Текст книги "Сакура в его ладонях"
Автор книги: Ника Летта
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
У окна стояла женщина. Я не закричала. Наверное, потому что во сне всё кажется естественным. Она была в белом. Волосы – длинные, светлые, как снег в темноте. Лицо спокойное, печальное. Слишком печальное для незнакомки.
Она смотрела не на меня. Куда-то вниз. Под пол.
– Ты всё ещё здесь, – сказала она.
Половицы тихо скрипнули. В чашке у моей постели дрогнула вода. Женщина вздохнула.
– Упрямый.
Я хотела спросить, с кем она говорит, но губы не слушались. Она повернулась ко мне. Её взгляд был холодным, но не злым.
– Бедное дитя, – прошептала она. – Тебя любят так, как любят только те, кто не понимает, что любовь должна отпускать.
Мне стало обидно. За него. Хотя я всё ещё не знала, кто он.
– Не надо, – прошептала я.
Женщина чуть приподняла брови.
– Что не надо?
Я сама не знала. Не надо жалеть, не надо предупреждать или не надо говорить так, будто всё уже решено. Но сил хватило только на одно:
– Он добрый.
В комнате стало тихо. Вода в чашке перестала дрожать. Женщина у окна посмотрела на меня долго-долго. А потом впервые улыбнулась, совсем немного.
– Значит, ты уже слышишь его.
Снег за её спиной закружился гуще.
– Тогда береги своё сердце, Акико. Оно понадобится вам обоим.
Когда я моргнула, у окна никого уже не было. Только на стекле остался узор инея – тонкий, почти прозрачный, похожий на цветок сакуры.
Утром я рассказала об этом бабушке. Не всё, только про женщину у окна.
Бабушка в это время растирала мне ладони тёплым полотенцем и ворчала, что у меня пальцы холодные, как у лягушки. Сначала она не поняла или сделала вид.
– Какая ещё женщина? – спросила она, не поднимая глаз. – В такую ночь даже собака из будки носа не высунет.
– Белая, – сказала я. – С длинными волосами.
Полотенце в её руках замерло, всего на миг.
– Ты опять спала без одеяла, – сказала бабушка слишком быстро. – Вот тебе и привиделось.
– Я не спала.
– Все больные дети говорят, что не спали.
Она продолжила растирать мои пальцы, но уже осторожнее. Большим пальцем провела по костяшкам, потом согнула каждый палец, будто проверяла, вся ли я ещё здесь.
– Она говорила с кем-то под полом, – прошептала я.
Бабушка подняла на меня глаза, и в них не было насмешки, только усталость. И страх, спрятанный очень глубоко.
– Что она сказала?
Я сглотнула.
– Чтобы я берегла сердце.
Бабушка долго молчала. Потом накрыла мои руки своими ладонями. У неё кожа была сухая, тёплая, пахла рисовой мукой, дымом и лекарственными травами.
– Сердце и без неё беречь надо, глупая девочка, – сказала она наконец. – Оно у человека одно. А бед у него всегда больше.
Она поднялась, подошла к старому ящику и достала маленький мешочек с солью. Завязка на нём была выцветшая, почти серая.
– Ложись.
– Бабушка…
– Ложись, сказала.
Она сунула мешочек под мою подушку, поправила одеяло у плеч, потом ещё раз – у ног, хотя я уже была укрыта.
– Если снова увидишь её, не зови по имени.
– Почему?
Бабушка села рядом на край постели. Дерево под ней тихо скрипнуло.
– Потому что некоторые имена открывают двери.
– А если она сама придёт?
Бабушка посмотрела в окно, где на стекле ещё держался бледный след инея. Потом осторожно провела по нему рукавом, стирая цветок.
– Тогда не смотри ей долго в глаза.
– Почему?
– Потому что она красивая. А красивое не всегда доброе.
Она сказала это строго, но пальцы её дрогнули, когда она убирала с моего лба влажную прядь.
– Ты боишься? – спросила я.
– За себя?– бабушка фыркнула. – Нет.
– А за меня?
Она не ответила сразу. Только наклонилась и поправила завязку на моём вороте, хотя та и так была завязана.
– За детей всегда страшнее, чем за себя.
Я хотела спросить, кто стоял между мной и той женщиной. Хотела спросить, почему вода в чашке дрожала. Почему бабушка знала больше, чем говорила.
Но она приложила ладонь к моему лбу.
– Горячая ещё, – пробормотала она. – Спи. Вопросы никуда не денутся. А вот силы – могут.
Она встала, задула лампу не до конца, оставив слабый огонёк, и уже у двери остановилась.
– Акико.
– Да?
Она не обернулась сразу, будто подбирала слова.
– Если ночью станет холодно… зови меня.
Не “духов”. Не “богов”. Меня. Я кивнула, хотя она этого не видела.
Бабушка раздвинула сёдзи и вышла в соседнюю комнату, где тихо потрескивали угли в очаге. Запах тёплого риса, дыма и трав потянулся следом за ней.
Дверь она не закрыла до конца, оставила узкую щель и полоску света. Как будто этого было достаточно, чтобы удержать ночь снаружи.
Я лежала, слушая, как она двигается там – медленно, осторожно, ставит чайник, поправляет угли, тихо кашляет в рукав. А под полом в этот момент прошла вода, почти неслышно, будто ступила на цыпочки, почти виновато.
Весной пришла весть, что Эдо сдан.
Взрослые говорили об этом тихо, осторожно, будто боялись, что сами слова могут что-то разрушить. Одни вздыхали с облегчением, другие бледнели так, словно услышали не новость, а приговор.
Отец сказал только:
– Север ещё стоит.
И после этого в доме стало по-настоящему тихо. Меч у стены больше не казался частью привычного порядка – он стал ожиданием.
Токио 2020 год
Утром мама отправила меня в Life за тофу, зелёным луком и “чем-нибудь к чаю”. Последнее означало, что дома закончились сладости, но признать это вслух было ниже её достоинства.
Возле супермаркета пахло мокрым асфальтом, жареными тайяки из маленькой лавки у входа и мандаринами, аккуратно сложенными в пластиковые корзины. Из динамиков над дверью играла бодрая мелодия, будто весь район договорился притворяться, что жизнь прекрасна.
Я уже потянулась за корзиной, когда увидела их у автомата с напитками.
Маю была в светлом тренче. Он – рядом, с пакетом в руке. Моим пакетом он за два года не интересовался ни разу, но, видимо, после расставания мужчины внезапно открывают в себе талант носильщика.
Я решила уйти. Спокойно, достойно, без лишней драмы. Именно поэтому через три секунды сидела в декоративном фонтане перед входом.
Вода была ледяной. Юбка прилипла к ногам. Чья-то школьница ахнула так громко, будто я не упала, а превратилась в городскую легенду.
Я подняла голову. Маю смотрела на меня. Он тоже. Прекрасно.
Если уж падать, то обязательно перед людьми, которым ты меньше всего хотела демонстрировать свои отношения с гравитацией.
– Акико, ты в порядке? – спросил он.
Вот это было особенно обидно. Жалость в его голосе звучала так аккуратно, будто её тоже выбрали родители.
– Абсолютно, – сказала я, сидя по пояс в воде. – Просто проверяю, чистят ли фонтаны по расписанию.
Я попыталась подняться, но каблук скользнул, и я снова плюхнулась обратно. На этот раз с большим размахом. Ребёнок рядом восхищённо спросил:
– Мама, она русалка?
Нет, малыш. Русалки хотя бы падают красиво. И тут передо мной появилась рука, не его. Юто стоял рядом с фонтаном, без зонта, с влажными волосами и таким выражением лица, будто мир опять поставил меня в странную ситуацию, а он почему-то оказался назначен ответственным взрослым.
– Дай руку, – сказал он.
– Я справлюсь.
– Ты уже справилась. Дважды.
Я подняла на него взгляд. Он не смеялся и не жалел. Даже не делал вид, что ситуация нормальная, просто ждал.
И почему-то именно это меня добило. Я вложила ладонь в его руку, и Юто осторожно помог мне выбраться. Его пальцы были тёплыми, крепкими, уверенными. Он придержал меня за локоть, а потом, не спрашивая, снял своё худи.
– Юто, не надо.
– Надо.
Он накинул худи мне на плечи, закрывая мокрую блузку и прилипшую ткань. Всё получилось так быстро и естественно, будто он заранее знал, где именно мне станет стыдно.
Худи пахло дождём, кофе и чем-то чистым. Сам Юто остался в тонкой белой футболке и сразу поёжился от ветра.
– Ты замёрзнешь, – сказала я.
– Уже.
– Тогда забери обратно.
– Нет.
– Это не переговоры?
– Это решение комиссии.
Я хотела возразить, но зубы предательски стукнули друг о друга. Юто заметил, разумеется.
– Я вызову такси, – сказал бывший, делая шаг к нам.
Юто повернулся к нему только наполовину.
– Не нужно. Я провожу её.
В его голосе не было ни грубости, ни вызова. Только спокойная точка, после которой спорить становилось как-то глупо.
Маю тихо произнесла:
– Акико, мы не хотели…
Я плотнее запахнула худи.
– Знаешь, Маю, я тоже не хотела падать в фонтан. Но у всех нас сегодня сложные отношения с последствиями.
Юто опустил взгляд. Кажется, чтобы скрыть улыбку.
Мы ушли без красивой сцены. Я шла рядом с ним по мокрой улице, шлёпая туфлями, пока с края юбки капала вода. Прохожие деликатно отводили глаза. В Токио вообще умеют не замечать чужой позор, если он не задерживает движение.
– Ты случайно оказался рядом? – спросила я, когда супермаркет остался позади.
– Брал кофе в 7-Eleven.
– И решил заодно спасать женщин из фонтанов?
– План был купить кофе. День внёс правки.
Я покосилась на него, он всё-таки улыбался.
– Не смей.
– Что?
– Запоминать это.
– Поздно.
– Юто.
– Минимум на пятнадцать лет.
Я хотела толкнуть его плечом, но он стоял без худи и дрожал, поэтому ограничилась сердитым взглядом.
– Спасибо, – сказала я тише.
– За худи?
– За то, что не смеялся.
#сакуравеголадонях #никилетта #азиатскаяромантика #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #эпохамэйдзи #сёгунаттокугава #стараяяпония #историяяпонии #самурайскийдом
Глава 7. План был купить кофе. День внёс правки.
Токио 2020 год
Он посмотрел на меня спокойно, почти бережно.
– Я не смеюсь, когда тебе больно.
От этих слов стало странно тихо. Не на улице – там шумели машины, пищал светофор, дождь падал с проводов крупными каплями. Тихо стало внутри.
Юто осторожно убрал мокрую прядь с моего лица. Его пальцы едва коснулись виска, но у меня почему-то перехватило дыхание.
– Ты не обязана прятаться от них, – сказал он.
Я хотела ответить, что и не пряталась. Но мокрая юбка и фонтан за спиной были слишком убедительными свидетелями против меня.
– Знаю, – сказала я.
– Пока нет, – мягко ответил он. – Но вспомнишь.
– Что именно?
Он чуть улыбнулся.
– Что твоя боль тоже важна.
Я замолчала. Самое опасное в Юто было не то, что он стал красивым. И даже не то, что он появлялся слишком вовремя. Самое опасное было в том, что рядом с ним мне не хотелось объяснять, почему я разваливаюсь. Он видел – и просто становился ближе.
Я сняла худи с одного плеча.
– Забери. Ты правда дрожишь.
– До дома дойдёшь в нём.
– А ты?
– А я взрослый мужчина.
– Взрослые мужчины тоже простужаются.
– Тогда принесёшь мне чай.
Я прищурилась.
– Это манипуляция?
– Соседская дипломатия.
Я рассмеялась. Тихо, устало, но по-настоящему.
И впервые за эти дни мне показалось, что мир не развалился окончательно. Он просто сделал мокрый, нелепый поворот у фонтана перед супермаркетом.
А Юто шёл рядом, без худи. Дрожал. И всё равно держался так, будто тепло нужно было не ему, а мне.
Айдзу на изломе эпох
В семнадцать лет я уже не была ребёнком, но взрослой себя тоже не чувствовала.
Это странный возраст: тело будто знает о жизни больше, чем сердце. Взрослые начинают говорить с тобой иначе – осторожнее, строже, иногда слишком мягко, будто за одну весну ты вдруг стала тем, что можно отдать, выдать замуж, отправить в чужой дом или потерять.
А внутри всё ещё живёт девочка, которая когда-то сидела под сакурой и собирала лепестки в коробочку из-под благовоний.
Та девочка во мне никуда не делась, она просто стала тише.
Той весной дождь шёл почти каждый день. Не сильный, не злой – мягкий, серебристый, такой, от которого улицы не прячутся, а начинают пахнуть глубже: мокрым деревом, камнем, тушью, старой бумагой и цветами, которые вот-вот раскроются.
После утренних обязанностей дома я часто помогала в маленькой лавке у храмовой дороги. Хозяин продавал бумагу, тушь, кисти, красные нити, амулеты, дешёвые веера и деревянные таблички для желаний. Туда приходили люди, которые хотели написать письмо и не знали, с каких слов начать.
Мне нравилось там, в лавке было тихо.
Иногда заходили мужчины с мечами, уставшие от дороги и новостей. Они покупали бумагу, но долго не писали, сидели у порога и смотрели на пустой лист так, будто тот мог решить за них, кому они теперь принадлежат – старому миру или новому.
Иногда приходили женщины за белыми конвертами. Иногда – храмовые служки за красной нитью и благовониями.
Я подавала им бумагу и думала, что у каждого человека есть письмо, которое он никогда не отправит. У меня тоже было, только я ещё не знала, кому оно.
В тот день дождь закончился перед закатом. Я задержалась в лавке дольше обычного: хозяин попросил отнести к храму свёрток с бумагой, несколько табличек эма и моток красной нити. Дорога была знакомой до каждого камня, но после дождя казалась иной – чище, тише, будто мир на мгновение умылся перед тем, как снова заговорить о войне.
Канал за храмом ещё шумел, но вода уже не была мутной. Она бежала быстро, живая, с тонкими белыми пузырями у камней. Над ней висел лёгкий туман, будто кто-то забыл в воздухе дыхание.
Сакура у ворот только начинала цвести. Первые лепестки держались на ветвях неуверенно, как дети, которые ещё не решили, можно ли прыгать.
Я остановилась у храмового пруда. Не знаю почему, хотя, наверное, знаю.
В тот вечер всё вокруг казалось подготовленным: камни были вымыты дождём, воздух стал прозрачным, даже город за спиной звучал дальше, чем обычно. Я положила свёрток на ступеньку, присела у воды и опустила пальцы в пруд.
– Ты здесь? – спросила я.
В семнадцать лет уже стыдно разговаривать с водой. Но я всё равно говорила. Вода коснулась моих пальцев холодно и знакомо.
– Я скоро перестану приходить так часто, – сказала я тихо. – Мама хочет, чтобы я больше помогала дома. Бабушка говорит, что девушкам моего возраста нельзя вечерами сидеть у воды.
По поверхности прошла рябь.
– Я знаю, – вздохнула я. – Мне тоже не нравится.
Я улыбнулась, но внутри почему-то стало грустно.
Семнадцать лет – это когда у тебя ещё ничего нет, но все уже начинают что-то отнимать: время, свободу, детские привычки, право ждать непонятно чего.
Я наклонилась ниже. В воде отражалось моё лицо – чуть вытянувшееся, серьёзное, с мокрой прядью у щеки. Я посмотрела на себя и вдруг подумала, что если бы встретила маленькую Акико сейчас, она бы меня не узнала.
А потом отражение дрогнуло. Не моё. Другое. За моей спиной. Я резко обернулась. У пруда, под старой сосной, стоял юноша.
Я не слышала, как он подошёл. Вернее, он был похож не на того, кто подошёл, а на того, кого дождь оставил после себя.
На нём была простая тёмная хакама, белая косодэ и старый дорожный плащ, слишком влажный на плечах, хотя дождь уже закончился. Волосы чёрные, мокрые, прилипшие к вискам. Лицо спокойное. Слишком спокойное для человека, найденного у храмового пруда в вечерний час.
Но глаза… Я не сразу поняла, почему не могу отвести взгляд. Они были не странного цвета. Нет. Просто в них было слишком много глубины для обычного человека. Так бывает, когда смотришь в колодец и не видишь дна, но знаешь: там есть вода.
Он тоже смотрел на меня. Так, будто наконец нашёл дорогу, по которой шёл очень долго.
– Простите, – сказала я первой. – Вы меня напугали.
Он моргнул медленно, будто вспоминал, что на такие слова нужно отвечать.
– Я не хотел.
Голос у него был тихий, низкий и почему-то знакомый. Не так, как знаком голос соседа или торговца рисом, а как знаком шум дождя ночью, когда ты спишь и всё равно его слышишь.
Я поднялась.
– Вы заблудились?
– Возможно. – он посмотрел на воду между нами.
Странный ответ. Я прижала свёрток к груди.
– Храм здесь. Дорога к городу – внизу.
– Я знаю.
– Тогда вы не заблудились.
Он снова посмотрел на меня, и в этот раз в его взгляде появилось что-то почти растерянное.
– Наверное, нет. – должна была уйти.
Правда должна была. Мама ждала меня к ужину. Бабушка наверняка уже зажгла лампу. На дорогах теперь часто ходили незнакомые мужчины, и девушке моего возраста не следовало разговаривать у пруда с юношей без имени.
Но он не был похож на незнакомца. Он был похож на ответ, который слишком долго стоял за дверью. Я сделала шаг ближе. На его плече лежал лепесток сакуры.
– У вас…
Он посмотрел туда, куда я указала, но, кажется, не понял. Тогда я протянула руку и сняла лепесток сама. Мои пальцы случайно коснулись его плеча. Он замер. Совсем. Как вода перед тем, как в неё упадёт камень.
– Простите, – быстро сказала я.
– Нет. – сказал это слишком резко, потом опустил взгляд.
– То есть… не нужно извиняться.
Я почувствовала, как щеки становятся тёплыми, и посмотрела на лепесток в своей ладони, будто он мог меня спасти.
– Сакура в этом году рано.
– Она всегда приходит, когда ты ждёшь.
Я подняла глаза.
– Что? – будто сам удивился своим словам.
– Так говорят.
– Кто?
Он молчал. И почему-то это молчание было наполнено водой. Мы пошли вдоль пруда, хотя никто из нас этого не предложил. Просто я сделала шаг, и он пошёл рядом. Между нами оставалось расстояние – приличное, почти неловкое, – но мне казалось, что если я протяну руку, вода поднимется и соединит нас.
– Вы живёте здесь? – спросила я.
– Сейчас да.
– А раньше?
Он посмотрел на отражение неба в воде.
– Раньше я жил ниже.
– Ниже?
– У реки.
Я кивнула, хотя ответ всё равно был странным.
– Как вас зовут?
Вопрос сорвался сам, но он не ответил. Сначала я решила, что он не услышал. Потом – что не хочет говорить. Потом увидела его лицо и поняла: он правда не знает, что сказать.
– У вас ведь есть имя? – спросила я осторожно.
– Было слово, которым меня называли другие. – смотрел на меня так, будто этот вопрос был сложнее, чем должен быть.
– Какое?
– Мидзучи.
Я не сразу вдохнула. Слово ударило где-то внутри: вода между камнями, тень в канале, прохладная ладонь на щеке, снег у окна, мужчина с глазами неба, говорящий: она уже защищает тебя.
– Мидзучи, – повторила я.
Он слегка склонил голову, как будто это слово было не именем, а тяжестью.
– Но это не имя, – сказала я.
– Нет.
– Тогда как мне вас называть?
Он посмотрел на меня, и в его глазах я вдруг увидела не вечность, не глубину, не тайну, а растерянность. Почти детскую. Будто он впервые стоял на берегу не как дух, а как тот, кому нужно место в чьём-то голосе.
Ветер качнул ветви сакуры. Лепестки посыпались вокруг нас – немного, робко, как начало снегопада. Я не думала долго, слово пришло само. Так естественно, будто всегда лежало у меня на языке и только ждало, когда я осмелюсь его произнести.
– Хару, – сказала я. – Весна.
Он застыл, на пруду остановилась вода. Я правда увидела это: рябь замерла, пузырьки у камня повисли на месте, отражение сакуры перестало дрожать. Даже лепестки в воздухе будто летели медленнее.
Юноша закрыл глаза, впервые на его лице появилось выражение, похожее на боль. Я испугалась.
– Вам не нравится?
Он открыл глаза и я поняла, что это была не боль. Или не только боль. Это было узнавание.
– Нравится, – сказал он.
– Очень. – голос стал тише, глубже, теплее.
Я улыбнулась. Почему-то мне захотелось плакать.
– Тогда Хару.
– Хару. – повторил он беззвучно:
И в этот миг где-то за храмом зашуршали деревья. Не от ветра. Кодама, подумала я вдруг. На крыше храма каркнул ворон. Чёрный, неподвижный, слишком внимательный.
А на каменной ограде у дальней стены сидела госпожа Лиса. Она улыбалась, но на этот раз в её улыбке почти не было насмешки. Только удивление. И, может быть, немного печали.
– Ты знаешь их? – спросил Хару.
– Кого?
Он посмотрел туда, где только что сидела госпожа Лиса, успела только моргнуть как ограда была пуста.
– Уже нет, – сказала я.
Он будто хотел что-то сказать, но передумал.
– Что ты такое? – спросила я.
Вопрос прозвучал грубее, чем я хотела.
– Не знаю. – Хару посмотрел на воду.
– Как можно не знать?
– Очень долго я был только водой. – я должна была испугаться, наверное.
Но вместо страха почувствовала странное облегчение, будто часть меня всегда знала, что ответ будет именно таким.
– Это ты был рядом? – спросила я. – В тумане? В канале? Когда я упала в воду?
Он молчал.
– Это ты?
– Да.
Я сжала в ладони лепесток.
– Почему?
Хару посмотрел на меня. Вечернее солнце коснулось его лица, и на мгновение он стал почти обычным юношей: мокрые волосы, неловкий плащ, слишком серьёзные глаза.
– Потому что ты возвращалась, – сказал он. – А я помнил.
У меня перехватило дыхание.
– Откуда?
– Из воды.
– Я не понимаю.
– Я тоже. – ответ был таким неожиданным, что я рассмеялась.
Смех вырвался сам – лёгкий, почти детский. Хару смотрел на меня с удивлением, будто смех был редкой птицей, севшей ему на ладонь.
– Что смешного?
– Ты говоришь так, будто знаешь всё на свете, а потом признаёшься, что ничего не понимаешь.
– Это правда. – задумчиво ответил он.
Я засмеялась ещё сильнее и тогда он улыбнулся. Впервые. Совсем немного. Но мне показалось, что от этой улыбки весна стала настоящей.
С того вечера мы начали встречаться у храмового пруда.
Не каждый день. Иногда он не приходил, и вода вела себя обычно: темнела, отражала мост и не отвечала на вопросы. Иногда он появлялся беззвучно рядом, будто всегда стоял там, а я просто поздно замечала.
Я приносила ему человеческие вещи. Рисовый шарик, завёрнутый в лист. Он долго смотрел на него, потом спросил, нужно ли его посадить.
Я смеялась так, что едва не подавилась собственным дыханием. Потом учила его держать палочки. Он держал их с такой сосредоточенностью, будто это были два священных меча.
– Люди всё усложняют, – сказал он.
– Это просто еда.
– Еда не должна требовать оружия.
Я снова смеялась. Он слушал мой смех с выражением человека, который не уверен, имеет ли право радоваться, но всё равно радуется.
Я учила его кланяться не слишком долго, потому что люди начинали тревожиться. Учила не смотреть на меня безотрывно, если рядом есть другие.
– Почему? – спросил он.
– Потому что это неприлично.
– Смотреть на тебя?
Я почувствовала, как лицо становится горячим.
– Смотреть так.
– Как? – я смущенно отвернулась к воде.
– Как будто кроме меня ничего нет.
Он задумался.
– Но иногда так и есть.
После этих слов я долго не могла поднять глаза.
Иногда я рассказывала ему о доме, о бабушке, которая делала вид, что не видит, как я задерживаюсь у храма, о матери, которая всё чаще говорила о моём будущем так, будто оно было комнатой, которую нужно заранее вымести и закрыть на ключ. О войне я говорила мало. Не потому что её не было, а потому что она и так стояла за каждым нашим молчанием.
Когда я сказала ему о снах – о старой реке, иве и девочке с лепестком в ладони, – Хару долго молчал.
– Ты помнишь? – спросил он наконец.
– Что?
Он покачал головой.
– Ничего.
Но в тот вечер, прощаясь, он коснулся моей руки. Его пальцы были холодными. И всё равно я не отдёрнула ладонь.
Сакура давно отцвела, но один лепесток всё равно плыл по воде. Я смотрела на него и думала, что есть вещи, которые появляются не вовремя, но именно поэтому кажутся знаком.
– Хару, – сказала я.
Он повернулся. Каждый раз, когда я произносила его имя, он смотрел так, будто слышал его впервые.
– Ты уйдёшь?
#трагическаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскийфольклор #сакура #айдзу #войнабосин
Глава 8. Короткая весна
– Да. – прозвучал ответ после долго молчания
Сердце неприятно сжалось.
– Когда?
– Не знаю.
– Почему?
Он опустил взгляд на свои ладони.
– Потому что я не должен быть здесь так долго. —
– Кто сказал?
– Все.
Я сразу поняла, кого он имеет в виду: госпожу Лису, мужчину с вороном, женщину у окна, может быть, других, кого я ещё не видела.
– А ты сам?
– Я сам хочу остаться.
Слова повисли между нами – тёплые и опасные.
– Тогда останься, – сказала я.
– Это не так просто. – он пристально смотрел на меня.
– Взрослые тоже всегда так говорят, когда не хотят объяснять.
– Я не взрослый.
– Нет, – согласилась я. – Ты хуже. Ты древний.
Он задумался.
– Это оскорбление?
– Немного. – рассмеялась я.
Он снова улыбнулся, но почти сразу стал серьёзным.
– Если я останусь, тебе может быть больно.
Я посмотрела на воду.
– Мне уже бывает больно. Без всяких духов.
Он молчал.
– Хару.
– Да?
Я не знала, что хотела сказать. Может быть: не исчезай. Может быть: я боюсь. Может быть: я ждала тебя, хотя не знала об этом. Но сказала другое:
– Завтра приходи тоже.
Он ответил не сразу, потом кивнул.
– Приду.
И это было похоже на обещание. Когда я возвращалась домой, на крыше храма сидел ворон. У красных ворот стояла госпожа Лиса. В глубине сада шевельнулись тени кодама.
А далеко-далеко, на вершине горы, ветер поднялся так резко, будто кто-то древний и гордый сжал крылья. Я почти ничего этого не видела.
Я шла домой и улыбалась. Потому что на моих пальцах всё ещё оставался холод его прикосновения.
Хару
В ту ночь он не должен был приходить. Дом спал. Дерево у окна не шевелилось. Даже вода под полом лежала тихо, как будто сама боялась выдать его.
Он долго стоял снаружи. Слишком близко, чтобы не чувствовать её дыхание. Слишком далеко, чтобы коснуться. Он уже умел быть человеком. Но ещё не умел быть рядом.
Окно было закрыто. Это не имело значения. Он вошёл так, как входит дождь – не спрашивая разрешения. Акико спала. Лицо – спокойное. Чуть повернутое к свету. Рука – под щекой, как у ребёнка, который ещё верит, что его никто не оставит.
Он замер. Впервые – не потому что не знал, что делать. А потому что знал слишком хорошо. Его пальцы остановились в воздухе.
Он не имел права. Ни касаться. Ни оставаться. Ни быть тем, кто приходит, когда его не звали. И всё же он наклонился. Очень медленно. Как будто каждое движение могло разрушить её жизнь.
Его губы коснулись её лба. Лёгко. Почти не касаясь. Как вода касается камня, который боится стереть.
Она чуть вздохнула во сне. И он отдёрнул руку, будто обжёгся. Потому что понял: это уже не просто желание быть рядом....это – начало того, что нельзя остановить.
Акико
Счастье оказалось тише, чем я думала. Мама всё так же считала рис перед ужином. Бабушка всё так же ворчала на сырость в доме. В лавке у храмовой дороги всё так же пахло бумагой, тушью, благовониями и чужими письмами.
Изменилось только одно. Теперь, проходя мимо храмового пруда, я знала: если позову его – он услышит. Иногда Хару появлялся сразу. Иногда заставлял ждать. Иногда не приходил вовсе, и тогда вода весь вечер была такой неподвижной, будто тоже стыдилась его отсутствия.
– Ты опять исчез, – говорила я, когда он наконец возвращался.
– Я не исчезал.
– Тогда где был?
Он смотрел на воду.
– Старался остаться.
Я не понимала этих слов до конца, но уже чувствовала: быть человеком для него было не прогулкой по берегу. Это было усилие, каждый день, вдох и каждое движение пальцев, каждый шаг по сухой земле.
И всё же он приходил, ради меня. К концу лета слухи стали острее ножа. Говорили, что императорские войска идут всё ближе. Говорили, что Айдзу не склонит голову. Говорили, что замок Цуруга выдержит, потому что честь крепче стен.
Взрослые произносили эти слова тихо, но от них в доме становилось холоднее, чем от осеннего ветра. Отец почти не снимал меч. Мама молилась дольше обычного. Бабушка перебирала чётки так быстро, будто пыталась связать ими распадающийся мир.
А потом пришёл пожар. Сначала где-то за храмом ударил колокол, потом второй. Потом весь город наполнился криками.
Я выбежала во двор и увидела, как небо над крышами стало красным. Люди бежали с узлами, детьми, свитками, иконами предков. Кто-то звал мать, сына, а кто-то просто кричал, потому что в такие минуты слова исчезают первыми.
– В храм! – крикнул кто-то. – Все к храму!
Я должна была идти с мамой, правда должна была. Но у госпожи Тамуры, нашей соседки, был маленький внук. Его мать умерла зимой, отец ушёл с северными отрядами и не вернулся.
Когда началась суматоха, все решили, что его уже вывели. А потом я увидела его лицо в окне. Совсем белое и слишком спокойное.
Я не думала. Наверное, это была моя вечная ошибка – не думать, когда кто-то может погибнуть. Я бросилась через двор. Мама кричала мне вслед. Бабушка звала моё имя так, будто оно могло стать верёвкой и удержать меня.
Но я уже бежала. Дом госпожи Тамуры стоял ниже остальных, у самого канала. Огонь ещё не добрался до крыши, но дым уже заползал внутрь. Я влезла через боковое окно, разбив локоть о раму, и нашла мальчика в углу комнаты.
Он не плакал. Только крепко держал деревянную лошадку.
– Пойдём, – сказала я. – Быстро.
Он покачал головой.
– Там огонь.
– Я знаю.
– Я боюсь. – я тоже боялась.
Но взрослые часто думают, что смелость – это отсутствие страха. На самом деле смелость иногда просто означает, что рядом есть кто-то меньше тебя.
Я взяла его на руки. Когда мы выбрались наружу, улица уже не была улицей. Она стала дымом, огнём и водой сразу. Люди передавали вёдра от канала к домам. Кто-то пытался сбить пламя мокрыми циновками. Канал после дождей поднялся, вода в нём была мутная, быстрая, злая.
Я сделала шаг, потом второй. Где-то за спиной рухнула балка. Мальчик закричал. Я поскользнулась на мокром камне. И в этот момент кто-то схватил меня за руку.
Хару. Он стоял в воде по пояс, в мокрой косодэ, с растрёпанными волосами, бледный так сильно, что казался частью дыма. Но пальцы его были твёрдыми.
– Я же сказала тебе приходить завтра, – выдохнула я.
Он не улыбнулся.
– Ты всегда выбираешь худшее время для глупостей.
– А ты всегда приходишь.
– Да.
Всего одно слово. Но в нём было больше признания, чем во всех письмах, которые я когда-либо держала в руках. Он забрал мальчика из моих рук и передал мужчине, подбежавшему со стороны храма. Люди кричали, тянули к нам верёвку, кто-то молился, кто-то плакал.
Я уже почти дошла, почти. Но под ногами сдвинулся старый деревянный настил, размокший от дождя и сорванный течением. Он ударил меня по ногам, и я упала. Вода закрыла лицо мгновенно.
Я открыла глаза. В мутной воде кружились лепестки сакуры. Но ведь был конец лета. Откуда сакура? Я потянулась к одному лепестку, и он скользнул мимо пальцев.
Вдруг передо мной возник Хару, не совсем человек. Его лицо было тем же, но за плечами шевелилась тень – длинная, текучая, огромная. Вода вокруг него слушалась. Не как слуга. Скорее как часть тела.
Он схватил меня и потянул вверх, но что-то удерживало. Холодное и неподвижное. На дне стоял синигами. Я не знаю, почему поняла, кто он. Может быть, в тот миг все имена стали простыми. Он смотрел на меня спокойно, почти печально. Не звал. Не тянул. Просто был там, где заканчивается человеческая дорога.
Хару обернулся к нему, вода вокруг нас взвилась. Я не слышала слов, но почувствовала их.
Нет.
Это сказал Хару, всем собой. Синигами не двинулся.
Её время пришло.
Хару сжал мою руку так крепко, что стало больно. Впервые за всё время я увидела на его лице страх, человеческий.
– Хару, – попыталась сказать я, но вода вошла в рот.
Он потянул меня сильнее. И тогда мир треснул. Вода вспыхнула белым светом. Течение развернулось против себя. Доски, камни, грязь, искры, горящие щепки – всё отлетело в стороны. Я увидела, как над головой разрывается поверхность, как дождь зависает в воздухе, как люди на берегу застывают с открытыми ртами.
