Текст книги "Сакура в его ладонях"

Автор книги: Ника Летта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

Однажды Кэйтаро увидел рисунок. Хару не услышал, как тот подошёл. Это было унизительно. Когда-то он слышал рыбу под толщей воды, а теперь не заметил человека за спиной.

– Так вот она, – сказал Кэйтаро.

Хару накрыл рисунок ладонью.

– Не трогай.

– Я и не трогаю. Только смотрю. Красивая?

– Да.

Ответ вышел слишком быстрым. Кэйтаро улыбнулся, но улыбка постепенно стала менее весёлой.

– Кто она?

Хару молчал.

– Дочь какого-нибудь торговца? Чиновника? Учителя? – Кэйтаро понизил голос. – Не говори, что актриса. Хотя с твоим лицом даже актриса была бы почтенной историей.

– Она из нашего дома.

– Служит?

– Её мать служит. – убрал руку с рисунка Хару.

Кэйтаро долго смотрел на него, потом выдохнул:

– О.

Одно короткое слово и в нём сразу стало больше стены, чем в любом господском доме.

– Она не вещь, – сказал Хару.

– Я этого не говорил.

– Но подумал.

Кэйтаро сел напротив.

– Такацуки, я не враг тебе. – впервые за всё время он выглядел не насмешливым, а почти осторожным.

– Тогда не говори так, будто её нет.

– Для тебя её и нет.

Хару поднял на него взгляд, в комнате потемнело, хотя лампа горела ровно.

Кэйтаро заметил это и побледнел, но продолжил:

– Не сердись. Я говорю не о том, существует она или нет. Я говорю о мире. В твоём мире дочь служанки может быть… воспоминанием. Привязанностью. Благодарностью. Ошибкой юности, если хочешь. Но не женой.

Слово “женой” ударило странно. Хару ещё не произносил его даже внутри себя.

Он хотел быть рядом с Акико. Хотел защитить, хотел дать ей книги, дом, имя, право не кланяться слишком низко. Но человеческое слово “жена” вдруг собрало всё это в форму – опасную, невозможную, ясную.

Кэйтаро смотрел внимательно.

– Ты ведь думал об этом?

Хару не ответил.

– Конечно, думал, – тихо сказал тот. – Поэтому тебя и отправили сюда.

Хару медленно сжал пальцы, бумага под ладонью смялась.

Кэйтаро поморщился.

– Твой отец не глуп. Мать тоже. В доме видели, куда ты смотришь. Просто пока она была ребёнком, это называли странностью. Потом жалостью. Потом привычкой. Но она вырастет, Такацуки. И тогда всё это перестанет быть милым.

– Она уже растёт, – сказал Хару.

– Вот именно.

Вода в чашке на столе пошла рябью, Кэйтаро замолчал. Хару опустил взгляд и заставил воду успокоиться. Человеческая жизнь требовала не только дыхания. Она требовала сдержанности.

После этого разговора он впервые стал думать о браке не как о человеческом обычае, а как о двери. Закрытой и тяжёлой. Охраняемой родом, деньгами, страхом, слухами, правилами, которые никто не писал, потому что все и так знали, кому куда можно входить.

В мире духов путь был жесток, но честен: река течёт вниз, снег тает весной, смерть приходит, когда её час настал. В мире людей всё было сложнее. Здесь можно было любить и всё равно не иметь права протянуть руку. Можно было спасти жизнь и сделать человека несчастнее. Можно было назвать кого-то дорогим – и тем самым погубить.

Хару начал считать, не годы – возможности.

Если он откажется от наследства, Акико и её семью выгонят раньше, чем он успеет защитить их. Если попросит отца дать ей образование, это заметят и превратят в сплетню. Если попытается устроить её при школе или лавке, все спросят, почему наследник Такацуки заботится о дочери служанки.

Если ничего не сделает, однажды её выдадут замуж за кого-нибудь “подходящего” – садовника, приказчика, вдовца с двумя детьми, человека, который будет считать её удачей, но никогда не поймёт, что в ней живёт весна, пережившая смерти.

Он не мог этого допустить, но впервые за все свои жизни понимал: одного “не могу” недостаточно.

Нужно было стать тем, чьё желание имеет вес. Юдзуру Такацуки должен был стать сильным в человеческом мире. Не ради семьи. Ради девочки, которую этот мир упорно ставил на место.

***

Кицунэ нашла его у книжной лавки в дождливый день.

Разумеется, она выглядела не так, как прежде. В Токио ей нравилось носить человеческие лица, подходящие улицам. В этот раз она была молодой женщиной в модной накидке, с зонтиком и улыбкой, слишком острой для приличного разговора.

– Ты пахнешь речной тоской, – сказала она вместо приветствия.

Хару даже не повернул головы.

– Как она?

Кицунэ вздохнула театрально.

– Ни “здравствуй”, ни “ты прекрасно выглядишь”, ни “как тебе новый век, госпожа Лиса”. Только она.

– Как она?

– Жива. Упряма. Читает всё, что ты ей оставил. Иногда плачет, когда думает, что никто не видит.

Хару закрыл глаза.

– Её обижают? – глухо прозвучал вопрос.

– Люди всегда обижают тех, кто не умеет быть удобно маленьким.

– Кицунэ. – злой взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Не смертельно, – сказала она уже мягче. – Но часто.

Он сжал книгу в руке.

– Я должен вернуться.

– Ты вернёшься, – сказала кицунэ. – Только не так, как думаешь.

Он посмотрел на неё. Она улыбнулась.

– Тебя позовут домой не за любовью, водяной. За браком.

Письмо от отца пришло в начале весны 1905 года.

Бумага была плотной, дорогой, запах чернил – сухим и строгим. В письме говорилось о делах семьи, о необходимости присутствия Юдзуру дома, о будущем, которое нельзя откладывать, и о дочери одного высокопоставленного человека, воспитанной, достойной, “подходящей”.

Подходящей.

Хару долго смотрел на это слово. Люди любили подгонять друг друга, как мебель к комнате.

Он не сразу вернулся в дом Такацуки. Сначала пошёл к воде. Канал у храма почти не изменился. Вода всё так же темнела у камней, всё так же несла лепестки и мусор, всё так же притворялась, что ничего не помнит.

Но Хару помнил, здесь когда-то дрогнула капля на её душе. Здесь он впервые понял, что человеческое тело может хотеть не только воздуха, но и присутствия другого человека.

Дома его встретили как наследника. Мать обняла его осторожно, будто всё ещё боялась, что он окажется мокрым и холодным, если прижать слишком сильно. Отец смотрел оценивающе: плечи, осанка, лицо, взгляд.

– Ты стал мужчиной, – сказал он.

Хару подумал: нет. Я стал лучше притворяться.

Но поклонился.

– Отец.

Акико он увидел только на второй день.

#кицунэ #духводы #японскаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскийфольклор #тайнаялюбовь #бракпорасчёту #новаяяпония #книжнаяэстетика

Глава 16. Бесполезный дракон

Токио 2020 год

Две недели спустя я узнала, что университет умеет быть жестоким не хуже бывших подруг.

Юто объявил групповой проект в конце лекции, когда я уже почти поверила, что день пройдёт без новых эмоциональных катастроф. Тема звучала прилично и безобидно: анализ политической кампании через медиа, публичную риторику и работу с источниками. Для студентов журналистики – почти полезно. Для меня – шанс спокойно закопаться в материалы, таблицы и чужие речи, где никто не предаёт тебя с улыбкой.

Пока Юто не вывел на экран список групп. Я сначала увидела свою фамилию. Потом – фамилию Маю. И всё внутри меня тихо встало.

Нет.

Просто нет.

Наверное, это была ошибка. Техническая. Университетская система решила проверить, достаточно ли у меня крепкая нервная система, и случайно создала социальный эксперимент без моего согласия.

Я подняла руку.

Юто посмотрел на меня поверх ноутбука.

– Да, Сато-сан?

Сато-сан. Конечно. В аудитории он был безупречно профессионален. Настолько, что мне хотелось бросить в него ручкой.

– Можно поговорить после пары?

Он задержал взгляд всего на секунду.

– Да.

Маю, сидевшая через два ряда, даже не повернулась, но я увидела, как она слегка улыбнулась, глядя в экран телефона.

От этой улыбки мне захотелось стать очень зрелым человеком и случайно уронить на неё проектор.

Пара закончилась слишком медленно. Студенты собирали вещи, шумели, обсуждали темы, кто-то уже договаривался о встрече в библиотеке. Я сидела на месте и ждала, пока аудитория опустеет. Юто складывал распечатки у преподавательского стола и ни разу не посмотрел в мою сторону.

Что тоже раздражало. Потому что если бы посмотрел – раздражало бы сильнее. Когда последние студенты вышли, я подошла к столу и положила перед ним лист с группами.

– Поменяйте меня.

Юто поднял глаза.

– Сато-сан…

– Не надо этим голосом.

Он замолчал.

Я понимала, что веду себя неправильно. Понимала ещё до того, как попросила. Юто был преподавателем, пусть временным. Я была студенткой. У нас был курс, проект, правила и аудитория, где личные драмы не должны были менять учебный план.

Но понимание редко помогает, когда тебя ставят в одну группу с человеком, который недавно улыбался, пока сообщал, что твоя боль – её личная победа.

– Я не смогу с ней работать, – сказала я тише.

Юто посмотрел на список, затем на меня.

– Проект оценивается не по личным отношениям, а по результату. – спокойно возразил он.

– Очень вдохновляюще. Можно это вышить на подушке и бросить в Маю?

– Акико.

Имя вырвалось у него не как у преподавателя. Быстро, почти устало. И от этого мне стало ещё больнее.

– Я серьёзно, – сказала я. – Просто поменяйте меня с кем-нибудь. Это же не сложно.

Он сжал пальцы на краю стола.

– Сложно.

– Почему?

– Потому что тогда я должен буду объяснить, почему меняю состав одной группы без академической причины.

– Академическая причина: одна участница проекта хочет эмоционально выжить.– ну правда, сложно ему что-ли.

– Это личная причина.

– Иногда личные причины тоже настоящие.

– Знаю.

Я посмотрела на него внимательнее. На секунду мне показалось, что он сейчас всё-таки согласится. Что он вздохнёт, поменяет меня местами с кем-нибудь, а потом скажет что-то спокойное, от чего мир снова станет чуть менее враждебным.

Но Юто положил лист обратно.

– Я не могу.

Два слова, такие простые, ровные и просто ужасные. Я отступила на шаг.

– Не можете или не хотите?

Он молчал. Этого молчания оказалось достаточно, чтобы я сама услышала, как несправедливо прозвучал вопрос. Но я уже была злая. А злость – удобная штука. Она держит спину прямо, когда внутри хочется свернуться клубком.

– Понятно, – сказала я.

– Акико…

– Нет, всё нормально. Профессионально. Объективно. Академическая дистанция, верно?

Его лицо почти не изменилось, но взгляд потемнел.

– Я поговорю со всей группой о правилах взаимодействия. Если будут нарушения, тогда вмешаюсь.

– Как великодушно.

Я тут же пожалела. Он ничего не ответил. Я забрала лист и пошла к двери. Уже у выхода остановилась, потому что какая-то слабая, глупая часть меня всё ещё ждала, что он позовёт. Скажет, что найдёт способ. Что не оставит меня там одну.

Но Юто молчал. Я вышла в коридор, резко закрыв за собой дверь.

На улице лил дождь. Пять минут назад небо было просто серым. Теперь вода падала так плотно, будто кто-то наверху перевернул ведро и очень обиделся вместе со мной.

У меня не было зонта. Разумеется.

Я стояла у входа в корпус, смотрела на дождевую стену и понимала, что в этот раз даже не могу обвинить Юто полностью. Он поступил правильно. Честно. Профессионально. Так, как должен был поступить преподаватель.

Именно поэтому мне хотелось злиться на него ещё сильнее. Потому что как он посмел быть правым, когда мне было больно?

Я вышла под дождь.

Кампус размылся в серых линиях. Студенты перебегали дорожки, пряча головы под сумками и прозрачными зонтами. У автомата с напитками кто-то смеялся, издалека доносился сигнал светофора, деревья у ворот дрожали под тяжёлой водой.

Через две минуты я промокла насквозь. Через пять – окончательно решила, что ненавижу политологию, групповые проекты, академическую этику и людей, которые умеют быть правильными в самый неподходящий момент.

Дом я открыла почти ударом ключа. Мама выглянула из кухни ровно в тот момент, когда я громко хлопнула дверью.

Очень громко. Так громко, что где-то у лифта, кажется, возмущённо пискнул датчик.

– Акико? – осторожно спросила мама.

– Не сейчас.

– Ты мокрая.

– Я заметила.

– Дождь?

Я сняла обувь, не глядя на неё.

– Нет, мам. Это университет плюнул мне в лицо.

Она помолчала.

– Значит, чай?

– Нет.

– Значит, очень крепкий чай.

Я прошла в комнату, оставляя за собой мокрые следы, и закрыла дверь уже тише. Потому что злость злостью, но мама-то не виновата.

Виноват был Юто. И я. И Маю.

И этот дурацкий дождь, который почему-то начался именно тогда, когда мне захотелось, чтобы кто-нибудь выбрал меня. Хотя бы один раз.

***

Юто стоял у окна пустой аудитории и смотрел, как дождь заливает кампус.

Он не сразу понял, что сделал это сам.

Сначала вода просто потекла по стеклу тонкими дорожками. Потом стук усилился, стал гуще, тяжелее. Студенты внизу побежали к воротам, раскрывая зонты. На дорожках появились лужи. Листья гинкго прижались к земле, будто не хотели мешать воде идти туда, куда она решила.

Юто прикрыл глаза.

– Прекрати, – сказал он тихо.

Дождь не прекратился, наоборот, стал настойчивее. Как чувство, которое нельзя было показать.

Он видел лицо Акико, когда отказал ей. Сначала надежду. Потом недоверие. Потом ту самую обиду, которую она пыталась спрятать за колкостью. И хуже всего – понимание в её глазах. Она знала, что он прав.

Но это не сделало отказ мягче. Юто сжал край стола так сильно, что пластик тихо хрустнул под пальцами.

Он мог поменять её.

Мог.

Одна строчка в списке. Один студент вместо другого. Незаметная правка. Маленькое и очень человеческое нарушение ради того, чтобы ей стало легче дышать.

В прошлых жизнях он делал гораздо больше.

Разводил туман над дорогой, по которой она не должна была идти. Прятал письма, которые могли причинить ей боль. Задерживал паводки, ломал мосты, уводил чужие шаги в сторону. Он называл это защитой, пока не понял, что защита слишком легко становится клеткой, если у неё есть чьи-то любимые руки.

Теперь он был драконом. Настоящим рю, пусть слабым, истощённым, связанным правилами сильнее, чем когда был водяным змеем.

И всё, на что ему хватило права, – сказать ей “нет”.

Дверь аудитории закрылась сама собой, Юто даже не обернулся.

– Ты наслаждаешься?

В воздухе у преподавательского стола дрогнула тонкая полоска света, будто кто-то провёл ногтем по невидимой ткани. Из неё вышла кицунэ – Такахаси-сан в человеческом облике, с сухим зонтом в руке и выражением женщины, которая пришла за сыном, но заодно собиралась прочитать ему лекцию длиной в несколько веков.

– Наслаждаться твоим трагическим видом? – уточнила она. – Немного.

– Уходи. – тихо рыкнул он

– Не могу. Ты заливаешь половину района.

Юто посмотрел в окно, дождь действительно усилился.

– Я не специально. – выдохнул он сквозь зубы.

– Вот это меня и тревожит. Когда ты делаешь не специально, обычно страдают мосты, рисовые поля и городская инфраструктура.

Кицунэ подошла ближе, глянула на список групп, оставленный на столе, и всё поняла без объяснений.

– Она просила поменять?

– Да.

– Ты отказал?

Юто молчал, кицунэ улыбнулась, но на этот раз без насмешки.

– Хорошо.

Он резко посмотрел на неё.

– Хорошо?

– Ты поступил правильно.

– Она ушла под дождём. – махнул он в сторону окна

– Дождь устроил ты. – ткнула носом в очевидное Такахаси-сан.

– Не начинай.

– Тогда не заставляй меня быть голосом здравого смысла. – она кокетливо помахала ладошкой у лица – Мне это не идёт.

Юто отвернулся к окну. Внизу Акико уже не было видно, но он всё равно смотрел туда, где она прошла через двор без зонта. Он чувствовал её обиду почти физически. Как если бы каждая капля, упавшая на её плечи, возвращалась к нему под кожу.

– Она должна работать с той, кто её предала, – сказал он.

– Да.

– И я должен просто смотреть? – возмущенно простонал он, двумя руками хватая себя за волосы, словно это могло помось избежать реальности.

– Нет. Ты должен преподавать, а не менять мир заранее, потому что тебе больно видеть, как ей больно.

– Очень красивая формулировка для жестокости. – он глухо и зло усмехнулся.

Кицунэ подошла к окну и встала рядом. В отражении стекла её хвосты на мгновение раскрылись веером – рыжие, дымчатые, почти прозрачные.

– Нет, водяной. Жестокость – это когда ты называешь любовью право решать за неё. Сегодня ты не сделал этого. Поэтому я говорю: хорошо.

Юто закрыл глаза. Ему хотелось спорить.

Хотелось сказать, что Акико не обязана проходить через это. Что мир и так слишком часто бил её по тем местам, где она не успевала закрыться. Что если у него есть сила, если он прошёл испытания, если века боли наконец сделали из него дракона, то почему он всё ещё стоит у окна и не может защитить одну-единственную душу от унижения?

Одну. Самую драгоценную.

– Тогда зачем мне всё это? – спросил он тихо.

Кицунэ посмотрела на него.

– Что именно?

– Сила. Память. Семь жизней. Испытание. Зачем становиться рю, если я не могу оградить её даже от группового проекта? – простонал он в отчаянии.

Юто сжал руку в кулак. На запястье под кожей вспыхнул серебристый узор чешуи.

– Я готов отдать ей весь мир, – сказал он. – Любую дорогу. Любую весну. Любой безопасный дом. Я мог бы сделать так, чтобы вода уносила от неё всё злое ещё до того, как оно коснётся её ног.

– Именно поэтому тебе нельзя.

Он повернулся к ней.

– Ты говоришь так, будто любовь – преступление.

– Нет. Я говорю так, будто страх потерять её уже однажды стал преступлением.

В комнате стало тихо, даже дождь на секунду словно утратил силу. Кицунэ вздохнула и впервые за вечер заговорила мягче:

– Она журналист, Юто. Ей придётся смотреть на неприятных людей. Слышать ложь. Задавать вопросы тем, кто будет улыбаться и презирать её. Её профессия – не безопасный сад. Если ты начнёшь убирать каждого, кто причиняет ей боль, что останется от её пути?

– Она не должна быть одна.

– Сегодня она и не была одна.

Он горько улыбнулся.

– Я отказал ей.

– Ты признал, что её выбор, её работа и её способность справиться важнее твоего желания немедленно всё исправить. Это не отказ быть рядом. Это отказ владеть её дорогой.

Юто опустил голову. Слова были правильными. Он ненавидел правильные слова. Кицунэ, кажется, знала это. Она всегда знала слишком много.

– И всё же, – сказала она, – дождь надо убрать.

– Почему?

– Потому что иначе твоя “академическая дистанция” затопит станцию.

Юто выдохнул, почти рассмеявшись, но смех не получился. Он положил ладонь на холодное стекло.

Дождь за окном постепенно прекратился. Сначала крупные капли сменились мелкими. Потом вода перестала хлестать по дорожкам, а просто стекала с крыш и листьев, как усталость после ссоры. Небо осталось тяжёлым, но кампус снова начал проступать сквозь серую пелену.

Кицунэ удовлетворённо кивнула.

– Вот. Уже меньше похоже на эмоциональное наводнение.

– Ты ужасная мать.

– Я великолепная мать. – назидательно возразила она, пальцем указывая в потолок – Просто у меня высокий стаж надзора за упрямыми мифологическими существами.

Она взяла со стола его папку и сунула ему в руки.

– Домой. Ты ещё не восстановился.

– Я в порядке.

– Ты всегда “в порядке”, пока не начинаешь управлять погодой из-за обиженной девушки.

Юто ничего не ответил.

Вечером он долго лежал без сна.

Квартира была тёмной, только у окна мерцал слабый свет города. Растения в комнате тихо шуршали, хотя окна были закрыты. Где-то у порога кодама возились в мхе и время от времени издавали крошечные смешки, но сегодня Юто не одёргивал их.

Он смотрел в потолок и думал о том, как Акико шла под дождём. Как не оглянулась. Как хлопнула дверью, наверное, достаточно громко, чтобы её русская мать сразу поставила чайник.

Он мог бы подарить ей мир.

Правда мог бы.

Поднять для неё мосты над любой водой. Согнуть дороги так, чтобы они вели только к свету. Вырастить сад под её окнами. Прогнать всех, кто посмеет назвать её недостаточной. Спрятать её от предательства, от споров, от чужих улыбок, от боли, которая приходит без предупреждения и садится рядом, как старый знакомый.

Но правила были ясны. Юто закрыл глаза, чувствуя, как под кожей тихо остывает драконья чешуя. Какая горькая насмешка.

Стать рю после семи жизней ожидания – и всё равно не иметь права защитить свою драгоценную душу от обычного человеческого унижения.

Он повернулся на бок.

За стеной, где-то ниже, жила Акико. Обиженная. Промокшая. Своя. Не его. Пока не его. И, может быть, именно в этом заключалось самое трудное испытание из всех.