Текст книги "Мир падающих звезд"
Автор книги: Ника Светлая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
«Точно, волосы-сосульки». Парень заметил свое отражение в зеркале и удивился, как верно его описала Лилия. Вчера голова вспотела, и с кончиков волос капал пот. Волосы так и высохли острыми тонкими кольями. Он еще раз умыл лицо и влажными руками растрепал длинную челку. На пути к дому из-за угла выглянуло озорное лицо Лилии. Хвостики колыхались, хоть заметно растрепались. Она скрылась, а через секунду, приняв серьезный вид, девочка показалась опять и застыла. На ней была объемная серая кофта, которая вполне могла бы служить ей платьем, рукава подвернуты два раза. Штанишки, напротив, были малы, светлая ткань давно потеряла свой оттенок, застарелая грязь темно-зелеными, коричневыми и багровыми пятнами виднелась то тут, то там.
– Я тебе не понравилась, да? И ты теперь уйдешь? – сурово спросила Лилия, поправив хвостики. Худые запястья-тросточки выглянули из-под рукавов.
Тут же из-за угла показался мальчик. Он что-то громко и невнятно говорил, но жесты были неестественными и дерганными, а взгляд слегка затуманенным. Казалось, он немного прихрамывал. Одежда ему явно досталась от сестренки, потому что на кофте были нарисованы розы, а на штанах – узоры. Он тоже выступил против Арктура и потом спрятался за спиной девочки. Арктур отвлекся на него и не сразу ответил.
– Я так и знала. – Лилия уронила голову на грудь и опустила плечи, отчего стала совсем крохотной.
– Что ты, ты мне очень понравилась, – заметался Арктур в поисках нужных слов, но момент был упущен, малышка разобиделась и не верила ни единому слову.
– А тогда почему кричал? Чашку бросил? А ведь сказал, что хочешь познакомиться со мной, что я здесь главная. – И девочка залилась слезами, плача громко и протяжно, зажмурив глаза и открыв рот, который монотонно и громко выдавал только один звук: «А-а-а!» Мальчик позади тоже скуксился и нервозно заныл.
– Ну что ты кричишь! Тише, тише. Конечно, ты мне очень понравилась, я просто так рассердился из-за того, что путь к тебе был таким долгим, вот и бросил посуду, но теперь раскаиваюсь и больше так не буду.
– Правда? – Плач прекратился моментально, на лице не было ни единой слезинки.
– Конечно.
– Честно?
– Ну да.
– Хорошо, – одобрительно, как большая начальница, ответила Лилия, будто и не было только что вселенской истерики. Она развернулась на пятках и скрылась за углом. За ней следом шмыгнул мальчик.
Арктур вскинул руки в немом вопросе: «Что это сейчас было, черт возьми?» Он никогда не общался с детьми, но Лилия и на ребенка-то не была похожа. Маленькая взрослая манипуляторша и актриса.
17
Кастор почувствовал себя лучше и теперь звал ребят, чтобы помогли ему встать. Без крепкой руки Поллукса или Мираха он уже не мог подняться на ноги. Самочувствие ухудшилось полгода назад, но в последний месяц старик совсем сдал, часто отказывался от еды, спал весь день, и мысли его посещали стариковские – нудные, длинные и унылые. В этот раз на зов пришел Арктур. Вообще-то он прямиком пошел в комнату старика, но у самой двери услышал его голос. Обернулся и бросил взгляд на Леду. Та с Поллуксом хлопотали на кухне, пока Лилия с усердием мела полы, а рядом крутился Крокус.
– А, это ты. Я тебя ждал. Как ночевал? – Парень кивнул в ответ, а старик ухмыльнулся. – Здесь спится свободнее, дышится легче, живется веселее, тебе здесь понравится. Знаешь, а я ведь с первой минуты знал, что ты станешь частью нашей семьи.
«Вы как будто забыли, как угрожали мне ружьем и даже хотели убить. К тому же я собирался обратно», – чуть было не выпалил Арктур, но, глядя на немощного деда, не мог произнести этих слов. Казалось, он рухнет в любую минуту, настолько тяжело он ходил. И уже многого не помнил. Не было в нем прежней мощи, а ведь тогда он держал Арктура на мушке и готов был выстрелить. Или просто притворялся. Кастор согнулся и, кашляя, стал натягивать теплые носки и ботинки. Потом распрямился, встал и зашаркал в его сторону, ухватился за руку и без слов махнул в направлении выхода. Арктур медленно проводил старика на улицу.
Светило солнце, но густая тайга пропускала не все лучи, изредка то там, то здесь проникал свет, протянувшись от самых макушек сосен, и падал на землю яркими кривыми осколками.
– Знаю, что мне осталось немного, но я радуюсь каждому дню и минуте. Раньше в смартполисе берёг время – быстрее успеть на работу, продуктивно провести смену, примчаться домой, успеть сказать, сделать, урвать минутку для себя, побыть с женой, поговорить с дочерью. Каждая потерянная на лишние разговоры минута причиняла боль, каждый бесполезный час сна вызывал скорбь. В итоге ни одной из тех минут я не запомнил, в памяти осталась лишь спешка и суета. В той жизни время за нами, время перед нами, а у нас – нет. Сейчас я так же ценю секунды жизни, но теперь ими наслаждаюсь. Я слышу, как смеется Лилия, отбивает секретный код дятел, как ветер касается лица, как шумит столетняя сосна, которая росла до меня и будет расти после. Ты оказался прав, ты нам нужен.
«Я ошибался», – возразил Арктур; слова будто застряли у него в глотке. Спорить и обвинять Кастора было бессмысленно. Он и только он принимал решения, хотел знать правду и получил ее. Никто, кроме Леды, не виноват в этом. Она могла с первых встреч выложить все, но молчала и увиливала, а Арктур не понял подвоха. Но теперь он возьмет все в свои руки, вернется в город, к прежней жизни и забудет все как страшный сон.
– Я так и не рассказал тебе своей истории. У меня есть кое-что для тебя, отдам за ужином. – Старик будто читал мысли Арктура и пытался его задержать, а парень не возражал. Пуститься в обратную дорогу лучше с новыми силами, решил он для себя.
Кастор вдруг издал какой-то непонятный звук, словно пружина внутри изношенного механизма лопнула.
Старик сильно закашлял и долго не мог остановиться. Морщинистая кожа покраснела, глаза слезились. Сам он сжал слабый кулак и бил себя в грудь. Возможно, раньше это и помогало, но теперь рука бессильно дергалась туда-сюда. Арктур испугался, не знал, чем можно помочь. В итоге влетел в дом и позвал на помощь Леду.
Она выбежала в легкой футболке, ветер трепал тонкую ткань. Девочка взяла старика за руку. Ее лицо переполняла боль, а в словах было столько нежности… Но и она ничем не могла ему помочь. Слегка постукивала его по спине, но, скорее, чтобы успокоить себя и занять руки. Старик почти задыхался, но только когда густой комок мокроты с прожилками крови покинул его тело, он смог вдохнуть свободно, а потом еще пять минут пытался прийти в себя. Прислонившись к наружной стене дома, Кастор прикрыл глаза и сопел, на лбу выступили крупные капли, на висках они стекли к скулам.
– Пойдем. – Леда аккуратно помогла старику встать. На помощь подоспел Арктур. Они отвели его обратно в комнату. Казалось, Кастор почти ничего не слышит и даже не понимает, что происходит. Он лег и практически сразу заснул, на каждый вздох издавая слабый стон.
– Накрой сверху меховой шкурой, – скомандовала Леда. – Теперь он постоянно мерзнет, будто сама жизнь постепенно уходит из него.
Арктур сделал как было велено. Он не мог поверить своим глазам. Раньше старика тоже одолевали приступы кашля, но теперь они выбивали из него весь дух.
– Нужно поговорить, – шепотом позвал Арктур девушку, она поправляла подушки.
Они пошли к реке, к ней вели две тропы. Одна бежала вниз по склону и заканчивалась поваленным деревом на берегу. Этой дорогой они с Ледой шли вчерашней ночью. Другая тропа, более проторенная, тянулась вверх по склону. По ней путь до воды был короче. Маленькая горная река петляла, и русло было ближе всего к дому. Вода в горной реке стремительно неслась вниз, с шумом разбивалась о большие валуны и перепрыгивала через них, разлетаясь белыми брызгами. Этот гулкий звук был слышен даже у дома.
Они с Ледой уселись под деревом прямо на землю и на секунду Арктуру показалось, что это шум исходит не от воды, а от его собственной головы. Он хотел со злостью высказать девушке свое негодование, высыпать на нее все слова, которые услышал из ее же уст и намеренно запомнил. Пусть он не знал, что они значат, зато это было бы точно обидно. Но сейчас Арктур не знал с чего начать, что говорить и что будет правильным. Наступило осознание, что просто кидаться словами бессмысленно.
– Я хочу вернуться в смартполис. Завтра до рассвета уйду, – на удивление спокойно заговорил он. – По звездам ориентироваться умею, буду следить, чтобы Полярная звезда светила в затылок. Мне бы немного еды и воды.
Леда ничего не ответила. Она так долго хотела от него избавиться, нарочно вела себя грубо. А вот теперь он уйдет и не вернется, что тогда?
– Как же свободная жизнь, о которой ты так мечтал? Тебе больше не хочется вырваться из-под колпака смартполиса?
– Жить до восьмидесяти лет, постоянно страдая от болей и болезней, – бессмыслица какая. Меня, может, уже завтра съест медведь. И все, конец. Жизнь в смартполисе не идеальна, но лучше, чем это все.
Девушка пожала плечами. Она никогда не поймет, что такое не тревожиться о здоровье. Леда всегда одевалась как можно теплее, до теплого мая носила вязаную шапку. В одну из весен она сняла головной убор слишком рано и простудила ухо. Боль была такая сильная, что казалось, будто кто-то стреляет из пистолета прямо в ухо. Леда кричала, плакала и мечтала, чтобы ей на самом деле кто-нибудь выстрелил в ухо, лишь бы не мучиться. Ей никогда не понять, каково это – не бояться за близких каждый раз, когда кто-то уходит на охоту или дети пропадают со двора. Каждый раз, когда девочка просыпалась не от кашля Кастора, она осторожно заглядывала к нему в комнату. Сначала медленно приоткрывала дверь и только потом решалась заглянуть. Потому что нет ничего страшнее тишины в комнате старика. «Еще живой», – однажды встретил он ее хохотом, когда Леда стояла у двери. Она никогда не поймет Арктура и ту незнакомую, почти идеальную жизнь, но и он не сможет понять ее.
– Знаешь, однажды после такого же приступа Кастор вдруг заговорил о тебе, – произнесла негромко Леда. Не знаю, чем ты ему так приглянулся, но он хотел, чтобы ты стал нашим новым лидером. Глупость! Но Кастор был почти в бреду. Ему казалось, что в ту ночь вселенная или, может, духи тебя привели. Он очень просил не говорить тебе всей правды, чтобы ты не передумал.
– Значит, поэтому ты врала?
Леда ничего не ответила. Арктур зашагал обратно к дому. «Завтра все закончится».
Он для себя все решил.
18
В общине все слушались Леду. Дети глядели на нее снизу вверх и одобрительно кивали на все, что она говорила. Лилия выполняла мелкие поручения, ловко перебирала ягоду, чистила грибы. Но главная ее работа была в том, чтобы приглядывать за Крокусом, который без устали носился по дому, сбивал посуду со стола, спотыкался и падал. Арктур заметил, что мальчик не просто не умеет говорить – в нем явно наблюдалось отклонение. Будто что-то внутри сломано. Но Леда была с ним терпелива, не ругала, когда очередная кружка катилась по полу, а вода лужей разливалась и затекала в щели меж кривых деревянных досок. Она терпеливо, назидательным тоном объясняла каждую мелочь, которая на самом деле мелочью не являлась. И на секунду казалось, что Крокус понимал, кивал головой, но уже через минуту снова брался за свое. Однако Леда учила не только быту, но и была их наставником по жизни. От нее Лилия узнала, почему у огня дым, а у воды пар, какие ягоды съедобные, а какие нет, почему, когда грустно, хочется плакать, зачем нужны похороны, почему не вернулся Альхиб и другие члены колонии.
С Кастором Леда была ласкова, называла дедушкой, гладила по плечу, а когда слушала его долгие рассказы, наклоняла голову, и взгляд ее блуждал по его лицу, будто девушка рассматривала каждую морщинку. Она просила старика прилечь, отдохнуть, не заниматься домашними делами, но мужчина ворчал и поступал по-своему. В такие минуты Леда цокала языком и складывала руки на груди. С остальными Леда говорила на равных. Они тоже ее слушались, хоть и были старше.
– Это мясо высуши, пригодится зимой, а это приготовим сейчас. – Она ловко орудовала на кухне, только шум стоял. Утварь плясала в ее руках – с полки на стол и обратно. Поллукс помогал молча, делал тяжелую работу. Он называл Леду сестрой, хотя роднёй не были. – Пока мы готовим ужин, сходи к реке, принеси воды и дрова нарубите. И возьми с собой Арктура, чего он болтается без дела.
Арктур и Мирах отправились к реке принести воды, потом рубили дрова и складывали под навес. Мирах был могучим и крепким, как столетнее дерево, ходил медленно, вразвалочку. Порой перед тем, как сказать что-то, проводил рукой по бороде. Говорил он с одной интонацией, ровной волной, без всплесков. Арктур отметил, что мог стать отличным лидером ренегатов: уравновешенный и уверенный – то, что нужно колонии. Парень удивлялся, с чего бы Кастору выдвигать его на эту роль. «Действительно, старик не в себе», – заключил он.
– Здесь у нас инструменты лежат, там сад, за ним – кладбище, – басом говорил Мирах, когда с делами было покончено. Он присел на скамейку, чтобы отдохнуть. – Присядь, за пять минут ничего не изменится.
Арктур для себя уже решил, что не останется, но ради любопытства хотел разузнать о колонии у Мираха.
– Давно ты здесь?
– С рождения.
Арктур не ожидал такого ответа. Для него все еще казалась странной и дикой новая реальность.
– Мы здесь все с рождения, кроме Кастора. Всех, кого он привел до этого, уже не стало. Последним был Альхиб.
– И какие планы у колонии? Вы же не можете просто существовать и не пытаться развить сообщество.
– Мы пробовали, не вышло. Кастор запретил искать новых членов общины. Ты – исключение, последняя прихоть старика.
– И вы не стали ничего с этим делать?
– Ну, мы его поддерживаем. Как-то давно была у нас здесь семья с ребенком. Кастор набрал семь человек. Однажды весной мальчишка поранил руку, и в рану попала грязь. Мы не заметили и вовремя не промыли, не обработали и не наложили повязку. Парнишка слег. Нужны были антибиотики. Тогда отец мальчика пошел с одним из наших в смартполис за лекарством, но они не вернулись. Мы ждали их неделю, а следом в город пошел Кастор. Он нашел то, что нужно, но было поздно. После похорон мать повесилась недалеко от их могил. Для Кастора это стало последней каплей. И для нас тоже.
Арктур долго молчал, пытался представить воображаемую картину, но в голове не укладывались все эти ужасы.
– Как ты думаешь, Кастор сожалеет о том, что создал колонию?
– Не знаю, возможно. Но он знает, что мы счастливы, что живем здесь, – закончил Мирах и ушел.
Стемнело, ночь прогнала Арктура с улицы, и он вернулся в дом. Ужин был почти готов, оставалось лишь накрыть на стол. Внутри витал аромат мясного бульона и пряных трав. Леда и Поллукс были на кухне и в помощниках не нуждались. Мирах читал сказки детям. Остальные сидели по комнатам. Все жили на первом этаже, второй пустовал. Арктуру было не по себе среди пустых комнат наверху, поэтому он остался расхаживать внизу. Дверь одной из комнат была распахнута, внутри стояла просторная двуспальная кровать. Стены покрывали страницы из книг, на которых черным углем были нарисованы портреты. У художника чувствовался свой стиль – грубые росчерки, резкие линии. Много незнакомых лиц, но в большой картине в центре Арктур узнал Кастора, а в другой, в углу, разглядел знакомый вздернутый нос Леды. Парня так поразили рисунки, что он не заметил, как без стука ввалился в комнату. Фомальгаут и Альдерамин весело за ним наблюдали.
– Это он рисует, – кивнул Альдерамин на друга. – Видишь, я бы так не смог. – Он поднял кверху правую руку – на ней не доставало двух пальцев. И как Арктур сразу не заметил? По всей видимости, мужчина скрывал дефект.
– Извините, что вторгся без приглашения, просто картины… Они великолепны.
– Это наброски, я не учился рисовать, да и красок у меня нет, – засмущался Фомальгаут. Он провел рукой по бороде и сложил руки в замок.
– У него талант, но он не признается. А ты проходи, садись в кресло, покажу, как он рисует моих зверей. – Альдерамин достал стопку страниц из словаря.
Арктур уселся в кресло и только сейчас заметил несколько клеток на полу. В одной копошился большой заяц, во второй – серая мышь, а в третьей – еж.
– Я их в лесу нашел еле живых, принес домой, вылечил, выходил, теперь они позируют Фомальгауту, – рассмеялся Альдерамин.
Арктур провел остаток вечера перед ужином в комнате художника и ветеринара. Они смеялись и вели себя так, будто в мире не существовало отдела ПЭ, смертельных болезней, диких зверей. Они наслаждались жизнью, общением и творчеством. Но как только покинули комнату, настроение испарилось, исчезла легкость в словах и движениях. Альдерамин и Фомальгаут по-прежнему шутили и переговаривались между собой. Казалось, что они очень близки.
За окном бушевал ветер. На столе стояли тарелки и кружки, тонкой струйкой поднимался пар. Поллукс и Леда были заняты детьми, Крокус постоянно норовил что-то уронить или пролить. Остальные помогали Кастору – тот опять практически отказывался от еды и просил налить суп в крошечную чашку. Мирах помог ему занять стул, Альдерамин подал еду в нужной посуде.
Арктур смотрел на всех внимательно, ловил каждый жест, взгляд. На него же никто не обращал внимания. Возможно, Леда уже сообщила, что парень уйдет утром. А он еще раз убедился, что никогда не смог бы стать частью этого сообщества.
После ужина все дружно убирали со стола, а потом расставляли стулья полукругом. Кастор расположился в единственном кресле, вокруг мельтешили дети. В центре полукруга установили табурет – тот самый, который разбил Арктур. Кто-то умело его отремонтировал, и он снова служил своей маленькой хозяйке.
– Сегодня у Лилии концерт, – пояснила Леда.
В этот вечер девочка читала стихи, забравшись на табуретку. Эта картинка умиляла и вызывала у Арктура чувства неудобства, замешательства и даже смущения. Он не привык к такой искренности, к эмоциям, которые через край плещут из маленького ребенка. Растрепавшиеся хвостики, слишком длинное платье, чтобы носить, да не сносить, широкие рукава, подвернутые на два раза. А из рукавов торчат худенькие ручки, которыми она ловко, словно дирижер, размахивала в такт стихам.
На последних строчках она три раза ударила кулачком в воздух. Дальше Арктур перестал слышать и разбирать слова, просто наблюдая за танцем на стульчике.
Закончив, Лилия поклонилась и ловко соскочила с табурета. Все дружно захлопали в ладоши. Леда сидела рядом с Арктуром и толкнула его локтем в бок, чтобы тот тоже начал аплодировать. Парень быстро сообразил, что огорчать Лилию ни в коем случае нельзя, иначе снова начнется концерт горя и печали.
Свободную сцену немедленно решил захватить Крокус, но он был гораздо ниже Лилии и никак не мог совладать со стулом. К нему подошел Поллукс, взял на руки и понес в сторону, но мальчишка заверещал, замотал головой, беспорядочно дрыгая руками и ногами.
– Не надо, Поллукс, не надо! Оставь его. – Леда вскочила, и названный брат посмотрел на нее с тоской и сожалением. Он отнес малыша обратно и поставил на стул. Ребенок начал громко и невнятно что-то говорить. Арктур знал, что у детей страдает дикция, но, как ни прислушивался, не мог разобрать ни единого слова – одно гуканье младенца. Видно было, как Крокус старается, пытается жестикулировать, наклоняет голову и тянет «а-а-а».
– Он не говорит. Совсем, – шепнула Леда, наклонившись к Арктуру, и он почувствовал, как от нее исходит приятный нежный аромат мяты. – Травма при родах или что-то внутриутробное. Точно не знаю, но он не говорит и многого не понимает. Однажды мы его потеряли в лесу. Крокус просто вышел из дома и пошел куда глаза глядят. Мирах его нашел, слава богу. Он опытный следопыт. С тех пор я не спускаю с мальчика глаз, но он так и норовит уйти от нас, будто не желает быть обузой, хочет сбежать. Иногда мне кажется, он понимает что-то большее, чего мы с тобой понять никогда не сможем.
«А-а-а, у-у-у, ны-ны», – тянул мальчик, наклоняясь и выгибаясь всем телом.
Арктур почувствовал, как давят ребра, будто сжимаются тисками с двух сторон, выдавливая из тела душу. Тошнота подкатила к горлу, но тут мальчик закончил, и все стали хлопать. Поллукс снял малыша со сцены и посадил себе на плечи.
– Давайте устроим чаепитие, а потом кому-то пора спать, – скомандовала детям Леда и обратилась к Арктуру: – От чая с мятой всегда становится легче. Хотя тебе завтра станет легко, когда ты нас оставишь.
Все расселись за столом, и аромат мяты из большого чайника поднялся кверху, расползаясь по потолку. Арктур чувствовал неловкость, все молчали, будто воды в рот набрав. Только Лилия говорила без умолку: про бабочек, про радугу, про снег, который будет скоро, но на самом деле не скоро, про грибы, про белок, про рассвет и закат. И все кивали ей, поддакивали и не смели перечить. Арктур ухмыльнулся: «А ведь правда – Лилия здесь самая главная». Потом он представил, как она лежала с лихорадкой, а Кастор, Поллукс и Леда искали лекарство, чтобы ее спасти, рисковали, готовы были пожертвовать жизнью. И он опять утонул в мыслях.
Когда малыши легли спать, Кастор рассказал свою историю, как потерял сначала семью, потом первых ренегатов и в конце концов потерял саму надежду.
– Я чувствую, что конец близок и мне осталось недолго. – Он поправил вечно соскальзывающие на кончик носа очки.
– Кастор, прошу, не надо.
– Леда, девочка моя, ты мне заменила родную дочь, спасибо тебе. Свои книги я завещаю тебе, ты знаешь, как ими распорядиться. А инструменты и инвентарь под вашу ответственность, Мирах и Поллукс. Следи, чтобы ножи топоры всегда были острыми, а дети не имели к ним доступа. Фомальгаут и Альдерамин, вы уж присмотрите за всеми. Только вы сохраняете рассудок, когда эти трое безумствуют.
Царила тишина – никто не смел перебивать старика.
– Умирать не страшно, страшно за живых.
– Не говори так! Ты еще сможешь пожить! – вскрикнула Леда, но Кастор как будто не слышал ее.
– Я думал, что колония однажды разрастется до небольшого города. Увы, этого не случилось, но шанс всегда есть. Вы молоды, вам искать новый путь, пусть колония заживет по-другому.
Кастор прокашлялся и продолжил:
– На этом все, но для тебя, Арктур, у меня тоже кое-что есть.
Парень сидел в дальнем углу, сгорбившись, блуждая взглядом по полу. Услышав свое имя, он немедленно подошел ближе.
– Это лежит в спальне, пойдем, проводишь меня.
Старик зашаркал по полу, держась за руку Арктура. Когда они остались наедине, он достал небольшой потрепанный блокнот.
– Это тебе, но для начала выслушай меня. – Кастор сел на край кровати.
Арктур остался стоять у двери.
– Люди на планете с самого рождения знакомы со смертью. У Лилии и Крокуса, кроме нас, никого нет. Они только сделали первый вздох, а смерть уже забрала их мать. И так смерть приветствует каждого из нас с самого начала жизни. Нас было больше, гораздо больше. Мы жили одной большой и счастливой общиной. Но мы с пучком лечебной травы и компрессами на лоб бессильны перед лицом смерти. – Старику было тяжело долго говорить. Он сделал над собой усилие, чтобы закончить. – Знаешь ли ты, Арктур Беллатрикс, почему люди умирают ровно в тридцать пять? Откуда такая точность? Вся хитрость в последней инъекции, которую вам вкалывают за год до смерти. Она другая, вакцину меняют, вам вводят наноорганизмы, внутри которых находится яд. Ровно через год они выпускают токсины, останавливающие работу сердца, и вы умираете. Ты только представь: они решают за всех людей, сколько им жить, обрывая жизнь ровно в тридцать пять лет и не оставляя выбора. А сами тридцать восемь основателей тридцати восьми городов и их семьи живут до ста лет. Но нас они выращивают и убивают, как скот. А вы торопитесь, как сумасшедшие, чтобы успеть, оставляя детей сиротами, не имея возможности видеть внуков. Бесчеловечно, цинично, жестоко и хладнокровно каждый день система убивает новую партию людей, вкалывая им последнюю, тридцать пятую инъекцию. И как тебе такое, Арктур Беллатрикс? – Старик тяжело выдохнул, в горле пересохло. – Вот тебе дневник одного человека, он расскажет, как все начиналось.
ДНЕВНИК АМИ.
Запись первая
20** год. Моему отцу 75, мне – 32 года.
Вы когда-нибудь видели отца сломленным? Я видела лишь однажды. Он всегда был для меня эталоном спокойствия и надежности. Мне просто повезло с родителями. Но папа особенный – сильный, волевой, строгий. Меня он никогда не бил и не обижал. В детстве хулиганы во дворе сильно ударили меня палкой, осталась большая царапина на лице. Был выходной день, папа что-то мастерил в гараже. Я горько плакала и жаловалась на мальчишек. Тогда впервые увидела, как папа вышел из себя. Он сильно сжимал мою ладонь и шел огромными шагами на тех мальчишек. Ох, и круто же им тогда досталось. А я даже не помню, что он говорил и делал. Помню чувство безопасности и спокойствия. Позже я еще много раз видела отца разгневанным, но сломленным – никогда. Потухшие глаза, бесконечные слезы и голос тихий, глухой, совсем мертвый. Он таким был, когда умерла мама. Не подпускал меня к себе, ни о чем со мной не говорил. Смерть ломает людей. И мы на всю жизнь остаемся сломанными.
Я думала, что страшнее этой картины больше ничего не увижу. Но судьба такая шутница. Мне довелось увидеть отца в страхе. Он вдруг стал таким маленьким, спина сгорбилась, руки болтались вдоль тела, лицо пожелтело. Ни намека на улыбку. Морщины стали глубже, словно кожу тянули вниз, отчего оно выглядело схудым, острым и болезненным. Папа бодрился и рассказывал о своей болезни как о чужой, просил не наводить панику, ждал анализов и обещал, что они будут хорошими. И это было невыносимо слышать. Хотелось тут же обнять его и расплакаться на плече, но он больше не был тем сильным и смелым отцом, который крепко держал меня за ладошку и мог победить любого хулигана. Теперь я должна была взять его руку и сказать, что защищу от всех напастей. Вот только как это сделать, когда твой враг невидим и силен?
Нам повезло, операция прошла успешно, и опухоль удалось удалить, но мы только отсрочили неизбежное. Рак почти всегда возвращается. Он дает отсрочку – год или два, пять или десять, но срок вскоре выходит. Тогда я этого не знала.
ДНЕВНИК АМИ.
Запись вторая
20** год. Моему отцу 75, мне – 32 года
Сколько радости можно испытать за полгода? Вспомните последние полгода своей жизни. Что хорошего с вами произошло за это время? Если исключить важные события – свадьбы и дни рождения, то чаще всего люди вспоминают поездки за город, встречи с родными и друзьями, свидания и походы в театр или оперу. У меня набралось не больше десяти счастливых дней из ста восьмидесяти трех. Остальные сто семьдесят три я работала на нелюбимой работе, разговаривала с неприятными людьми, проводила время в бесконечных пробках, листала ленты соцсетей, читала ненужные новости. Я старалась через день бывать у отца. После операции он был слаб, но казалось, что ему лучше. Однако операция отсрочила неизбежное на сто восемьдесят три дня.
UPDATE:[32]32
Обновление информации до актуальной (прим. ред.).
[Закрыть]
20** год. Моего отца нет в живых, завтра мне исполнится 35 лет.
Через два с половиной года после смерти папы не станет меня. Но тогда я этого не знала. Если вы думаете, что я проклинаю наноорганизмы внутри, которые завтра убьют меня, то вы ошибаетесь. Я видела, как страдал от болей мой отец. Обезболивающее не помогало, наноорганизмы на взрослых и пожилых не действовали. Мой отец умирал в муках, рак беспощадно разъедал тело изнутри. Он стонал, плакал, терял сознание, и так по кругу трое суток. Я мечтала, чтобы это поскорее закончилось. А когда наступил конец, проклинала себя за эти мысли. Часть меня умерла вместе с ним.
Наноорганизмы подарили мне тридцать пять лет жизни без болезней. Жалею только о том, что потратила их впустую. Я пишу этот дневник для своих сыновей и для всех, кто его прочтет.
ДНЕВНИК АМИ.
Запись третья
20** год. Моему деду 71, мне 9 лет
Свою первую прививку с наноорганизмами я получила внутриутробно в марте, вторую – ровно в год, еще тридцать четыре укола нужно было получить каждый день рождения. Мне ровно девять. Я беззаботный, счастливый ребенок.
Мы часто навещали родителей отца, и один из таких дней я помню очень хорошо. Взрослые вели долгие разговоры на кухне – три голоса сплелись в единый гул, доносившийся оттуда. Иногда монотонную волну нарушал чей-то громкий смех. Мы с дедушкой сбежали в гостиную и уплетали десерт на диване возле камина. За окном ветер раскачивал высокие худые сосны, облака безликой массой двигались по небу. От этой удручающей осенней погоды чай с пирогом казался вкуснее.
– Тебе сделали прививку? – спросил он.
Я с гордостью кивнула и приподняла короткий рукав платья, демонстрируя небольшой шрамик на плече. Дед одобрительно потряс бородой и погладил место укола шершавой морщинистой рукой. Стало тепло и побежали мурашки по руке, а потом – по всему телу. Закрывая глаза, я чувствую их до сих пор.
– А ты знаешь, как они работают? – спросил дед.
Как же я могла не знать! Уникальные наноорганизмы через инъекции попадали в тело и изнутри не давали развиваться опухолям, вирусам, бактериям, грибкам. Рваные раны заживали быстрее, кости срастались лучше, боль от травм ощущалась меньше, а главное – никакая болезнь не брала людей. Об этом трубили по всем каналам из телевизора, рассказывали на радио, писали в газетах, и в школе классный час был на эту тему. Но я замотала головой, чтобы порадовать старика.
– Это не простые микророботы, которые вживляются в тело человека. Такие в медицине применялись достаточно давно. Наноорганизмы – усовершенствованная их версия – микроскопические частично живые организмы с искусственным интеллектом. Конечно, программирует их человек. А ты знаешь, почему нужно каждый год делать новую прививку?
Я опять замотала головой.
– Как и вся техника, наноорганизмы выходят из строя. То, что от них остается, покидает тело естественным путем. Именно поэтому каждый год нужно пополнять количество нанотел. Так ты проживешь до глубокой старости.
Дед замолчал. Он стал совсем стар и концентрироваться на рассказе становилось труднее. Глаза были открыты, зрачки не двигались, руки тоже застыли неподвижно. На секунду мне показалось, что он умер. Иногда в голову детей приходят разные глупости. Но я чувствовала его тепло, слышала размеренное дыхание. Мне не терпелось услышать продолжение – рассказы дедушки всегда вызывали у меня неподдельный интерес, даже если он их повторял по несколько раз. Я провела пальцем по замысловатому скандинавскому узору свитера дедушки. Он вздрогнул, прокашлялся и продолжил:
