Текст книги "Крестьянский король (СИ)"
Автор книги: Никифор Гойда
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)
На краю воткнул тонкий прутик с выжженным крестиком. Через день глаз сам найдёт место, через неделю память не будет спорить. Старший сказал «Хватит», и мы пошли назад.
Распорядок у этих десяти дворов простой. Утром – вода, скот, малые работы у гряд. К полудню – большая работа на полосе. К вечеру – снова малые: ремонт, подметание, кухня. Женщины держатся ближе к центру, мужчины ходят между дворами и полосой, дети везде. Коровы по одной-две у каждого, поросят держат меньше, корма впритык. Куры любят колодец и ноги людей. Я пригляделся, как они носят навоз: лопатой в тележку, тележкой к краю огорода, там – в кучу, «чтобы пахло вдали». Ветер съедает тёплую часть и уносит её по кустам. Я попросил у Старшего два часа и двоих помощников. Он кивнул, позвал Шрама и ещё одного худого, жилистого мужика. Позже узнаю, что его зовут Антон. Мы уложили вместо кучи длинную низкую «прядь» вдоль самой тёплой стены сарая, где солнце не палит, а сушит с толком. Вниз пошла порубленная солома, сверху тонкий слой земли. Женщина принесла остаток вчерашней золы, развела в ведре воды. Мы дали по кружке сверху и оставили «дышать». В середину не полезли, пусть греется своим темпом. Ветер больше не уносил силу, собаки не тянули носом.
Через три дня после прореживания мы сняли первый редис. Не весь, понемногу с каждого квадратика. Розовые и белые корешки были тугие, блестели после воды. Мальчишка принёс глиняную миску, мы устроили пробу: по тонкому ломтику, с щепоткой соли. Соль у них есть, источник далеко, берегут. Хруст был правильный, а на лицах взрослых появилась тихая улыбка – та самая, когда появляется результат проделанной работы.
К вечеру Старший сам предложил перейти к большему. Сказал просто: выбери на полосе десяток шагов там, где поставил свой знак. Это будет твой кусок, дальше посмотрим по результату. Я кивнул, попросил чем они доски метят. Дали угольный клочок. Записал в блокнот: «Полоса десять шагов. Пояски. Зелёная масса. Компост щепотью. Зола. Сроки по дням». Позже у бочки показал на планшете ещё одну схему – к предзимью положить низкий земляной бортик вдоль полосы, примерно с ладонь, чтобы первый весенний бег воды сел и не убежал. Слушали как рассказ и говорили «Попробуем» без сомнений.
Ночью я спал крепко, как после дня, который выжёг суету. За перегородкой телёнок мял солому и дышал как меха. В щели между досками висел тонкий лунный луч, в нём лежал мой рюкзак, будто якорь. Мысли были простые. Если лето будет обычным, у нас три, может четыре месяца работы. Сначала быстрые обороты редиса и зелени. Потом «средние» листья, похожие на капустные, я их уже приметил на соседних грядах. На самой полосе – бобовые ради полосы. К середине лета поговорим о живой изгороди, чтобы коровы не сваливались на мягкое после дождя. Главная цель – не учить, а отдать дело в руки. Мне нужно стать не указующим пальцем, а тем, кто может поручить кусок работы и не проверять.
Утром мы глянули на мою ленту. Пояски держали, трава не сползала. В узких бороздах показалась другая зелень, та, что пойдёт обратно в землю. Прутик стоял как вбитый. Шрам улыбнулся краешком рта – здесь это «ладно». Старший посмотрел на «морду», где всегда смывало, и тихо сказал: если здесь удержит, остальное удержу сам. Женщина выдохнула так, как выдыхает хозяйка, когда крышка кувшина садится ровно. Мальчишка гонял палкой по лужам и иногда косился на меня с непрошеной гордостью. Я сделал вид, что не заметил, но в груди стало тепло.
Далее мы переводили деревню на новые привычки. Воду у бочки разделили по времени, чтобы не толпиться. Женщины утром, пока солнце низко. Мужчины днём, когда тянут на полосу. Поставили второй настил, межи перестали «проседать». Компост накрыли дёрном от дождя и вырезали сбоку узкую «кормушку», чтобы брать ровно готовый слой и сразу закрывать. Из «пряди» навоза брали лопатой и тут же несли под рыхление. Золу сеяли в тихое утро и сразу закрывали землёй, чтобы не уходила в небо и не дразнила собак.
Разговоры всё чаще превращались в «язык дела». Я стал различать, когда зовут на помощь, а когда на «смотри», когда «подтверди», а когда «оставь, сам доделаю». На посиделках иногда отвечал вопросом на вопрос, чтобы слово родилось у них. Старший видел и не обижался, наоборот, уходил в тень и слушал.
Деревня показалась во весь рост. Десять дворов вдоль одного пролёта земли, будто их ставили по памяти, а не по чертежу. Ближе к ручью – у кого скот часто пьёт. На верхотах – кто любит сухую обувь. Посередине – у кого дети и надо видеть всех сразу. Людей с детьми около сорока. Стариков двое, но они не сидят, они ходят, совет у них спрашивают так же часто, как у Старшего. Коров девять, может, десять. Свиней меньше, корма не нарастишь из воздуха. Кур много, они как сороки – везде. Хлеб тут пекут из разной муки. Есть зерно, похожее на наше, есть страннее, длиннее, с редкой бороздкой и иным запахом. Я пока только беру в пальцы и нюхаю. Печь у каждого двора своя, горячая раз в день. Дым идёт ровно, на этой ровности держится жизнь. Люди не ленивые и не «обиженные на работу». Они просто жили там, где им не объясняли, что землю можно кормить не только мусором и навозом, но и живой пищей.
Неделю спустя, в тёплый вечер, когда редис встал «в плечо» и мы сняли вторую порцию, Старший позвал меня голосом, не жестом. Мы отошли к краю двора, где тропка уводит на полосу. На краю сидела серо-бурым пёрышком длинноносая птичка. Он кивнул ей, та подпрыгнула и исчезла в кустах. Потом сказал: видим, как ты делаешь, и видим, как земля отвечает. Нам здесь жить. Хотим лучше. Он не сказал «богаче» или «слаще». Сказал «лучше». Это про хлеб, про ноги, про лёгкий вечер. Я ответил, что можно.
И впервые мы поговорили длиннее пяти слов. Я рассказал ему, что летом нужно кормить землю зеленью, хоть маленькими участками. Отрастил, срезал, уложил – почва благодарит. Воду надо задерживать, а не провожать. Следы от ног – не множить без нужды. И нужно умножать семена. У меня припрятано немного. Оставим край редиса под семя, взойдёт не хуже. Осенью будут свои мешочки. Дальше – чуть бобовых на полосу. Земля любит. Если пойдёт, чередовать год через год: еда для людей и еда для земли. Не мгновенно. За пару лет поле станет податливее. Тогда хлеба будет больше и останется лишнее на обмен.
Он слушал, не перебивая, и кивнул. Шрам, стоявший в тени и делающий вид, что не слушает, улыбнулся в усы: если хлеба больше, меньше будем грызть кости зимой. Женщина, проходя с крынкой, не влезла, лишь чуть подняла подбородок: сделаем. Петух соскочил с порога, гордо прошёл два шага и замер, будто тоже слушал.
Вечером у лавки собрался первый настоящий совет. Никто не поднимал рук и не делил слова, просто говорили те, кому было что сказать. Именно тогда я услышал имена. Старший сказал вслух, будто поставил подпись под работой: «Я Матвей». Я повторил про себя. Шрам сказал, что будут резать по пояскам и если понесёт, будут держать ногами. И добавил коротко: «Роман». Женщина сказала про подстилку в сарае: менять чаще, чтобы не уносить жидкость в землю впустую, а ловить её. И тихо добавила: «Дарья». Двое мужиков показали руками, как вкопать у стены бочку без дна, набить соломой. Вся «живность» от стока пойдёт туда, потом достанем готовую массу в компост. Старики не спорили. В какой-то момент один, с мягкими руками и острым взглядом, произнёс: летом земля жирная, она любит ложку, не черпак. Все засмеялись. Позже я узнал, что его зовут Савелий.
Там же решили про обмен. Рынка возле деревни нет, пути длинные, но двое ходят «в люди» раз в неделю за солью, меняют на шкуры и сушёную рыбу, которой в нашей речке мало. Им и носить корзины, когда появится лишнее. Наша задача – сделать лишнее, не урезая себя. Я сказал правило вслух: первое – во двор, второе – детям, третье – на семена, четвёртое – в обмен. И почувствовал, как язык лёг куда надо: без чужой пыли в голове, ровно. Люди поняли. Это, пожалуй, было главным за вечер.
После совета я вышел к компостной площадке и уловил новый запах. Не дым, не сырая прель, а тёплая, сладковатая косточка. Присел, сунул руку на глубину ладони. Тянет живым ровным теплом. Я тихо постучал пальцами по краю, как по горшку, который внутри шевелится. Дарья вышла, присела рядом. Мы сдвинули лопатой край, кинули горсть свежесрезанной травы, присыпали землёй. Она вытерла ладони о фартук и улыбнулась: пахнет как тёплый хлеб. Я кивнул. Значит, главное получилось. Мы перестали впихивать в почву мусор и начали кормить её тем, что пахнет правильно. На этом можно строить дальнейшие разговоры.
В следующие дни я чаще молчал и показывал. На полосе добавили ещё пару поясков и пришили их лозой. У каждой грядки нашлись свои двое, кто приглядывает. Мальчишка взял на себя настилы. Он их переносил туда, где сегодня больше ходят, и строгим видом пресекал попытки «срезать». Однажды под навесом он остановился, смутился и сказал: «Меня Лёнька зовут». Я повторил: «Лёнька, завхоз настилов», и он расправил плечи. Мы без слов договорились, что каждые два дня я показываю Матвею тонкую полоску в блокноте: «компост дышит», «дождь не смыл», «редис пошёл в плечо», «край оставляем под семя». Он смотрел, кивал, задавал один-два вопроса и делал остальное сам. Это его двор.
Язык тоже успокоился. В голове он перестал делиться на «их» и «мой». Фразы остались короткими, но теперь в них помещалось по два-три смысла. Я стал понимать сухие деревенские шутки. Они стали понимать мои сравнения: компост – это чугунок на малом огне, землю после зноя надо поить и дать ей отдохнуть, как ребёнку после болезни. Планшет и панель перестали быть чудом. На них смотрели, как на новый хороший нож: вещь нужная.
Под самый конец недели Роман махнул мне на край полосы. Там, где раньше вода выламывала «морду», пояски держали, а за ними земля была темнее, напоенная, а не промытая. Роман ткнул пальцем дальше, где низины было больше, чем нужно: тут бы ещё один поясок и маленькую ямку. Весной будет стоять вода, а мы оттуда – ведром на межи. Не на дорогу, на межи. Туда, где уходит. Я порадовался, что это сказал он, не я. Когда мысль становится «его», это лучше всякой инструкции. Мы отметили место, пошли за лозой. Дарья посмотрела на нас и сказала: «Двух хватит». Хватило.
В ту ночь я долго не спал от тишины. Слушал, как где-то перекатывают бочку, и думал о работе, после которой слова растут сами. Осенью, возможно, мы не узнаем эти полосы. Не потому, что они золотые, а потому, что лёгкие. Нога не будет вязнуть у каждой межи, вода станет останавливаться и уходить вниз тенью, а не камнем. В сани мы положим не «что Бог даст», а «что сделали сами». Тогда можно будет говорить о большем: о зерне с длинной жизнью, о бобовых как честной еде для земли, о том, как оставлять под семя не «самое лучшее», а «самое нужное», чтобы не съесть всё, а приумножить.
Планы планами, а жизнь шла как прежде. Утром бочка, днём полосы, вечером посиделки. На третьем обороте редиса я оставил по краю четыре растения полностью под семя. Дарья посмотрела косо, будто спросила: зачем не срезал. Я показал на плотный лист, который уже «в плечо», и на стрелку, что только собиралась. Осенью будут семена. Она кивнула. Лёнька у своего порога поставил ещё одну палочку на невидимой «счётной доске»: «Дмир оставил четыре – значит, я не буду рвать». На следующий день я увидел, как он, заметив чужие, уже «свои» стрелки, трогает их осторожно, как живых.
Под вечер снова сидели под навесом. Старик с мягкими руками и острым взглядом будто в воздух сказал: земля не любит, когда к ней приходят с пустыми руками и уходят с пустой головой. Сегодня не пусто. Он едва заметно улыбнулся. Роман глухо хмыкнул, согласился. Дарья приложила ладонь к груди, молча сказала «да». Лёнька, которому пора было спать, укатился к своему порогу. А я почувствовал то, ради чего стоило столько дней говорить коротко и дышать ровно. Здесь, у этих десяти домов, завелась простая и ясная мысль: можно сделать лучше. И эта мысль уже не моя, а наша. Завтра мы снова пойдём узкой тропой к полосе, где поясок удержит воду, а маленькая ямка соберёт то, что в прошлом году ушло в овраг. Когда придёт осень, мы не будем ждать. Посмотрим на мешочки с семенами и скажем: эти – на повтор, эти – в обмен, эти – в землю, когда она попросит.
Я задул маленькую лампу, лёг и думал о мире, который похож на мой и непохож сразу. Земля понимает один язык, язык уважения. Если держать его, как держат тёплый хлеб, не жёстко, а уверенно, то здесь, в этой глухой вольной деревне из десяти домов, появится то, ради чего люди держатся за двери, крыши и бочки: маленькое спокойствие и длинный хлеб. Сейчас этого мне достаточно.
Глава 6
Утро пришло мягкое. Над межами висел тонкий туман, доски настила блестели после ночной влаги. Я вышел к бочке, подождал, пока вода успокоится, и поймал себя на том, что знаю этот двор уже на ощупь. Где висит запасная верёвка, где под навесом прячется короткая мётёлка, в каком месте ведро чаще всего остаётся кверху дном. Мир становится своим, когда перестаёшь искать глазами мелочи.
Матвей выглянул из тени и кивнул коротко. Этого хватило за приветствие. Лёнька примчался следом, остановился на полшага и, не поднимая голоса, отрапортовал о своём хозяйстве. Две доски перенёс к дальним участкам. На бочку на ночь положил крышку, чтобы не падал мусор. Собаку отогнал от мокрой земли у компоста. Я похвалил одним словом. Он расправил плечи, будто получил настоящий нож, а не моё короткое да.
Мы двинулись вдоль участков. Редис ещё держал плотный лист. Уже не праздник, а рабочая зелень. По краю стояли четыре оставленных мной растения. Они тянули стрелки и делали тише тишины свою работу. Дарья присела, тронула грунт у основания и посмотрела вопросом. Не пора ли притянуть к стеблю ещё щепоть тёплой земли, чтобы корень держался крепче. Пора. Мы обеими ладонями подтянули к краям рыхлую крошку, закрыли светлую полоску у основания, и стрелки тут же выглядели увереннее.
К полудню воздух стал плотнее. Мы перешли к компосту. Там пахло ровным теплом. Дарья принесла два корыта порезанной травы. Антон подбросил сверху тонкое сито земли. Лёнька тащил из сеновала охапку сухих стеблей. Я следил не за словами, а за ладонями. Как берут, как кладут, как не мнут живое зря. Когда большой разговор уже позади, остаются именно эти движения. Они и показывают, будет ли место жить, или останется складом. Наш компост уже жил. Тянул ровным дыханием, как чугунок на малом жару.
К вечеру мы с Матвеем и Романом прошли за огороды, к полосе. Небо оставалось светлым, ветер с ручья шёл ровно. Мы остановились там, где прутик с моим крестиком отмечал узкую ленту. Пояски держали. Межи лежали плавно. Вода больше не искала прямого пути в овраг, а цеплялась за траву и уходила вниз постепенно. Роман прищурился и сказал, что после следующего дождя послушает землю под подошвой. Если будет глухо, значит корка держится. Если в глубине отзовётся мягкая дрожь, значит пора снова открывать. Я кивнул. Мы понимаем друг друга теперь почти без слов.
Здесь же я открыл блокнот и отвёл чистую страницу под ближайшие два месяца. На первой строке написал: участок под горох. На второй: участок под капусту, ту, что любит короткую ровную влажность и быструю руку. На третьей: подготовка целины, расчёт людей и лошадей. Чуть ниже: плуг, что в нём можно поправить без кузни. Рядом отметил мелом на полях: зола, жидкие стоки, настилы, увод следов от сырых мест. В самом низу приписал коротко и твёрдо: сенокос и запас на зиму считать с запасом на пятьдесят.
Про горох мы договорились сразу. Ставим негустые ряды вдоль лёгкой решётки. Собираем первые молодые стручки ещё за лето. Дальше даём нарастить зелёную массу и ближе к концу сезона не жалеем лишнего для почвы. Это быстро и с толком. Для капусты мы выбрали место в полутени, туда, где в полдень дышит влажный воздух от ручья. Я рассказал Дарье, что эта зелень любит короткую ровную влажность, а сплошной крышки не терпит. Дарья поджала губы и сказала, что сможет держать руку на этом участке. Её характер подошёл бы любой рассаде. Терпение без лишней горячки.
Про целину мы говорили уже другим голосом. Это решение меняет не только урожай. Оно меняет ритм жизни. В деревне всего три лошади. У каждой свои хозяева и свои заботы. Нельзя просто взять и сказать, что нам так нужно. Надо расписать время, свести очереди, рассчитать, сколько вытянем за день, не ломая спины. Матвей выслушал всё без лишних слов и предложил собрать короткий совет. Не большой, без толпы. С теми, кто отвечает за лошадей, за тележки, за кромки полей.
Совет случился к сумеркам. Пришли хозяева лошадей. Пришёл Савелий, потому что без его слова здесь не начинают новую тропу. Пришёл Антон. Ещё двое мужчин, которых я прежде видел издали. Ефим и Пётр. Один почти всегда держит в руке молоток. Второй знает все ухабы на дороге к солонцам. Мы положили на стол мою схему. Бумага не пахнет потом, поэтому её надо сразу привязывать к телу. Я сказал спокойным голосом.
Сначала распределили дни. Каждой лошади по два дня на целине, затем перерыв. Между этими днями она уходит на обычные хозяйские дела. На целине работаем только утром и ближе к вечеру. Полуденный жар не для тяжёлой тяги и не для людей, которые идут за плугом. Мы прикинули длину борозд и ширину будущих лент. Здесь бобы карликового типа. Рядом репа сплошным посевом. По краю узкая лента злаков только на семена. Отметили места, где пройдём легко, чтобы позже уложить зелёную массу под землю. И несколько пятен, где зададим глубину и перевернём тяжёлый пласт.
Потом добрались до плуга. Старые ножи ещё держали кромку, но целина умеет крошить металл и выдавливать клюв в сторону. Кузни в шаговой доступности нет. Новое железо далеко. И менять весь лист нет смысла. Я положил на стол железную полосу с отбортовкой. Нашёл её у старого сарая, когда разбирал ненужный хлам. Когда-то эта полоса держала бортик тележки. На коротком куске можно сделать накладку на носок. Тогда металл войдёт легче и будет ложиться ровнее. Ефим провёл пальцем по кромке и сказал, что согнуть можно и без огня, если подложить кругляк и бить терпеливо. Пётр добавил, что на плуге один болт давно живёт не на своём месте. Если переставить, ловим другой угол. Мы склонились над железом и разговаривали тем самым тихим мужским разговором. Не про слова. Про узкую деталь, которая сбережёт чью-то спину.
Договорились так. Завтра утром Ефим с Пётром разбирают носок и подбирают старую скобу под направляющую. Антон проверит оглобли, чтобы не гуляли, и крепления на хомуте. Я нарисую на планшете два варианта накладки и отдам людям, которые знают металл на вкус. Мы не делаем вид, что придумали что-то великое. Мы просто хотим, чтобы старая вещь работала тише и ровнее. Само вспахивание целиком отложили на пару дней. Пускай железо ляжет правильно.
Следующий день мы отдали близкой земле. Не той, что ждёт плуг, а той, что кормит нас каждый день. Я расписал короткие дела. Такие, что прирастают в привычку и меняют вкус хлеба. Лёнька повёл детей переносить настилы ближе к мокрому месту у бочки. Там всегда хотелось срезать угол. Мы положили три новые доски и тропа осталась сухой. Дарья взяла на себя утренний полив. Не ведро на плечо, а кружкой под корень, туда, где земля говорит спасибо очень тихо. Антон с Петром поставили над компостом крышу из дерна. Дождь не стал рвать тёплый верхний слой. Матвей с Романом прошли вдоль всей полосы и в опасных местах добавили по одному пояску. Работали молча. Время от времени переглядывались. Этого хватало, чтобы сказать друг другу, что идёт как надо.
К полудню мы с Дарьей вышли на новый участок под горох. Я вбил ряд тонких прутиков. Мы перехватили их редкой верёвкой, чтобы молодые усики зацепились. Рядом провели неглубокую бороздку и положили семена негусто. Поверх уронили слегка подсохшую крошку. Дарья сказала, что к утру всё здесь станет другим. Она редко ошибается. На следующий день тень от прутиков легла ровной сеткой, и в этой сетке уже чувствовалась жизнь.
Для капусты я нашёл на дворе плоское корыто, которое когда-то служило крышкой. Мы сделали в нём неглубокие лунки и посадили туда первые маленькие ростки. На полдня прикрыли тонкой тканью. Дарья достала её из сундука. Так листу легче перенести жар. Мы не спешили. Капуста любит неторопливую руку. Я сказал об этом Лёньке. Он слушал серьёзно, будто я выдал тайну, а не простую вещь.
Вечером Матвей позвал меня посмотреть место, где можно взять целину. Это была полоса между давней осокой и невысоким подъёмом. Весной вода здесь задерживается. Потом уходит в сторону оврага, но часть влаги остаётся в глубине. Корка держится упрямо, а земля под коркой пахнет правильно. Жизнь сидит сбоку и ждёт приглашения. Мы прошли весь кусок, отметили веточками углы, где удобнее разворачивать лошадь, и точки, где стоит сделать вырез под сбор лишней воды. Я показал ладонью место первой ленты под бобы. Рядом, чуть выше, станет репа. Её не будем жалеть. У неё быстрый характер и честный вкус. Она даёт корм и землю не обижает. По краю пройдёт узкая полоска злаков только ради семян. Их мы соберём вовремя и уберём в сухое место. Всё остальное пойдёт обратно в землю. Людям это понравится не сразу. Через год поймут, почему так лучше.
К середине обхода нас догнал Савелий. Он смотрел на землю так, как смотрят те, кто знает, где весной тонет колесо. Он сказал одно. Дайте утру самому сказать, где здесь ходит вода. И только потом ставьте линии. Мы переглянулись с Матвеем и согласились. Мы уже научились не торопить этот разговор.
Пока мы договаривались о завтрашнем утре, женщины разложили свой день. Дарья взяла на себя рассадник капусты. Попросила у соседки Марфы два глиняных горшка. Поставила их на солнечную кромку под навесом. Имена постепенно становились голосами. Марфа смеялась так звонко, что у Лёньки в глазах появлялась смута, и он тут же делал вид, что занят настилами. Антон принёс из сарая длинную лыску старого ремня. Сказал, что хомут сядет тише, если проложить её под пряжками. Пётр выменял где-то тонкую железную полосу, как раз такую, какую я рисовал на планшете. Когда железо появляется из ниоткуда, в деревне не спрашивают лишнего. Просто говорят спасибо и кладут в дело.
Сумерки выкатились из-за кустов. И тут Матвей позвал меня к пустой лавке у прохода. Он посмотрел в сторону соседнего двора. Там жили двое. Отец и взрослый сын. Дом чистый. Дощатый. С низкой светёлкой и сухим порогом. В этом доме давно нет женского голоса. Матвей сказал негромко, что люди предлагают мне перейти под крышу. Места у них хватит. Печь держит тепло ровно. Он не настаивал. Оставил мне решение на ночь. Переезд не вещи. Переезд согласие. Я кивнул. Решу утром.
Ночь принесла тишину. Где-то звякнуло ведро о деревянный край. Где-то ребёнок перевернулся на лавке и стукнул пяткой по доске. Где-то скрипнули петли у дверцы сушилки. Я лежал на соломе и смотрел на тонкую полоску света, которую принёс из-за крыши месяц. Рядом сидел мой рюкзак. Привычный, как ладонь. Я думал о том, как легко ошибиться, если начать гнать. Земля терпит неточности, но не любит спешки. Люди тоже.
На рассвете мы с Романом пошли к намеченной целине. Туман висел у самой травы. В этом тумане видно, как ходит вода. Там, где она любит останавливаться, трава темнее. Там, где уходит быстро, лента светлее. Мы поставили тонкие палочки на границах этих переходов. Савелий пришёл позже, поправил две отметки и сказал коротко. Здесь вода обманчива. Мы не спорили. На краю я воткнул новый прутик с выжженным знаком. Так мы договорились с утренним светом.
Дальше день целиком достался дворам. Я попросил женщин принести тёплую воду и развести в ней вчерашнюю золу. Мы прошли вдоль участков и подсыпали по щепоти. Сразу закрывали влажной крошкой, чтобы не пустить в небо. Эту работу надо делать утром. В полдень каждая пылинка ищет шанс улететь. Ближе к вечеру перебрали компост вдоль краёв. Внутрь не полезли. Там свой ход. С краёв сняли узкую тёплую полоску и дали по щепоти к рядам гороха и будущей капусты. Земля отозвалась мягко. Будто улыбнулась через плечо.
К вечеру снова случились посиделки. Разговор был короткий и деловой. Ещё раз проговорили очереди к лошадям. Определили, кто смотрит за настилами на полевых тропах. Это оказалось важнее, чем думали. Когда тележка идёт по мягкому, колёса рвут кромку. Потом приходится тратить силы на то, что можно было заметить заранее. Дарья предложила держать у каждого двора связку коротких веток и горсть колышков. Если кто-то видит выемку у тропы, он тут же отмечает и притаптывает. Не ждать общего сбора. Делать руками, которые ближе. Все согласились. Мы и правда стали говорить чаще именно так.
Я достал планшет и показал Ефиму рисунок накладки. Он кивнул, взял железную полосу и сказал, что завтра к полудню поставим всё на место и проверим ход на песчаной кромке у ручья. Там грунт мягче и будет видно, идёт ли кромка как нужно. Он попросил у меня короткий клинышек, чтобы задать угол. Я вырезал его из старой ручки. Инструмент оставили у Романа. У него в сенях всё всегда сухо.
Перед тем как расходиться, Матвей напомнил о доме вдовца и его сына. Сказал имена. Отец Никита. Сын Гаврила. У Никиты крепкая печь и чистая постель на широких досках. Никита держит дом так, как держат хлебную лопату. Без лишних слов. Я поблагодарил Матвея и сказал, что утром приду к порогу и поздороваюсь как надо. Он понял меня с полуслова. Переезд оставили на завтра. Это будет новой страницей и для меня, и для людей вокруг.
Ночь снова была тихой. Я прислушивался к себе и ловил то чувство, которое приходит, когда место начинает стягивать внутрь. За эти дни мы не сделали ничего громкого. Но ухватили главное. Земля перестала жить на одном хлебе из мусора. Она получила пищу, которая пахнет правильно. Люди увидели, что пояски держат воду. Что прутик помогает не спорить с памятью. Что настил спасает межу от ног. Это не чудеса. Это рутина. Но именно из неё складывается живой год.
Утром я разобрал свои вещи. Рюкзак остался лёгким. Внутри блокнот, карандаш, небольшие мешочки семян, нож, узкий свёрток чистой ткани. Я подмёл сарай, как подметают место, где ночевали не один раз. На пороге остановился, положил ладонь на притолоку. Короткая благодарность за сухую ночь и за крышу. Взял рюкзак и пошёл к дому Никиты.
Порог у него был тёплым. Дверь открылась почти сразу. Никита стоял широкой спиной к свету и держал руки так, как держат вожжи. Гаврила поднял голову из сеней и кивнул коротко. Я сказал, что если они не против, буду жить у них до осени и работать и на общем поле, и у них во дворе. Никита ответил просто. Заходи. Места немного, зато чисто. Переезд отложили до вечера. Надо закончить работу у бочки и участков. Иначе в доме будет шумно, а на дворе пусто. Это неправильно.
Весь день мы ходили между дел. Я ещё раз проверил горох и поправил верёвку на опоре. Чуть притенил капусту старой тонкой тряпицей. Дарья варила похлёбку. Запах разошёлся по двору так ровно, что даже куры перестали переругиваться у колодца. Антон проверил скобы на оглоблях. Пётр с Ефимом принесли плуг и положили рядом, как кладут на стол нож и ложку. Завтра снимем первые пробы на песчаном ходу и поймём, правильно ли лёг металл. Роман прошёлся вдоль поясков и в двух местах придавил край, где трава пыталась вывернуться. Лёнька стоял рядом и запоминал, как нога ищет опору, когда прижимаешь кромку. Я молча радовался его вниманию.
Когда солнце коснулось дальних деревьев, я вошёл в дом Никиты. В сенях пахло сухим деревом и печью. В комнате было просто. На лавке лежала ровная дерюга. У окна стоял стол с лёгким перекосом в сторону света. В углу висела связка сушёных трав. Этот запах держал воздух свежим даже тогда, когда в печи отлёживался вчерашний жар. Никита сказал, что печь любит неторопливый огонь. Гаврила добавил, что утром лучше не лить на пол много воды. Доски любят быть сухими к полудню. Я слушал эти короткие указания так же внимательно, как слушаю землю. Дом умеет говорить.
Я положил рюкзак на лавку и сел у окна. Видно было почти всё. Двор, бочку, настил, Дарью у участков, Матвея в тени у сарая, Лёньку с короткой палкой, Петра и Ефима возле плуга. В этом кадре было всё, ради чего я пришёл сюда. Работа, которая делает жизнь ровнее. Люди, которые согласны держать эту ровность вместе. Завтра начнётся новая полоска нашей истории. Мы выведем лошадь на песчаный берег. Проверим кромку ножа. Пойдём первыми бороздами по намеченной целине. Посеем бобы и репу. Заложим узкую ленту злаков на семена. Зелёную массу отдадим обратно земле, чтобы она дышала летом бесшумно и глубоко. А сегодня достаточно того, что мы назвали друг друга по именам, разделили небольшие, но честные дела и приготовили металл, дерево и землю к завтрашнему усилию.
Я закрыл глаза и позволил дому принять меня так, как поле принимает узкую борозду. Без лишнего шума. Просто. Ровно. С надеждой, которая не просит громких слов.
Утро, когда мы вывели лошадь к ручью, было ясным. Ефим сразу лёг на колено и провёл пальцем вдоль накладки. Металл сел как надо. Пётр переставил тот самый болт. Мы поставили клинышек под нужный угол. На песчаном ходу плуг пошёл мягко. Первые два метра я держал рукоять сам. Железо слушалось. Роман шёл рядом и смотрел на линию отвалившейся крошки. Там, где она ложилась ровно, мы оставляли борозду. Там, где её скручивало, меняли шаг и глубину. Лошадь дышала без надрыва. На третьем проходе я отдал рукоять Роману и прошёл по лезвию взглядом ещё раз. Линия держалась.
Вернувшись во двор, я собрал короткий круг. Матвей, Роман, Савелий, Никита, Антон, Ефим, Пётр и Дарья. Лёнька стоял чуть поодаль и жадно слушал. Я сказал главное. Сейчас конец июня. Почти начало июля. Мы не успеем сделать всё, что хочется. Но успеем сделать всё, что нужно, если не будем разбрасываться. Нас сорок один человек, но считать будем на пятьдесят. Зимой лишнего не бывает. Я говорил спокойно и по делу. Сначала про еду. Потом про сено. Потом про семена.
Я поднял открытую страницу блокнота. Это не приказ, это расчёт, сказал я. Слушайте и дополняйте.
Первое. Еда на зиму. Считаем шесть холодных месяцев. Нужно держать норму так, чтобы никто не падал, и чтобы оставалось на посев весной. Горох успеет дважды. Первый оборот уже идёт. Второй заложим следом за первым. Часть едим зелёным летом, часть пустим в сушку. На зиму надо набрать не меньше четырёх с половиной пудов сухого гороха. Я перевёл эту величину на их язык. Около семидесяти двух килограммов. Делим на пятьдесят ртов. Получается чуть больше кило с небольшим на человека в месяц. Это не богатство, но это опора для похлёбки и квашеной капусты. Сухой горох легче хранить, он не капризен. На наших участках можно снять эту норму, если второй оборот не съест жар. Для этого я прошу трижды за сезон притенять и подкармливать его компостной крошкой. Дарья, ты сможешь водить детей и смотреть за притенением. Дарья кивнула.
