Текст книги "Крестьянский король (СИ)"
Автор книги: Никифор Гойда
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Глава 12
Снег лёг тихо, без шума, словно село накрыли свежей скатертью. Утро вышло ясным и бодрым. Речка внизу по-прежнему узкая как ручей, но по силе течения настоящая река. На повороте её слышно ещё до пригорка: низкий ровный гул, будто кто-то где-то катит большое колесо. Декабрь вошёл в права не с криком, а с уверенной рукой. Дороги стали плотнее, следы за ночь подмёрзли, воздух звенел, как новая струна.
Я жил у Никиты. В избе дышалось просто: печь держала ровный жар, Гаврила каждое утро, не торопясь, выгребал золу, раскладывал лучину. Матвей был старшим по селу и разбираться с большими делами выходил он. Роман взялся за лес и сани, да не свои. Иногда приходил к Матвею и спокойно просил лошадь. Матвей кивал. Он понимал, что одной телеги мало, а времени ещё меньше. У Аграфены муж Роман, она за него держалась крепко и молча, но если надо, то скажет прямо. У Марфы муж Антон, у них сын Лёнька, бойкий и внимательный. У Ульяны муж Пётр, у Параскевы муж Ефим. Дарья жила одна. Так сложилось, и никого это не смущало. Никто не бегал по дворам с лишними вопросами, а уважение к чужой жизни тут держали наравне с хлебом.
С рассветом загремели полозья. Роман привёл матвеевскую кобылу, тёмную и спокойную. На оглоблях не дребезжала ни одна лишняя скоба.
«Пойдёшь?» спросил он, поправляя хомут.«Пойду», ответил я. «Пока снег свежий, легче тащить».«Легче и тише», добавил Роман.
Мы вдвоём вывели сани к краю улицы, где дорога уходит к перелеску. Антон подал лом, Пётр перекинул через полозья две лиственничные чушки. Лёнька уже топтался рядом, глаза бегали. Он старался быть полезным.
«Лёнька, ты с нами?» спросил Антон.«С вами», сказал мальчишка и сразу притих от радости, будто боялся спугнуть доброе.
Лес встречал нас мягким скрипом стволов. На верхушках сизо, ниже светлее, и только у земли всё чётко: след куницы, кривой след вороны, полосы наших саней. Мы вошли в выделенную поляну, где осенью Роман с Ефимом уже отметили деревья под рубку. Ничего лишнего. Прямая нога, не труха, не кособокий хворост. Роман кивком показал на первый ствол.
«На две длинны», сказал он.«Две будут», отозвался Антон и взялся за пилу.
Пила пошла ровно, как нож по свежему хлебу. Я придерживал, чтобы пропил не зажимало, Роман стукнул клинышком, ствол вздохнул и лёг. Лёнька ахнул негромко и тут же подскочил убирать ветви, словно всю жизнь это делал.
«Смотри», сказал я ему. «Кладём сучки в одну сторону, чтобы не путаться. Концы ровняем в кучку, потом легче будет брать».«Понял», ответил он серьёзно.
Мы работали без крика. Пила пела, снег шумел, лошадь иногда тяжело вздыхала, переступая. Сани наполнялись не торопясь. На обратной дороге понизу вышел свет, и весь лес, бывало, словно поджимал нам плечи, но не давил. В селе нас встретили просто. Параскева вынесла кружки горячего взвара. Роман отвёл лошадь к Матвею, сам вернулся пешком. На нём пар не валил столбом, но щеки горели красным.
Днём женщины сгрудились у ткацкого станка у Марфы. Прялки урчали, нитка шла ровная, без рывков. Разговор держался деловой, но живой.
«Марфа, у тебя нитка тянется мягче», сказала Ульяна.«Потому что я её сушу у печи не прямо, а в стороне», ответила Марфа. «Дай отдохнуть, и она скажет спасибо».Параскева прислушалась и кивнула. «Правильно. И узел всегда прячь в полотно, не на край».«Узлы целую жизнь портила», усмехнулась Аграфена. «Теперь научилась».
Середина дня прошла как надо. Ефим сменил Петра на распиловке. Лёнька, как нитка на игле, мигал между взрослыми без суеты, подавал, убирал, запоминал. Я иногда ловил его взгляд и понимал, как я когда-то ловил взгляд своего учителя: таким же внимательным был у меня в прежнем мире наставник в опытном поле.
«Вечером баня», сказал Матвей, подойдя ко мне.«Давно пора», ответил я.«Брага у Савелия настоялась», добавил он. «Не буйная, но весёлая».
Баня стояла возле речки, на сухом месте. Доски скрипели, как и полагается зимой, дверь закрывалась плотно. Савелий растопил её загодя. Роман подбросил сухую ольху, Антон принёс веник, который Марфа ещё в августе связала из берёзки. Параскева покраснела и махнула рукой: не забывайте про полок, каждую осень проверять надо. Ефим посмеялся, мол, проверим с толком.
В предбаннике было тесно, но по-доброму. Парни шептались, хохотали, кто-то тихо напевал. Матвей разлил брагу в глиняные кружки. Пар от неё тянул тонким яблочным духом и согрел нос ещё до глотка.
«За то, что месяц держится честно», сказал Матвей и поднял кружку.«И за то, что ни один полоз сегодня не сломался», добавил Роман.«И за то, что дети растут и смотрят в глаза прямо», сказал Никита.
Мы выпили. Брага шла мягко. Не по голове, а по спине. От неё хотелось не кричать, а говорить спокойно и чуть смешливее, чем обычно. Савелий, усевшись на лавку, начал вспоминать молодость.
«Вот был год», сказал он, «когда снег лёг в один день и в тот же день потеплело. Сани вязнут, а нам надо из леса жердь тащить. Мы тогда к реке пошли, и я увидел, что край у неё ровный, как доска. Я сказал, тащите по кромке. И всё вышло. Только сани на моей памяти тогда по берегу промчались так, будто у них крылья выросли. Смех был на весь свет».
Пар был густой и добрый. Вода шипела, когда Матвей подливал на каменку. Я сидел на среднем полоке, слушал, как утихает ломота в плечах. Никита присел рядом.
«Ты лучше знаешь, как землю готовить», сказал он мне негромко. «А вот как себя готовить к зиме, уже понимаешь?»«Понимаю понемногу», ответил я. «Здесь зима не враг, если к ней привыкнуть. Тут всё меркой и ладом берётся».«Мерка и лад», повторил Никита. «У нас так и говорят старики».
После бани мы вышли во двор. Луна цеплялась за облака, но не пропадала. Снег хрустел. Брага держала внутри приятный огонь. Мужики стояли маленькими кругами, разговаривали стоя, как умеют те, кто устал, но доволен. Я постоял рядом с Матвеем, послушал, как он короткими фразами наметил план следующего дня. Ничего удивительного: лошадь утром снова к Роману, сани к перелеску, доски в штабель, остальное по мере.
Домой я шёл не один. Дарья ждала у калитки у Марфы. Она уже подбирала подолы, собираясь идти, но увидела меня и остановилась.
«Пройдёмся немного», сказала она.«Пойдёмся», ответил я.
Мы шли вдоль темной улицы, не спеша. Снег лежал ровно, не косился под ногами. Речка гудела сбоку. Дарья молчала некоторое время.
«Я сегодня помогала Марфе», сказала она. «Она нитке рада, а мне радостно, что у неё всё ладится. Муж её Антон тихий, но надёжный. А Лёнька… ты видишь, как он растёт?»«Вижу», сказал я. «Он по делу спрашивает, а не ради баловства. Это редкое качество».«Ты с людьми умеешь так говорить, что за словами дело идёт», сказала Дарья. «Я это вижу».«Я стараюсь», ответил я. «У меня это работа. И привычка».
Она не взяла меня под руку, но шла рядом так близко, что я слышал, как тихо шуршит шерсть её рукавиц. Мы остановились на пригорке, где улица делала поворот и уходила вниз.
«Мне хорошо, когда ты говоришь просто», сказала она. «Без мудрёностей. Я понимаю. И не страшно».«Мне тоже хорошо», сказал я. «Когда рядом человек, который не требует чудес».
Мы стояли молча. Потом она улыбнулась, и этого было достаточно. Никаких лишних слов.
На другое утро снова начались рабочие дни. Роман пришёл к Матвею, взял лошадь, проверил ремни, хомут, разворот на узкой улице. Я с Антоном и Петром пошёл к лесу. Ефим подвязал к саням верёвку, чтобы легче было тянуть в горку. Лёнька серьёзно проверил, чтобы в санях не болтались лишние железки. Мы с первого раза вошли в ритм. За день вышло две поездки. На первой взяли длинные, на второй короткие. Длинные пошли в общий штабель. Короткие оставили у Никиты для хозяйственных нужд и у Аграфены на будущие лавки.
«Я вечером к речке», сказал Роман, когда мы расстались у дороги. «Проверю лёд внизу у поворотного камня».«Проверь», ответил Матвей. «Там всегда хитро. Вроде ровно, а середина живёт своей жизнью».«Я знаю это место», сказал Роман.
Он знал.
В селе жизнь текла своей полосой. Женщины пряли и шили, мужчины носили и клали, дети крутились и играли. Ульяна с Петром вечером разбирали старый сундук, им досталась хорошая парусина, и она уже видела из неё мешочки под семена к весне. Параскева приносила к Петровой избе связки лычек, Ефим обещал приспособить для них отдельную жердь, чтобы не путались с верёвками. Аграфена у своей двери сушила рукавицы для Романа и любила в это время молчать: так ей нравилось понаблюдать за тем, как дымишься от работы и постепенно уходишь в ровный покой. Марфа пекла хлеб и смеялась над Антоном, когда тот пытался тихо ухом ловить шёпот корки.
Вечером мы с Никитой и Гаврилой считали, кто когда идёт на лес, а кто остаётся по дворам. Я показывал пальцем на список, Гаврила медленно читал вслух. Ему нравилось чувствовать в голосе вес дела.
«Завтра я», сказал он.«Завтра ты останешься по двору», ответил Никита. «А послезавтра пойдёшь со мной к мостикам».«Ладно», сказал Гаврила без спору.
В середине недели ударил хлёсткий снег. Не буря, но серьёзный гость. Он взял село на прицел и закидал мягкими пригоршнями. Пришлось доставать лопаты. Я чистил тропы у Никиты, Антон с Петром прорезали ход к сараям у Марфы. Роман с Ефимом прошли до коптильни, чтобы проверить дверь и трубу. Матвей прошёл по улице и кердом постукивал столбы у ворот, где снег любит сбиваться выше меры. Савелий стоял у калитки и жмурился от удовольствия, как старый кот. Он любил такие снегопады: всё живёт, всё шевелится, и вся лишняя болтовня уходит в хлопья.
После снегопада село дышало ещё ровнее. Мы с Романом и Антоном выволокли из-под навеса одну лёгкую тележку и укрепили на неё короткие полозья, чтобы по улице быстрее таскать мелочи. Ефим подогнал кромки у двух длинных досок, чтобы весной их не повело. Пётр с Ульяной доплели корзинку, лёгкую, но крепкую, на будущие походы к речке. Лёнька принёс мне в дом небольшой мешочек и сказал, что это для всяких мелочей, если вдруг пригодится. Он радовался каждому новому слову из мира вещей, как ребёнок радуется первому снегу.
«Ты зачем так внимательно всё запоминаешь?» спросил я его вечером.«Потому что мне нравится, когда получается толково», ответил он просто. «И ещё потому что Антон сказал, что ты хороший учитель, если спрашивать по делу».«Антон говорит по уму», сказал я. «И ты тоже».
В другой вечер я снова встретил Дарью на улице. Она несла узел с пряжей, отдала его Ульяне и вернулась ко мне.
«Прогуляемся?» спросила.«Прогуляемся», ответил я.
Мы пошли к речке. На повороте было слышно, как подо льдом идёт быстрая вода. Дарья остановилась, прислушалась. Её глаза мягко светились в сумерках.
«Когда я была совсем маленькой», сказала она, «я думала, что речка разговаривает с теми, кто к ней хорошо относится. Если с ней грубо, она молчит и только смотрит. А если к ней часто приходить, она начинает говорить».«Она говорит и сейчас», сказал я. «Только слушать нужно долго».«Ты умеешь долго слушать», сказала Дарья. «Мне это нравится».
Мы постояли молча. Потом я спросил то, о чём думал уже давно.
«Тебе не тяжело одной?»«Мне не тяжело», ответила она спокойно. «У меня есть дело. У меня есть люди. А остальное, как выйдет. Я не спешу. Я люблю, когда всё идёт своим ходом».
Её слова были как вода под лёдом: ровные и живые.
В конце декады Матвей позвал всех мужчин на вечерний сход в большой избе. Дело было не срочным, но важным. Он сел у стола, положил на него ладони, оглядел всех и сказал коротко.
«Зима только началась. Работы много, но всё идёт с толком. Давайте ещё раз проговорим, кто когда идёт в лес, кто на берег, кто остаётся у дворов. Не потому, что кто-то без дела. Потому, что так надёжнее».
Мы перебрали имена. Никита взял на себя проверку мостков после каждого сильного снега. Роман закрепил за собой лес и сани. Аграфена просила отпускать Романа пораньше, когда выпадает её очередь варить вечернюю еду в общине, и никто не возражал. Антон и Пётр согласились быть сменщиками у Романа, если что-то пойдёт не так. Ефим пообещал не разбрасываться гвоздями и шипами, а держать их в одном месте. Савелий сказал, что будет смотреть на улице, чтобы в праздные дни никто не устраивал громких игр, мешающих коням. Все кивнули. Слова лёгли на место.
После схода мы рассыпались по маленьким разговорам. Кто-то вспоминал лето, кто-то говорил о том, как хорошо, что теперь в избе стало тише по вечерам, хотя дел не меньше. От браги в тот день отказались: она должна была остаться на банный день. Зато чай и квас шли охотно.
Мне запомнился тихий разговор Антона с Лёнькой. Они сидели на лавке, Антон поправлял на сыне рукавицы.
«Ты запомнил, как сегодня Роман говорил с лошадью?» спросил Антон.«Запомнил», ответил Лёнька.«Как он говорил?»«Спокойно», сказал мальчик. «И лошадь слушала спокойный голос, а не кнут».«Вот в этом половина дела», сказал Антон. «Запоминай».
В один из морозных дней у нас прошла мужская баня второй раз. Савелий подкинул в каменку ольху, Матвей принёс ещё кружек, Роман тихо улыбался, когда пар ложился правильно. На этот раз разговоры пошли веселее. Никита, разгорячённый паром, рассказал историю про своего деда, который однажды зимой провалился в сугроб по пояс и вытащил из него курицу, тёплую и недовольную. Ефим рассказал, как однажды неправильно нарезал клинья и весь день ругался шёпотом, чтобы не пугать детей. Антон признался, что иногда путает левую варежку с правой, когда сильно устанет. Мы смеялись, но без злобы. Брага снова была мягкой, лёгкой, и от неё хотелось сидеть дольше, чем обычно.
На третий день после бани мы с Дарьей снова встретились. Она несла корзинку с отрезами. Я спросил, как дела у Ульяны. Она ответила.
«У неё всё ладится. Пётр сделал ей станок потише, планку подогнал. Я ей сказала, что за это его надо хвалить три дня. Она сказала, что похвалит четыре».
Мы шли по улице и думали о простых вещах. Иногда я ловил себя на том, что мне не хватает слов из прежней жизни, но здесь они и не были нужны. Здесь язык работал по-другому. Тут важно было сделать и сказать простое. Я этому учился каждый день.
Декабрь к концу встал крепко. Тропа к лесу стала как натянутая струна. Сани скользили легче, но мы не разгонялись, чтобы не разбить дорогу. Роман иногда брал лошадь у Матвея ещё на вечерний круг, если погода была особенно удачной, и всегда возвращал её вовремя. Матвей молча смотрел на него и кивал. Уважение между ними было без слов.
Как-то вечером я сидел у Никиты, рядом тихо стучал Гаврила, подгоняя рукоять для вил. Мы разговаривали спокойно.
«Как думаешь, что у нас выйдет к весне?» спросил Никита.«Выйдет так, как сейчас всё делаем», ответил я. «Лес встанет на место. Дороги к берегу переживут оттепели. Люди будут знать, кто за что отвечает. А остальное любит терпение».«Терпение у нас есть», сказал Никита. «Главное не пустить пустое в разговор».
Он был прав.
Сельская жизнь зимой не скучна, если не лениться и не гнаться за громкими делами. Она любит маленькие ровные шаги. Она любит, когда после тяжёлого дня ты можешь выйти на улицу и услышать, как речка внизу гудит по-своему. Она любит, когда ты идёшь рядом с человеком, который говорит мало, но сердцем всё понимает. Она любит, когда возвращаешься в тёплый дом, где тебя ждут простые слова.
В конце месяца мы устроили небольшой вечер у Марфы. Никаких лишних речей. Женщины принесли пироги, мужчины сели по лавкам, дети переминались у печи. Матвей сказал тихо.
«Декабрь прожили честно. Дальше будет холоднее, но у нас всё по местам».
Никто не спорил. Мы посидели ещё немного, поговорили о том, как рано вставать завтра, кто к лесу, кто к речке, кто к двору. Дарья, уходя, посмотрела на меня и улыбнулась. Это было лучше любых тостов.
Когда я лег спать у Никиты, печь ещё несла мягкое тепло. Гаврила аккуратно убирал инструменты.
Декабрь не спросил разрешения. Он просто начал жить в нас. И мы жили в нём, без спешки и крика, с работой на каждый день, с баней по выходным, с мужским разговором без злости, с женскими делами без суеты, с тихими прогулками, где слов не надо. Мы не геройствовали. Мы просто делали своё. И от этого у села появлялась та самая тихая сила, которая переживает зиму и не ломает людей.
Глава 13
С утра небо было чистое и холодное. Снег лежал ровно, без настов, будто его только что посыпали из мешка. Лошадь у Матвея «дымила» на ходу. Роман вывел сани и неспешно проверял полозья. Лёнька подпрыгивал вокруг, просил погонять коня хотя бы до мостков. Матвей сказал спокойно:
«Хватит греться словами. Дело ждёт».
Мы шли к реке цепочкой. На плечах багры, верёвки, пару длинных жердей для упора. На льду шумел прорубленный вчера рукав. Под берегом виднелась круглая спина валуна. Его и собирались вытянуть на площадку. Камень давний, тяжёлый, ровной породы. Для мельницы то, что надо.
Я приклонился ко льду, посмотрел в прорезь. «Подводим петлю, берём по команде. Тянем не рывком, а ровно. Роман ведёт лошадь. Никита с Пётром на подстраховке. Ефим принимает камень на полозья, не даёт уйти в сторону. Марфа с Ульяной держат верёвку на страховке, вы ребром не становитесь, а то дёрнет».
Люди кивнули. Никто не спорил, потому что спорить на льду вредно. Роман потрепал коня, сказал тихо: «Ну, старик, поехали». Мы обвязали валун, вывели петлю на ледяную кромку и плавно пошли назад. Лошадь тянула мягко, Роман шагал рядом, держал повод не на силу, а на чувство. Я считал вслух, чтобы связать всех в одно действие. «Раз. Два. Три». Камень сначала не хотел поддаваться. Потом шевельнулся, и жалобно чиркнул по льду. Ефим подложил доску, Пётр подправил ломом, и валун послушно взобрался на полозья. Дальше было легче. Мы привязали его к саням, Роман сделал круг над берегом, выровнял направление, и лошадь повела груз вверх по снежной дорожке, которую с вечера протоптали вдоль кустов.
«Вот так и будем возить, пока лёд стоит», сказал Матвей. «По две ходки к обеду, одну после. Без подвигов. Главное, чтобы у всех пальцы остались целы».
Первый валун поставили на отсыпанный снегом настил у будущего берега мельницы. Там внизу, под снегом, уже лежали слои песка и глины, прикрытые досками. Мы сбросили канаты в кучу и разошлись кто к какой работе: кто за вторым камнем, кто за жердями, кто за метками на берегу.
К полудню Роман вернулся с санями за новой ходкой. У коня из ноздрей шёл пар, на хомуте белыми кружками застыл иней. Я в это время мерил лентой расстояние между стойками будущей рамы. Никита держал конец ленты, Пётр ставил в снег обрубки, чтобы потом по ним рубить лунки. Лёнька стоял рядом и шептал:
«Шаг и ещё полшага».
Я дал ему ленту в руки. «Проверь сам. Считай не глазами, а пальцами. Здесь ошибка потом станет кривым колесом».
«Понял», сказал он серьёзно.
К обеду заныло в животе. Я уже собирался вернуться к Никите на похлёбку, как услышал с дороги скрип полозьев и голоса. На двор Матвея въехали сани, покатые, чужие. На передке сидел широкоплечий мужик, борода с проседью, лицо смуглое от морозов. Рядом с ним женщина в светлой шали. Мужик первым слез с саней, глянул на двор и сказал громко:
«Здорово живёте. Есть ли хозяин дома, Матвей?»
Матвей поднял голову от вьюка: «Есть. А ты кто будешь?»
«Пахом. Помнишь, ходили за солью год назад, ты мне место у брода показал. Вот я».
Матвей улыбнулся глазами: «Помню. Проходите».
Женщина сняла шаль, низко поклонилась: «Аксинья». Голос мягкий, усталый. Её провели в дом, Пахом затворил за собой дверь и сразу разулся, как человек, который знает порядок.
Через минуту из дома вышла Марфа, махнула нам рукой: "Идите. Стол будем ставить". И улыбнулась, но в её улыбке читалось и уважение к гостю, и желание показать наш лад.
Мы занесли на стол горячее из того, что было в печи. Гороховая похлёбка с луком и сушёными травами. Бобы из глиняного горшка, тягучие, с толикой копчёного сала для вкуса. Репа печёная, мягкая, сладкая, будто мёдом мазали. Рыба копчёная, тёмная, плотная. Мясо из коптильни, тонкими ломтями. Опята зимние, отмоченные и с луком на сковороде. Рядом миска сушёных грибов в густой подливе. Пара сырков свежих, белых, с молочной кислинкой. Хлеб на стол положили с уважением: в корзинке лежали ломти пополам тоньше обычного. Хлеб у нас был, но мы не забыли цену каждому куску.
Пахом смотрел на стол долго, не беря ничего. Потом вздохнул:
"Как же вы… зимой вот так. У нас в этом году нехорошо вышло. Сено не добрали. Овса не хватило. Малышей коровьих жалко. Да что говорить.."
Матвей налил ему в тарелку горячей похлёбки: «Ешь. Потом слова придут сами».
Пахом съел пару ложек, кивнул. Аксинья тоже взяла ложку, глаза у неё от тепла немного увлажнились. Только потом они заговорили по-настоящему.
«У нас старики всё делают привычкой, а год по-другому пошёл», сказал Пахом. «Весной посеяли куда раньше. Потом ветра сухие, потом размывало по краям. Траву первые дни пропустили. А потом уже поздно стало. Каждый сам по себе».
Я слушал молча. Матвей перевёл взгляд на меня, но не подталкивал. Пахом заметил:
«Слышу, у вас порядок другой. Здесь будто кто-то мелом по доске написал, кому куда и зачем. И держит».
«Здесь просто договорились раньше, чем взялись за лопату», ответил Матвей. «Мы не мудрили. Каждая рука знала, что делает, и где к вечеру должен лежать сноп или доска».
Аксинья облизнула губы, отложила ложку: «И женщины у вас, вижу, при деле. Не сидят как лишние».
Марфа усмехнулась: «Сами попросили. Мужиков мало, рук много надо. А у нас каждой вещи есть место. На это и живём».
Пахом повернулся ко мне: «Скажи, как вы устроили воду и поля так, что трава на сенокос не пропала? У нас в низине всё стояло до середины лета, а потом вдруг сухо как в печи».
Я ответил просто, без умных слов. «Мы пустили по кромкам узкие валики из земли. Не высокие, в ладонь. Они держат воду и не дают ей уйти в овраг сразу. Дальше дело простое: кто прошёл и увидел, что валики просели, тот подсыпал. Ещё сделали настилы в местах, где телеги ходят. Колесо не рвёт кромку. И компост в жару закрывали от солнца, чтобы не выгорел. Не мы первые так делаем, просто не ленились».
Пахом кивнул. «Понятно. Не чудо. Работа».
Аксинья спросила: «А что на столе такого, чего нам бы не взять к себе? У вас ведь тоже не всё в первый раз получилось».
«Ничего тайного», сказала Дарья. Она вошла тихо, поставила на стол кувшин настоя, запаренные травы на ночь. «Репа печёная в печи дольше, чем обычно. Бобы замоченные до утра. Грибы сушёные заранее, а потом томлёные в горшке. Сыр делали каждый через день, чтобы не перегорело молоко. Рыбу коптили в тёплой коптильне, чтобы не горчила. И хлеб резали тоньше, чем сердце просит. И всё».
Роман сидел сбоку, слушал. Его спросил Пахом:
«Ты сани так уверенно ведёшь. Полозья где берёте?»
«Сдвоенная ель, балка ровная», ответил Роман. «Подбираем зимой в перелеске. Полозья обжимаем свежим снегом, потом подмораживаем. Лошадь беру у Матвея, когда нужно тяжёлое. Он не против, если дело общее».
Матвей только кивнул: «Не против. Главное, чтоб лошадь сыта и в тепле ночью».
На стол снова легли ложки. Пахом поднял голову:
«Если так, мы с весны переберёмся. Мы и ещё две семьи, я думаю. У нас там тесно, да и не держит место. Будем ставить избы у вас, с верхней дороги, где берёзка стоит. Если пусто».
Матвей почесал щеку: «Пусто. Землю делить будем вместе. По весне покажем, как мы мерим. Спросим у всех, приглашение не моё одно».
Аксинья расслабилась, улыбнулась впервые свободно:
«Тут дети смеются. И в доме не пахнет пустой печью. Это слышно даже без уха. Мы поедем обратно с лёгким сердцем».
Дарья добавила спокойно: «С пустыми руками назад не едьте. Возьмите с собой пару мешков сушёных грибов и одну вязанку репы. Вернёте потом, когда встанете на ноги. Мы не обеднеем от того, что делимся».
Пахом поднял ладони: «Спасибо. Возьмём ровно столько, сколько можем везти без потери. У нас сани не высокие».
Разговор ушёл к мельнице. Пахом спросил:
«Слышал, вы за камень взялись. До весны управитесь?»
«Не торопимся», ответил Никита. «Вал привезём зимой, на лёд положим до нужного места. Камень упакуем в глину с песком. Ледоход переждём. Весной встанем и будем ставить раму.
Я развёрнул на столе схему, которую держал в голове и на бумаге. Не каждый раз доставал планшет, зимой батарея слабая, да и не к месту им сверкать. Нарисовал на бумаге простые линии. «Вал сюда. Вылом под струю под углом. Камни эти два на углы. Порог из плитняка. Здесь канава для отвода, чтобы не заводило. Колесо первой осенью делаем деревянным, лопатки из ольхи. Жёсткости дадим свозом поперёк. Пусть крутит хоть не в полную силу. К следующей зиме выведем круги. А там видно будет».
Пахом присвистнул: «По делу».
Аксинья провела пальцем по рисунку: «А здесь что за отметка?»
«Это место, где лёд весной держится дольше», сказал Роман. «Не надо там ставить сразу, иначе весной оторвёт и всё. Мы метку не трогаем, ждём до оттепели».
Разговор закончился тем, чем и должен завершаться разговор среди людей, которые понимают друг друга. Никто не клялся, никто не обещал чудес. Просто договорились о том, что по весне Пахом с Аксиньей приедут первыми, поставят столбы избы, а мы поможем. А у них в хуторе скажут ещё двум домам, чтобы подтянулись. Не просить, не унижаться. А прийти и начать жизнь, где работа имеет цену.
Гости отдохнули у Матвея пару часов. Когда солнце скатилось к лесу, они собрались в дорогу. Аксинья упаковывала сушёные грибы и связку репы, Дарья укрыла сверху старой тканью. Пахом крепил ремни на санях, проверил узел, глянул на нас с Матвеем:
«Спасибо за хлеб и слово. Мы не забудем».
Матвей только сказал: «Дорога длинная. Смотрите в темноте под полозья».
Сани ушли в белую полоску дороги. Мы стояли, пока шум не слился с ветром. Пахом обернулся один раз, махнул рукой. И пропал за поворотом.
На следующий день мы снова вышли к реке. Нужно было перевезти ещё два валуна и десяток плит, расколотых в овраге. Роман уже запряг, лошадь бодро тянула на ровном месте. Мы договорились работать тихо и ровно: два рейса до полудня, один после, и на этом заканчивать, чтобы не доводить слова до крика. Мороз стоял умеренный, снег чуть поскрипывал. Плиты грузили на сани ровными стопками, пересыпали снегом, чтобы не сходили. У площадки выгрузки у будущей рамы стоял Никита, принимал, пододвигал ломом. Лёнька бегал с бечёвкой, помогал завязывать узлы. Я проверял расстояния, чтобы камень ложился по рисунку, а не по настроению.
«Ты, видно, любишь мерить», сказал мне Ефим, улыбаясь.
«Люблю, когда завтра совпадает с сегодняшним планом», ответил я. «От этого зимой теплее».
К середине января у нас лежали на площадке шесть крупных валунов и пятнадцать плит. Этого хватало для двух углов и порога. Мы загнали в снег колья, обозначили линию будущей рамы и устья. Ефим выстругал десяток дубовых клиньев, Пётр наточил долото, чтобы по весне подрубать посадки. В сарае у Никиты на верхней полке лежали уже вырезанные шаблоны лопаток колеса – из ольхи, гладкие, с закруглёнными краями. Лёнька, не удержавшись, приложил одну к щеке и сказал:
«Холодная, как рыба».
«К рыбе и будет ходить», ответил Никита.
На дворе тем временем шла обычная зимняя жизнь. Женщины пряли. На верёвках на чердаках висели пучки трав, чистые, сухие. Дети скатывались с сугробов, пока им не кричали, чтобы не ломали настилы у дворов. Мужики чинили ремни, латали тёплую обувь. Никита иногда доставал свой старый рубанок и гладил им доски так долго, что те начинали блестеть, как вода на солнце. Марфа умела делать творог так, что он получался зернистым и нежным. Параскева больше любила простоквашу, она делала её терпкой. Аграфена отвечала за узлы на бечёвках и за прочность узлов, ей это нравилось.
Дарья держалась ближе к участкам под окнами. Это место на зиму не пустело: в кадушках ничего не трогаем, но дорожки чистые, настилы сухие, ведра укрыты. Она улыбалась редко, но когда кивала, всем становилось спокойно. Её голос был прост и прям:
«Не бросаем вьюшки не закрытыми. Не оставляем верёвки на земле. Не ломаем подставки. Помним, что весна любит порядок».
В конце января подъехали двое мужчин из соседнего хутора, не Пахом. Сани пустые. Разговор короткий: «Слышали, что у вас зимою стол не пустой. У нас не голод, но тонко. Возьмёте по весне ещё два дома?» Матвей ответил без паузы: «Возьмём, если работать будете рядом, а не сами по себе. По весне земля под избу найдётся». Мужики кивнули и уехали, не назвав имён. Так иногда и бывает: сначала приходят не с именами, а с нуждой.
Февраль начался с сухой стужи. Мы решили не мучить коня в сильный мороз и переключились на работу в сараях. Я разложил на столе несколько схем. Делал их карандашом, в клеточку, чтобы любой мог понять. Первая схема – образец будущей оснастки для ручных жерновов. Круги у нас появятся не скоро, а тяжёлую ступу далеко не утащишь. Решили собрать несколько простых пар камней из речной гальки. Не на тонкую муку, на крупку, но лепёшки и похлёбка будут с неё получаться. Я написал рядом: «Терпение и ровный ход. Без рывков. Не горячить камень».
Вторая схема – порядок вывоза древесины на лопатки колеса. Роман должен был брать у Матвея лошадь день через день. В эти дни он заезжал в перелесок и вытаскивал две-три подходящие доски толщиной с ладонь. Дарья настояла, чтобы доски до весны лежали в сарае, не в снегу, иначе поведёт. Марфа согласилась и посмотрела, где в сарае самое ровное место, чтобы «не крутились».
Третья схема – план поселения для новых домов. Мы не рисовали идеально прямых линий, но смотрели, где вода не застаивается, где снег летом сойдёт первым, а где дорога не раскиснет до липкой глины. Матвей сказал просто:
«Никто никого не обидит. Дом ставим так, чтобы у каждого во дворе было и тень, и солнце, и место для работы. И чтобы зимой снежная тропа до реки была у всех одинаковая по дальности. По мере сил и ног».
Люди посмеялись, но записали в голове. Это не шутка. Это порядок.
Однажды вечером, уже после темноты, нас разбил стук у ворот. Вошли Пахом и Аксинья. На щеках морозный румянец, глаза весёлые.
«Решили проведать вас», сказал Пахом. «Дорога хорошая, снег плотный. И везём пару вестей. У нас там ещё люди задумались. Приедут по весне. Мы им мало говорили, только то, что видели своими глазами. Не обманывали. Сказали: там работают вместе и не пустословят. И хлеб режут так, что всем хватает. Люди слушали и кивали».
Матвей усадил их ближе к печи, спросил про дорогу, про лошадь, про детей у них дома. Потом Пахом сказал:
«Слух о вашем деле пошёл. Не про чудо, не про чудского колдуна. А про порядок. Это в наших местах редкость. Народ потянется туда, где тепло и сытно, это верно. Но там, где лишняя гордыня, жить тяжело. Здесь я её не вижу. За это и тянет».
