захотеть опять умереть, он же считает, что это самое простое решение. Ван Хельсинг сказал мне, чтобы я приглядывал за ним. А я подумал – надо подкалывать его, чтобы он дрался за себя, и тут Бог послал нам маленького, но бесконечно безмозглого Тео, который решил поиграть в благородство и ничего не рассказывать… Тео задохнулся, поставил поднос, стукнул кулаком по столу безмолвно, но так значительно, демонстративно, будто на немом пианино играл Шуберта – знаешь что, Визано, но ты… так странно это делал… я же не кардинал Мазарини, не Макиавелли, в такие игры играть не обучен; учись, Адорно, пока я есть, в Ватикан попадешь, карьеру сделаешь; и Ричи посмеялся, будто это и вправду было недоразумение, прикол такой удачный; и ушел – вернулся через пять минут практически; с мокрыми волосами, принес резкий запах кардамона и ириса; видимо, плохо смыл гель для душа или шампунь; принес с собой книгу и очки; босой, тоже в белой рубашке и драных светло-голубых джинсах; Тео вспомнил святых из Бундока; Ричи был прекрасен; как весенний ветер; ну, что, сказал Ричи, где там твой вискарь, мне бы самому не простыть; Тео вынул бутылку из-под стула; Ричи присвистнул, шикарная; Тео рассказал про Седрика Талбота-Макфадьена; а, я его знаю, очень крутой дядька, он спас ван Хельсинга от самоубийства; ван Хельсинга? от самоубийства? тоже? Талбот? Ричи, побойся Бога, что ты говоришь…

– Все так и было; после смерти Каролюса Дюрана ван Хельсинг сидел в Рози Кин и ничего не делал, только читал и принимал ванну; все вокруг заросшее и разрушенное; и тогда за ним прислали Талбота-Макфадьена; убить или вернуть к жизни; и, видимо, он нашел верные слова; тогда-то они и придумали план захвата мира – Братство Розы…

– Визано… скажи мне… есть что-нибудь на свете, чего ты не знаешь, чего не умеешь? – спросил Тео; они пили из горла; и Тео опять уже захмелел; да и бессонная ночь сказывалась, на коленях, в песке, с Розарием; он прочел его три раза полностью, так просил, чтобы Ричи с Изерли вернулись живыми и невредимыми.

– Есть, – ответил Ричи. – Я не знаю, как готовить омлет; я не умею готовить… вообще…

Изерли проснулся к вечеру; все это время Ричи сидел у его кровати, а Тео еще раз сходил к лошадям, выдал лакомств помимо обычного сена – яблок и сахара; потом приготовил обед, принес его Ричи – самый простой – сварил куриный суп с гренками, и опять салат; и на сладкое – шоколадное печенье из запасов и малиновое варенье – чтобы не простыть; иногда Ричи задремывал, свесив руку с книгой, но стоило Изерли только вздохнуть, тут же подскакивал; после обеда Тео заглянул в сад; оттягивал до последнего; он уже смирился с мыслью, что ночная буря все унесла, даже лавочку; жизнь Изерли и Ричи стоила сада; но все было в порядке – просто поразительно; Тео даже не поверил – прямо даже начал искать следы повреждений, как Холмс улики; порванные, преследуемые солнцем тучи неслись над его головой, как лошади на скачках; а из земли поднимались зеленые ростки, как руки; как ракеты; усталость сняло мгновенно; он был в таком восторге, что перетащил к Изерли в комнату свои книги и сел переводить; «поспи, Визано» «если проснется…» «да я понял, мои ребра мне еще дороги»; солнце скользило по каменному полу, разноцветным коврикам, превращая комнату в леденцовое царство; и в закат Изерли пошевелился; «Ричи» – он сказал «Ричи»; Ричи открыл глаза, будто и не спал вовсе; кинул книгу, скользнул на колени; Изерли вытащил из-под пледов руку, и коснулся его лица, будто только ради него и проснулся.

– Привет, – сказал Ричи.

– Привет, – голос у Изерли был нормальный, тихий, как запах лаванды; переливы лилового. – Привет, Тео. Вы чего здесь?

– Смотрим, жив ли ты, – ответил Тео.

– Захватывающее, должно быть, зрелище.

– Ну… Не Шекспир. Сильно ребра болят? – спросил Тео.

– У меня все болит. Визано выполнил свое обещание – переломал мне все кости? – и при этом смотрел на Визано серьезно, будто в море они подписали договор.

– Что-то вроде.

– Спасибо, – и сжал руку Ричи. Тот кивнул; у них теперь была своя жизнь, у этих двоих – на двоих.

– Есть будешь? – Ричи помог ему привстать, подбил подушки, как заправская медсестра.

– Е-есть? – протянул Изерли; выглядел он ужасно – синяки под глазами и на щеках, потрескавшиеся губы. – А кто готовил?

– Я, – Тео даже обиделся чуть-чуть. – И вполне даже… куриный бульон – еврейский аспирин. Тебе нужно поесть.

– А имбирь добавлял?

– Блин, Флери, жри что дают, – сказал Ричи, дал ему глиняную миску с бульоном – Тео специально закутал кастрюлю в плед, чтобы не остыло – так его мама делала; насыпал гренок; «сыра?»; Изерли понюхал и стал осторожно есть; не потому что сомневался во вкусе бульона и способностях Тео, объяснил, увидев, как они смотрят сердито, а потому что было больно. – Что, правда, сильно больно?

– Ужасно, – при каждом глотке и слове Изерли замирал, будто перед прыжком, или в задымленном помещении, экономил дыхание. – А я, смотрю, вы в моей комнате по-хозяйски устроились… книг натащили… кружками все заставили…

– Ну, прости. Уединение тебе противопоказано еще дня три, если не заболеешь чем-нибудь тяжелым… отчего ни мед, ни водка не помогают…

Тео аж испугался; так прямо ему, показалось, Ричи говорит – о депрессии, о попытке самоубийства.

– Потому что мне бы не хотелось везти тебя в город, в больницу.

– Ага. Я не могу есть, когда кто-то другой готовит, а ты – врач с дипломом – не любишь врачей, – Изерли засмеялся. Тео вздохнул, понял, что Ричи говорил о простуде. У него от усталости, стресса, бессонницы начинались шевеленья по углам.

– Ребят… а можно… я пойду посплю чуть-чуть.?

– А мы концерт «L&M» смотреть будем? – сказал Изерли так спокойно, будто о новой серии любимого сериала; «Касла», «Теории Большого взрыва», «Подпольной Империи».

– Ты серьезно? Ты чуть не утоп, и помнишь про концерт; блин, лучше бы про чемпионат мира по футболу, – Ричи достал сигареты. Изерли сделал знак, мол, и мне; Ричи дал.

– А когда? – спросил Тео.

– Сегодня вечером, где-то в полночь. Трансляция из Лондона.

– Я не доживу. У меня сердце останавливается. Запишите мне на диск. Я, конечно, потом буду горевать бесконечно…

– Ну ладно. Что-то надо сделать – лошадей проведать? – спросил Ричи.

– Ну, можно. Пош-Спайс немного беспокойная, ее, видимо, ночь напугала. Дай ей пару яблок, амариллы, там целая ваза в конюшне.

– Как твой сад? Живой? – спросил Изерли; он съел весь бульон, несмотря на отсутствие в нем имбиря, и боль.

– Да, это просто чудо. Я так счастлив, как никогда не был.

Ричи с Изерли переглянулись; когда Тео заговорил о саде, он стал как влюбленный – закраснелся медленно, клубника со сливками; и жар от его любви пошел по всей комнате.

– Святой Каролюс, – сказал Ричи. – Розовый святой. Иди спать, Адорно, ты сейчас тут свалишься, как солдат Первой мировой. А у меня сил уже нет мальчиков на руках носить.

Тео помахал рукой Изерли; и ушел; и упал на кровать; «одежда, ох, фак» – снял, скинул на пол и смотрел в потолок, и улыбался; и думал о чем-то абстрактном – о том, какие вещи классные купит Дэмьен, об Англии, о Руперте Френде в «Шери», о том, как ему нравится стиль Бель Эпок, что тогда мужчины выглядели лучше всего, об Ивлине Во и «Золотой молодежи» Стивена Фрая, что она все-таки не очень; а потом о том, что как здорово, что он добрался до Братства, что он решился на Братство, иначе просрал бы свою жизнь – занимался бы рисованием, может, стал бы совсем знаменитым, как Фрэнк Миллер, запутался-застрял бы в своем стиле, не замечая, где действительно получилось здорово, а где – просто «ну это же он, у него все такое»; может, женился бы даже; и так шел с погасшей лампой до самого конца, и боялся бы смерти, безденежья, потерь, пятен на рубашке; какая страшная, какая тягостная была бы жизнь… какая грустная…

А Изерли и Ричи сидели и молчали; Ричи включил ночник – желтый, расшитый золотыми нитками, с ножкой из янтаря; драгоценность; ван Хельсинг подарил Изерли на прошлый день рождения; и читал; Изерли смотрел на него внимательно, запоминая линии, будто собирался рисовать или писать рассказ; «тебе дать книжку?» спросил Ричи, не поднимая глаз; «не знаю, детскую какую-нибудь; у меня на столе…»; Ричи встал, прошел через комнату к столу, шикарный, грациозный, как стих Поля Элюара; «руки, руки его – это ветви без листьев, корд, тяжкого неба и заморских цветов, руки ясные словно узорный мороз»; и стал искать подходящее; ««Врата Птолемея» – здесь закладка, в самом конце» «да, там самая развязка; давай дочитаю» – Ричи подал ее Изерли, поправил подушки поудобнее; «про магию книжка? ««ну да… нуар такой; хочешь взять для растопки?» «ладно, читай пока; но вот вырасту и введу цензуру» «да ладно, Диану Уинн Джонс тоже сожжешь? она ведь такая классная – «Ходячий замок», «Миры Крестоманси»…» «ну, так и быть, за подвиги в кулинарии разрешу тебе держать склад запрещенной литературы; сильно больно? у тебя температура, кажется» – глаза Изерли блестели, не зеленые – черные почти, как вода в колодце – сколько не смотри, дна не видно, только звезды и собственную тень; лоб был мокрым; и от тела шла волна жара, как от духовки, в которой пекся пирог; «да» «ну, потерпи; я принесу аспирина» «я терплю, я разве что сказал?» «ну да, я просто волнуюсь… схожу за аспирином и ноутбуком»; принес – дал таблетку и воды, ноутбук – черный, сверкающий – поставил на табуретку; стал настраивать на сайт с концертом; диск на запись; потом принес пепельницу; «кофе?» «ну давай»; вернулся с горячим кофе; принес даже сахар и сливки, и специи; сел у ног Изерли, чтобы видеть экран; Изерли спустил ему подушку под попу; «костлявая, натрешь»; им было безмерно удобно; будто они жили вместе уже лет сто; как Холмс и Ватсон; концерт начался; огромный-огромный стадион; шел дождь, разноцветный, акварельный, от прожекторов; играли Muse; они даже стали подпевать – «Uprising»; за окном шумел ветер; и было так уютно, как в детской книге; а потом объявили L&M; погас весь свет на стадионе, потом стали появляться звездочки, одна за другой, порхать над стадионом, по рядам, сталкиваться, кружиться, будто множество светлячков; люди пытались их ловить; а потом все огоньки полетели к сцене, и сложились в Йорика – он стоял и улыбался, один; в белой рубашке приталенной, с закатанными рукавами, черных брюках классических, подтяжках в стиле тридцатых годов, ботинках лакированных; черные волосы прилизанны гелем, тоже под начало века; Рудольф Валентино юный; а на спине у него были крылья – белые, роскошные; он стоял, весь сверкающий, в живых огоньках; исполинский экран над его головой зажегся, и на нем, будто из старого черно-белого кино, с подрагиваниями, черными и белыми помехами, всполохами, заиграл оркестр; арию «Una furtiva lagrima» из «Любовного напитка» Доницетти; дирижировал очень молодой парень – в смокинге, взъерошенный, носатый, красивый, нервный; «о, – сказал Ричи, – ну надо же, они Даниэле Эко к себе затащили; я даже не знал, что они знакомы; он сумасшедший; может пюпитр сшибить, все листы летят по оркестровой яме; может остановить действие, вытащить платок и высморкаться; ему все прощают; он гений; смотреть на него одно удовольствие»; но Изерли смотрел на Йорика; он пел так легко и нежно; проникновенно; будто расцветали фиалки; страшно было даже шевельнуться; такое это было волшебство; огоньки, как живые, иногда взлетали над его головой и крыльями, от дыхания, движений руками – Йорик сжимал их на груди; и когда последняя нота скрипичная замерла, свет опять погас, и остались только эти огоньки – Йорик с крыльями; стадион взорвался; Ричи усмехнулся; «попса»; «да ладно тебе, – пихнул его коленкой Изерли, – снобище»; зажглись все прожекторы; оркестр – девушки в вечерних платьях, мужчины во фраках; ударная установка, Грин, тоже в белой рубашке, подтяжках, прилизанный гелем, со своей неизменной гитарой; золотой, с пинап-девочкой; рядом с Йориком стоял тот парень, дирижер, они раскланялись; на сцену полетели розы; парень подхватил одну, поцеловал и кинул обратно в толпу; вышел огромный негр; в широченных штанах, в бейсболке; девушка за клавесином заиграла – привязчивую мелодию, карамельную, четкую, как часы, шаги по кафелю, ритм; негр начал читать на французском рэп; на припеве Грин резко ударял по струнам – и пел Йорик – тоже на французском – такая была чудесная, мелодичная и при всем при этом агрессивная песня – клавесин и рэп, а потом рев гитары и сладкий голос Йорика, уходящий в высоту, будто голову запрокидываешь, и небо кружит тебя, как на карусели; и эти его крылья; «ох, – сказал Изерли, – вот это да…»; от аспирина ему стало легче; ему стало жаль, что он не видит лица Ричи – нравится ему или нет; он же любит рэп; потом негр ушел; Грин перестроил чуть-чуть гитару; все это время толпа ревела; потом девушка опять заиграла на клавесине, тихо-тихо, будто кто-то должен был читать сказку «Щелкунчик и Мышиный король», но вдруг вступил Грин – и опять тяжело; и потом опять только клавесин; и Йорик запел на латыни; и потом опять гитара, и скрипки, и барабаны, и много всего, на припеве голос его опять уходил вверх, тонкий, как у ребенка в церковном хоре; казалось бы, под такую тяжелую гитару он должен был орать и прыгать и кричать в микрофон; а он просто стоял и только руки разводил в стороны, будто и вправду собирался взлететь; Изерли бы не удивился; песня ему понравилась – в ней было много слов, будто Йорик рассказывал какую-то историю; отношений; без повторов; «боже мой, о чем можно петь на латыни на рок-концерте?» засмеялся он от удовольствия; «Мой друг любит готовить; всё с базиликом и орегано; стоит, свистит под радио тридцатых и курит; тонкую девчачью сигарету; по локоть в муке, фартук в клетку; специи золотые и золотые ресницы; он любит все, что любят девчонки – сладкое, красивые тряпки и розы; он так близок к Богу, мой друг, Богу стоит протянуть только руку – и я остался без друга…» перевел Ричи; и повернулся к Изерли; «это про тебя»; Изерли замотал головой; ему стало жарко не от температуры – он же выпил аспирин, и все прошло; «нет… не похоже» «похоже» «ну… зачем им петь про меня?» «потому что они тебя любят; тебя все любят, Флери» и улыбнулся – все это время, пока он подбивал ему подушки, приносил книгу и чай, читал, он был обычным Ричи – суровым, сердитым, будто кто-то провинился; а теперь он улыбался, будто в белой рубашке и подвернутых джинсах, кедах на босу ногу гнал на велосипеде к морю; лето, солнце, вся жизнь впереди; сидел у его ног; повернулся и взял его за руку; так аккуратно, будто помнил, сколько в ней костей, и какая она хрупкая, как у котенка, как доверие, как ваза династии Мин – миллион хрупких вещей; Изерли подумал, что это сон – и раз сон, можно говорить все, что угодно, что хотелось сказать кому-нибудь очень давно.