Текст книги "Сакура в его ладонях"
Автор книги: Ника Летта
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Annotation
В Токио 2020 года моя обычная жизнь закончилась в тот день, когда в квартиру 804 въехал древний дух воды. Его мать слишком хорошо умеет появляться из воздуха, в его квартире хихикают листья, а сам Юто знает обо мне больше, чем должен.Оказалось в детстве я случайно привязала его к себе. С тех пор он преследует меня в каждой жизни: мальчиком без имени, тенью в дождевой воде, тем, кто всегда появляется слишком вовремя.Семь жизней, чтобы найти друг друга.Семь весен, чтобы вспомнить.Семь попыток сказать: «Я люблю тебя».И только одна – последняя – чтобы он перестал быть для меня чудом и стал человеком, которого я выберу сама.#тайнаязащита #японскаяэстетика #стараяяпония #cовременность #любовьсквозьвремя
Сакура в его ладонях
Глава 1. Мужчина, пострадавший от моего лица
Глава 2. Маньячела из квартиры 804
Глава 3. Лисы не удерживают тех, кто сам идёт в ловушку
Глава 3.1 Молиться – но не реке, а ей.
Глава 4. Лицо свахи.
Глава 5. Девочка с каплей на душе
Глава 5.1 Желание быть нужным
Глава 6. Русалка у супермаркета Life
Глава 7. План был купить кофе. День внёс правки.
Глава 8. Короткая весна
Глава 9. Окаю для больного дракона
Глава 10. Когда весь дом зовёт тебя сыном
Глава 11. Больной дракон и лиса с аптечным пакетом
Глава 12. Господская вещь
Глава 13. Политология личного позора
Глава 14. Почему я виновата?
Глава 15. Тот, кто пахнет речной тоской
Глава 16. Бесполезный дракон
Сакура в его ладонях
Сакура в его ладонях
Ника Летта
Глава 1. Мужчина, пострадавший от моего лица
Токио, 2020 год.
В двадцать четыре я поняла одну важную вещь: если парень изменяет тебе с твоей подругой, а потом говорит, что они женятся, потому что его семье нужна “чистокровная японка”, – проблема не в том, что ты недостаточно хороша.
Проблема в том, что ты два года встречалась с идиотом, выращенным в элитном инкубаторе.
Мой отец был японцем. Мама – русской. В детстве мне говорили, что я красивая смесь двух миров.Сегодня выяснилось, что для семьи моего бывшего я, видимо, была бракованной лимитированной версией.
Настроение: вежливо сжечь всё.
Но вместо этого я села в автобус и уставилась в окно, потому что у приличных девушек после предательства, кажется, есть только два варианта: либо плакать, либо делать вид, что у тебя просто аллергия на дождь.
Я выбрала оба.
Парень рядом ничего не говорил, просто подвинулся и подставил плечо. За окном цвела сакура, а мои мысли были обращены в недавнее прошлое. И чтобы вновь не разревется я покосилась на утишетеля. Высокий. Симпатичный. Слишком симпатичный для дня, в который моя личная жизнь официально умерла.
– Вы всем незнакомым девушкам так помогаете? – хрипло спросила я.
– Только тем, у кого такой вид, будто они либо расплачутся, либо совершат убийство, – ответил он.
Я всхлипнула, потом фыркнула.
Потом всё-таки уткнулась лбом ему в плечо. Иногда исцеление начинается не с большой любви.Иногда – с сухого худи незнакомца и понимания, что бывший всё-таки был не последней надеждой человечества.
Я вышла из автобуса на две остановки раньше. Не потому что внезапно захотела пройтись под дождём. Нет. У меня, конечно, был день саморазрушения, но не настолько творческий.
Просто парень в сером худи вышел следом. Сначала я решила: совпадение. Потом он свернул туда же, куда и я.
Я ускорилась, он тоже. Затем перешла на другую сторону улицы, он тоже перешёл. И вот тут мой внутренний голос, который до этого тихо лежал в углу и переживал измену, резко сел и сказал:
Поздравляю. День достиг нового уровня. Теперь у тебя есть потенциальный маньяк, вот нечего было прижиматься к незнакомцу и рыдать на его плече. Наверное теперь он думает, что в ответе за того, кого приручил.
Я сжала ремешок сумки. Вообще-то сумка была маленькая, бежевая и совершенно бесполезная. В неё помещались телефон, помада, ключи и остатки моей веры в людей. Но в критической ситуации женщина способна превратить в оружие даже чек из комбини.
Я остановилась у светофора, он в трёх шагах от меня. Я медленно повернула голову. Парень смотрел куда-то в сторону, делая вид, что его невероятно интересует мокрый дорожный знак.
Подозрительно.
Очень подозрительно.
Красивые люди вообще часто ведут себя подозрительно. Им слишком многое прощают. Особенно если у них влажные волосы, спокойный взгляд и плечо, на котором ты десять минут назад оставила половину туши и достоинства.
Я сделала шаг. Он сделал шаг. Всё. Хватит.
– Вы меня преследуете? – резко развернулась я.
Парень моргнул.
– Что?
– Вы. Меня. Преследуете.
Он посмотрел на меня так, будто я только что обвинила зонт в экономическом кризисе.
– Я иду домой.
– Конечно, – сказала я. – Все преследователи так говорят. Никто же не начинает с: “Здравствуйте, я ваш сегодняшний маньячела”.
Уголок его губ дрогнул. Он что, смеялся?
В этот день мне изменили, унизили происхождением, я рыдала на незнакомом худи, промокла, вышла не на той остановке, а теперь ещё какой-то подозрительно красивый тип смеётся над моей бдительностью.
Прекрасно, просто прекрасно.
– Я живу здесь, – сказал он и кивнул на дом позади меня.
Я медленно обернулась, и посмотрела на свой дом. С двенадцатью этажами, облезлой табличкой у входа и вечно сломанным автоматом с напитками у стены.
Мой дом. Я снова посмотрела на него.
– Нет.
– Что “нет”?
– Нет, вы тут не живёте.
– Живу.
– Я бы вас видела.
– Возможно, ты видела.
– Я бы запомнила.
На этот раз он всё-таки улыбнулся, будто вспомнил что-то, что принадлежало только ему.
– Сомневаюсь.
Вот это было уже нахальство. Я прищурилась.
– Слушайте, у меня сегодня и так был сложный день. Поэтому если вы сейчас скажете что-то загадочное вроде “мы уже встречались”, я ударю вас сумкой.
– Даже если это правда?
– Особенно если это правда.
Он поднял руки, сдаваясь.
– Хорошо. Тогда без загадок. Я жил в квартире 804.
Я замерла.
Восьмой этаж. Соседи справа. Женщина, которая всегда пекла сладкие булочки с бататом. Её муж, который чихал так громко, что мама однажды сказала: “Бедный человек, у него внутри живёт демон”. И их сын…
Я медленно подняла глаза на парня. Высокий. Стройный. Симпатичный до раздражения. Совершенно не похожий.
– Не может быть, – выдохнула я.
Он наклонил голову.
– Может.
– Нет. В 804 жил Юто.
– Верно.
Я посмотрела на его лицо. Потом на плечи. Потом снова на лицо. Мозг попытался соединить образ передо мной с воспоминанием из детства и, кажется, сломался где-то посередине.
# тайна прошлого #драматичная романтика #историческая драма #судьба героев #любовь и долг #японская история.
Глава 2. Маньячела из квартиры 804
Токио, 2020 год.
Юто из 804 был круглым. Не просто полненьким, он был настоящим колобком в школьной форме. Добрым, мягким, постоянно жующим что-то сладкое и таким серьёзным, будто каждое пирожное в мире было его личной ответственностью.
Он бегал медленно. Краснел быстро. Смеялся заразительно. И однажды, когда я упала во дворе и разбила колени, он присел рядом, надул щёки и стал дуть на ссадины так сосредоточенно, словно пытался охладить вулкан.
Я тогда ревела так громко, что даже вороны на проводах притихли, а он сказал:
– Не плачь, Аки. Если сильно дуть, боль испугается и убежит.
Я ещё сильнее заплакала, просто никто до этого не говорил с моей болью так вежливо. Я смотрела на парня перед собой и чувствовала, как внутри медленно поднимается стыд. Огромный. Тёплый. Противный.
Как если бы кто-то включил в моей душе микроволновку.
– Юто? – спросила я слабым голосом.
– Угу.
– Тот самый Юто?
– Надеюсь, у тебя не было много Юто, которые дули тебе на коленки.
Я открыла рот, закрыла, снова открыла. Нет, день определённо решил меня добить.
– Ты… – я указала на него пальцем, потому что слова временно покинули чат. – Ты был…
– Толстым колобком? – спокойно подсказал он.
Я зажмурилась.
– Я не это хотела сказать.
– Но подумала.
– Неправда.
– Акико.
Вот это “Акико” он сказал так, что я сразу поняла: да, это он. Только Юто мог произнести моё имя с такой спокойной уверенностью, будто уже видел меня в самом нелепом виде и всё равно не собирался уходить.
А видел он многое. Например, как я в девять лет пыталась сделать себе чёлку кухонными ножницами и потом три месяца ходила с видом наказанного ёжика.
Или как я в одиннадцать упала в пруд, потому что хотела доказать, что камни “достаточно устойчивые”.
Или как я обещала выйти за него замуж, если он отдаст мне последнюю клубничную конфету. Впрочем, этот пункт лучше было не вспоминать.
Особенно сейчас. Особенно после того, как я десять минут назад рыдала у него на плече и мысленно записала его в маньячелы.
– Ты уехал, – сказала я первое, что пришло в голову.
– В США. На шесть лет.
– Шесть лет – это не повод возвращаться другим человеком.
– Прости. Надо было заранее согласовать рост и скулы?
Я подавилась воздухом, он точно смеялся. Не громко, но глазами.
И это было нечестно. Потому что старый Юто смеялся всем лицом, щеками, подбородком и даже ушами. А этот новый Юто улыбался так, будто стал опасной взрослой версией того доброго мальчика, который когда-то носил в кармане карамельки и пластырь с динозаврами.
– Ты мог сказать в автобусе, кто ты, – пробормотала я.
– Мог.
– И почему не сказал?
Он посмотрел на меня внимательнее. Дождь стекал с его волос на висок. Серое худи потемнело у плеча – там, где я плакала. И вдруг мне стало ещё стыднее.
– Потому что ты плакала, – сказал он просто. – А когда человек плачет, ему не всегда нужен разговор. Иногда ему нужно плечо.
Я замолчала. Вот именно за такие фразы жизнь и должна выдавать предупреждение заранее. Что-то вроде: Осторожно. Перед вами человек, который может нечаянно починить вам сердце. Не подходите без защитного сарказма.
Я отвела взгляд.
– Я решила, что ты меня преследуешь.
– Я понял.
– И назвала тебя маньячелой.
– Вслух?
– Почти.
– Тогда спасибо за “почти”.
Я фыркнула, он улыбнулся. И почему-то в этот момент дождь уже не казался таким противным. Мы стояли у входа в дом, мокрые, странные, слишком знакомые и совершенно незнакомые одновременно.
Я посмотрела на него украдкой. На высокого парня в сером худи. На бывшего колобка из 804. На мальчика, который когда-то верил, что боль можно напугать, если достаточно сильно на неё дуть.
– Юто, – сказала я тихо.
– М?
– Ты всё ещё умеешь прогонять боль?
Он не ответил сразу. Только посмотрел на моё лицо – осторожно, без жалости. Так, будто видел не катастрофу, а человека, который просто слишком долго держался.
Потом чуть наклонился ко мне и тихо подул в сторону моего сердца. Совершенно по-детски, глупо и невыносимо.
Я рассмеялась. Сначала тихо. Потом сильнее. Сквозь слёзы, дождь, стыд и этот ужасный день, который почему-то вдруг стал не концом света, а началом чего-то очень неправильного.
– Идиот, – сказала я.
– Работает?
Я вытерла щёку рукавом.
– Немного.
– Тогда я могу попробовать ещё.
И вот тут я поняла:самое опасное в незнакомцах не то, что они могут идти за тобой до дома.
Самое опасное – когда они оказываются людьми, которые когда-то уже знали, где у тебя болит.
Япония, 1855 год
Мидзучи
До имени не было ни одиночества, ни ожидания, была река.
Она текла у подножия холма, огибала камни, прятала в себе тени ветвей и несла по поверхности лепестки ранней сакуры. По утрам над ней стелился туман. Днём в воде дрожало солнце. Вечером рыбы поднимались к поверхности и тут же исчезали, оставляя после себя лёгкие круги.
Всё было на своём месте. Камни молчали. Мох зеленел. Корни старой ивы пили воду.
И где-то в глубине, между холодными пластами и медленным течением, жило нечто, ещё не отделённое от реки.
Весна приходила, уходила, снова возвращалась.
А потом пришла девочка.
Она появилась утром, когда сакура ещё не совсем проснулась и лепестки падали редко – по одному, будто дерево ленилось расставаться с весной.
Девочка была маленькая, босая, в светлом кимоно. Она шла так, будто берег её позвал, а она просто ответила.
У воды она присела на корточки и посмотрела вниз. В реке отразилось её лицо – круглое, серьёзное, с глазами, в которых ещё не поселился страх перед миром. Она улыбнулась и опустила пальцы в воду.
Течение коснулось её руки.
Девочка вздрогнула, но не отдёрнула ладонь. Наоборот, рассмеялась – тихо, удивлённо, будто вода сказала ей что-то смешное.
– Холодная, – прошептала она.
Слово утонуло неглубоко. Осталось рядом. Закружилось среди лепестков.
В глубине что-то шевельнулось.
Девочка потянулась за лепестком, застрявшим у самого берега. Слишком доверчиво поставила ступню на влажный камень, и камень, конечно, подвёл её – как иногда подводят все красивые вещи.
Она соскользнула в воду почти без звука.
Река приняла её мягко.
Волосы раскрылись вокруг лица, рука всё ещё тянулась к лепестку, глаза были широко открыты – больше удивлённые, чем испуганные.
Всё могло бы продолжиться как обычно. Вода могла бы удержать её ещё мгновение. Течение могло бы повернуть её к камням. Взрослые могли бы прибежать чуть позже.
Но в глубине впервые возникло движение, не похожее на движение реки.
Тень скользнула вверх.
Осторожно, почти лениво, словно ещё не понимала, зачем торопиться. Вода обвила девочку, поддержала под спиной, подняла к свету – как поднимают со дна чашу, боясь расплескать то, что в ней отражается.
Девочка вынырнула, закашлялась. Воздух вернулся к ней шумно, сердито, по-человечески. Она оказалась на мелких камнях у берега – мокрая, дрожащая и всё равно с зажатым в ладони лепестком сакуры.
Вода отступила. Но не совсем.
Под поверхностью оставалась длинная тень. Едва заметная. Почти случайная. Может быть, ветка. Может быть, рыба. Может быть, просто свет так лёг на течение.
Девочка открыла глаза. Посмотрела прямо в воду – и улыбнулась.
Не широко. Не весело.
Так, словно узнала того, кого ещё нельзя узнать.
– Весна, – сказала она.
Лепесток в её ладони дрогнул.
После того утра река продолжала течь, как и прежде.
По крайней мере, так казалось тем, кто приходил к ней за водой, стирал на плоских камнях бельё, бросал в течение рисовые зёрна, лепестки и тихие просьбы.
Но в самой глубине что-то изменилось.
Там, где раньше было только течение, появилось ожидание.
Едва заметный поворот воды в сторону берега, где маленькая девочка однажды сидела босыми пятками на мху и держала в кулаке лепесток сакуры.
Она стала приходить чаще.
Сначала – тайком, когда взрослые были заняты домом, рисом, разговорами и всем тем, что казалось им важным. Она садилась у самой воды, будто возвращалась к старому другу.
Иногда приносила маленькие вещи: недоеденную рисовую лепёшку, красную нить, деревянную куклу без лица. Однажды долго объясняла воде, что лица рисуют только тем, кто уже знает, кем хочет стать.
Вода слушала.
Точнее, слушало то, что жило в воде.
Оно всё ещё не имело имени. Всё ещё не отделяло себя от реки полностью. Но теперь, когда девочка уходила, течение у берега становилось тише, словно боялось пропустить звук её шагов на следующий день.
Она росла.
Медленно, как растут деревья, если смотреть на них каждый день.
Сначала её кимоно едва доставало до щиколоток. Потом рукава стали короче. Потом волосы начали заплетать иначе. Она больше не смеялась так громко, как в то первое утро, и всё чаще молчала у воды, бросая в реку маленькие камешки.
Однажды она пришла с заплаканным лицом.
Села на берегу, прижала колени к груди и долго смотрела в воду, не говоря ни слова. На щеке блестела царапина, на запястье остался след от грубой хватки.
Вода у берега потемнела.
Совсем немного.
Так, что человек бы не заметил.
Девочка опустила ладонь в реку, и течение обняло её пальцы прохладой.
– Я не плачу, – сказала она воде.
Река поверила ей не больше, чем верят облака птицам, обещающим не улетать.
На следующий день мальчик, который толкнул её у рисового склада, поскользнулся на сухой дороге и упал прямо в корзину с рыбой. Все смеялись до вечера. Девочка тоже смеялась – тихо, прикрывая рот рукавом.
Вода в реке в тот день была особенно прозрачной.
Но деревья увидели больше, чем люди.
К вечеру в корнях старой ивы уже шептались кодама – маленькие древесные духи, белые, как грибные шляпки, и любопытные, как дети, которым запретили слушать взрослые разговоры.
– Водяной тронул человека, – прошелестел один.
– Не тронул, а наказал, – поправил другой.
– Из-за девочки, – добавил третий, и от этих слов листья на иве задрожали, хотя ветра не было.
Сплетни у духов растут быстрее мха.
К утру весь склон знал: в реке проснулось что-то древнее, и оно выбрало человеческое дитя.
Годы стали мягче.
Девочка вытянулась, стала тонкой и задумчивой. Иногда на берег приходили другие девушки, но быстро уставали от тишины и убегали обратно к домам. Она оставалась. Сидела у воды, читала вслух старые стихи, ругалась шёпотом, если узел на поясе выходил кривым, и приносила реке маленькие благодарности: белый цветок, кусочек сладкой фасоли, ленту, выцветшую от солнца.
Она не знала, кому благодарна.
Может быть, духу реки. Может быть, счастливому случаю. Может быть, самой весне.
А река принимала всё.
Не потому что хотела даров.
Потому что в каждом её жесте было тепло, и это тепло почему-то оставалось в воде дольше, чем солнечный свет.
Так проходили её дни.
Если она теряла дорогу в тумане, туман расступался там, где под ногами была тропа. Если у неё выпадала шпилька, течение прибивало её к берегу прежде, чем та исчезала. Если ночью над деревней поднимался сильный дождь, вода уходила в старое русло и не трогала дом, где она спала.
Никто не называл это чудом.
Чудеса, когда они повторяются мягко и незаметно, люди принимают за удачу. А удачу – за что-то своё.
Оно не возражало.
Ему нравилось быть её удачей.
Не легендой, которую пересказывают у очага. Просто прохладой в жаркий день. Тенью на дороге. Вовремя найденной тропой. Ветром, который закрывает дверь до того, как чужие слова успевают ранить.
И чем старше становилась девочка, тем яснее в глубине реки рождалось странное чувство.
Однажды вечером, когда сакура у берега осыпалась особенно долго, девушка заснула прямо на траве, положив голову на сложенные руки. Её дыхание было ровным. На ресницы сел лепесток, но она не проснулась.
Река смотрела на неё. Солнце опускалось за холм, и на воде появлялись золотые полосы. Впервые за долгие годы течение у берега остановилось почти полностью.
И тогда то, что жило в глубине, решило: оно будет рядом. Пока она смеётся, плачет, растёт, стареет. Пока однажды не исчезнет из этого мира так же тихо, как появилась на берегу.
А если после этого она вернётся снова – в другом теле, в другом времени, с другим именем и другими глазами, – оно найдёт её.
В тот вечер девушка проснулась от лёгкого прикосновения прохлады к щеке. Она села, оглянулась, но рядом никого не было.
Только река. Только сакура. И один лепесток, который кружился у её ладони и почему-то никак не хотел уплывать.
#историческаяромантика #историяяпонии #японскаямифология #японскийфольклор #духреки #кодама #ёкай #фэнтезиромантика
Глава 3. Лисы не удерживают тех, кто сам идёт в ловушку
После её первой смерти река долго не знала, как течь дальше. Люди говорили, что она прожила тихую жизнь. Что умерла легко – во сне, под конец весны, когда сакура почти осыпалась, а воздух был полон белых лепестков, похожих на незаконченные письма.
И однажды на рассвете услышала её снова.
В маленькой деревушке за холмом, где тонкий ручей сбегал между рисовыми полями и впадал в чужую речку, родилась девочка. Мидзучи не видел её рождения, но почувствовал его.
Он хотел последовать за зовом.
Река держала его, как держит дом, где прожито слишком много лет. Но то, что прежде было привязанностью, стало чем-то настойчивее. Он покинул глубокие камни, старую иву и берег, где лепестки знали её первое имя. Дождями, ручьями, подземной влагой он перебрался туда, где новая девочка впервые открыла глаза.
И тогда его заметили.
Не люди. Люди видели только дождь на крышах, туман над полями и воду, неожиданно выступившую из земли после засухи. Они давали всему понятные имена: погода, случайность, дурная примета, благословение.
Но за человеческим миром шевелился другой.
Сначала его заметили кодама. В тот вечер, когда вода без русла прошла под землёй, листья на старых деревьях дрогнули без ветра.
– Водяной ушёл, – прошептал один.
– Из своего места? – удивился другой.
– За человеком, – сказал третий.
Ночью его путь пересекла кицунэ.
Она сидела на каменной ограде у заброшенного святилища. В человеческом облике она казалась юной женщиной с тёмными волосами и слишком внимательной улыбкой, но за её спиной в тени лежали хвосты – один, второй, третий.
– Как далеко от дома, мидзучи, – сказала она, когда под камнями прошла влага.
Он не ответил. Тогда он ещё не любил слова. Они казались ему слишком сухими.
Кицунэ наклонила голову.
– Неужели река наскучила? Или ты впервые нашёл что-то, что течёт быстрее воды?
Под землёй вода на мгновение остановилась, Кицунэ улыбнулась так, будто услышала ответ.
– Ах, человек. Конечно.
Она не стала его останавливать. Лисы редко удерживают тех, кто сам идёт в ловушку. Им интереснее смотреть, как ловушка закрывается.
Токио 2020 год
После того как мы с Юто разошлись у лифта, я ещё несколько секунд стояла перед своей дверью и смотрела на ключи в руке так, будто они могли подсказать, как правильно войти домой с лицом человека, у которого за один вечер умерли отношения, достоинство и способность узнавать соседей.
Ключ, конечно, ничего не подсказал.
Я открыла дверь как можно тише, в надежде проскользнуть в комнату незамеченной, переодеться и лечь под одеяло до следующей эпохи. Но у русских матерей, как выяснилось, слух не хуже, чем у сторожевых собак, а интуиция – как у следователя на пенсии.
– Акико? – донеслось из кухни.
Одного моего имени хватило, чтобы я поняла: меня уже раскрыли.
– Мам, я устала, – сказала я, снимая мокрые туфли.
Она вышла почти сразу, с кухонным полотенцем в руках. На ней был старый мягкий свитер, волосы собраны на затылке, а взгляд такой, каким русские женщины умеют за секунду проверить температуру, семейное положение и уровень катастрофы в душе.
Мама ничего не спросила. Только подошла, сняла с моих плеч промокший кардиган и осторожно провела пальцами по моим волосам.
– Глаза красные, – сказала она.
– Дождь.
Она посмотрела на окно, по которому лениво стекали капли.
– Угу. В Токио сегодня очень талантливый дождь. Прямо в глаза попадает.
Я попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышло что-то жалкое. Мама увидела и это. Конечно, увидела. Она вообще замечала всё, особенно то, что я пыталась спрятать.
– Чай будешь, – сказала она.
– Мам, я не хочу.
– Я не спрашивала.
Через несколько минут я уже сидела за кухонным столом в сухой футболке, с полотенцем на голове и чашкой горячего чая перед собой. В чай мама положила лимон, мёд и, кажется, всю свою сдержанную ярость к человечеству.
Я долго смотрела на кружку, пока пар переставал щипать лицо. Говорить не хотелось. Если сказать вслух, всё станет настоящим. Измена. Маю. Его родители. Это противное, ровное: “Ты понимаешь, семье нужна жена из нашего круга”.
Мама села напротив и не торопила. Это у неё было редкое и опасное умение – молчать так, что рядом с ней всё равно хотелось признаться.
– Он изменил мне, – сказала я наконец.
Мамино лицо почти не изменилось, только пальцы на чашке сжались чуть крепче.
– С кем?
Я сглотнула.
– С Маю.
Несколько секунд в кухне было слышно только дождь и тихое гудение холодильника.
– С той Маю, которая называла меня “почти мамой” и съела шесть моих пирожков за один вечер?
– Угу.
– Понятно, – сказала мама. – Значит, пирожки я тоже оплакала зря.
Я фыркнула раньше, чем успела удержаться, и от этого стало ещё больнее. Смешное и больное почему-то всегда дружат слишком близко.
– Они женятся, – добавила я. – Его родители хотят… правильную жену. Японку. Без русской мамы в семейной анкете.
Мама медленно выдохнула так, будто внутри неё кто-то аккуратно поставил на огонь большую кастрюлю.
– Ну конечно, – сказала она мягко. – Русская мама в анкете – это ведь страшное осложнение. Борщ, мнение и способность задавать неудобные вопросы.
Я уставилась в чай.
– Он сказал, что не хотел меня ранить.
– Это любимая фраза людей, которые уже держат нож, – ответила мама. – Им кажется, что если говорить тихо, то рана будет вежливой.
Вот тут я всё-таки расплакалась. Не красиво, не как героини в фильмах, у которых одна слеза катится по щеке. А устало, некрасиво, с судорожным вдохом и ненавистью к себе за то, что всё ещё больно.
Мама сразу оказалась рядом. Обняла меня за плечи, прижала к своему свитеру и стала гладить по голове так, как гладила в детстве, когда я падала во дворе и пыталась доказать, что совсем не плачу.
– Моя девочка, – тихо сказала она. – Ты не неправильная. Просто кто-то слишком маленький пытался измерить тебя своей линейкой.
Я вцепилась в её рукав и некоторое время молчала. От мамы пахло ванилью, стиральным порошком и домом. В этом запахе не было ни “чистокровности”, ни чужих родителей, ни требований быть удобной. Только тепло, в котором можно было наконец развалиться на части.
Когда я немного успокоилась, мама осторожно убрала полотенце с моей головы и вдруг прищурилась.
– А это что?
– Что?
– На щеке. Серый ворс.
Я машинально потёрла лицо.
– Ничего.
– Акико.
Вот это её “Акико” всегда значило: сопротивление бесполезно, говори пока добровольно.
– Это… Юто.
Мама замерла, а потом её лицо неожиданно посветлело.
– Юто из восемьсот четвёртой?
– Да. Вернулся из Америки. Шесть лет где-то там учился и, видимо, случайно превратился из колобка в человека с опасными скулами.
Мама прикрыла рот ладонью, но я всё равно заметила улыбку.
– Он был хорошим колобком.
– Мам, пожалуйста.
– Что “пожалуйста”? Я помню, как он носил тебе конфеты. И как дул на твои колени, когда ты разбилась у качелей. Сидел такой серьёзный, будто от его дыхания зависела судьба мира.
Я хотела сказать что-нибудь язвительное, но слова застряли. Перед глазами снова возник Юто у подъезда: высокий, мокрый, с тихой улыбкой. И то, как он по-детски подул в сторону моего сердца, будто боль и правда можно было спугнуть.
Мама заметила, как я замолчала. Разумеется.
– Он тебя проводил?
– Не совсем. Мы просто ехали в одном автобусе. А потом он шёл домой. А я решила, что он меня преследует.
– Логично, – кивнула мама. – В тяжёлый день даже сосед может выглядеть как маньяк.
Я закрыла лицо ладонями.
– Не напоминай.
Она тихо рассмеялась и пододвинула ко мне тарелку с блинами, которые каким-то образом уже стояли на столе. Русские матери умели материализовать еду из тревоги.
– Ешь. После предательства надо есть тёплое.
– Я не голодна.
– Тогда держи в руках. Блины тоже умеют поддерживать.
Я взяла один, просто чтобы она не смотрела на меня так заботливо. От этой заботы хотелось снова плакать.
Мама накрыла мою ладонь своей.
– Акико, после человека, рядом с которым ты чувствовала себя недостаточной, не бойся того, рядом с кем тебе вдруг станет спокойно. Это не слабость. Это организм вспоминает норму.
За стеной мягко стукнула дверь лифта. Возможно, Юто уже вернулся к себе. Возможно, снимал мокрое худи и видел пятно от моей туши на плече.
Я вздохнула.
– Если он завтра покажет тебе худи, скажи, что это был дождь.
Мама улыбнулась.
– Конечно. Очень местный дождь. Только по Юто.
Глава 3.1 Молиться – но не реке, а ей.
Во второй жизни её звали Мэй. Она не помнила его. Конечно, не помнила. Иногда только останавливалась у ручья и хмурилась, будто пыталась вспомнить сон, растаявший до пробуждения.
Мидзучи не показывался. Он уже понял: людям страшно, когда чудо подходит слишком близко. Поэтому снова стал её удачей.
Когда у Мэй в год голода заболел её младший брат, у порога их дома забил тонкий ключ – чистый и холодный, хотя земля вокруг давно высохла.
В деревне это заметили. Сначала старухи говорили, что девочке благоволит местный ками. Потом мальчишки зашептались, будто у ручья живёт дух, который любит сладкую фасоль: Мэй иногда оставляла у воды маленькие лепёшки, и к утру они исчезали.
На самом деле сладкую фасоль уносила кицунэ. Она появлялась редко, обычно на закате, когда рисовые поля становились золотыми, а вода между ними отражала небо так точно, будто мир перевернули.
– Ты балуешь её, – говорила она, сидя на берегу и лениво облизывая пальцы от сладкой пасты.
В ручье расходилась рябь.
– Не спорь. Я видела туман, мост и родник. Ещё немного – и люди начнут молиться не реке, а ей. Раз уж ты всё равно рядом, почему бы не подойти ближе?
Мидзучи не отвечал.
Ему нравилось, когда Мэй смеялась. Нравилось, когда возвращалась домой живой. Если это называлось баловать – пусть. А подойти ближе… об этом он подумает позже.
Но Мэй выросла и полюбила простого человека – из тех, кого не провожают поклонами и чьё имя не записывают в семейных свитках.
У него были тёплые руки, пахнущие деревом, соломой и дождём, и усталый смех, от которого тревога в доме становилась тише. Он латал крыши, чинил ставни, всё время забывал, где оставил свою кисэру, и смеялся так, будто даже в плохой день можно было найти что-то хорошее.
Мидзучи мог отвести от неё туман, поднять воду, найти потерянное, спасти её брата от жажды и болезни. Но он не мог сделать самого простого: постучать в дверь, назвать её по имени, коснуться её руки при людях.
Он долго смотрел на них из воды и впервые почувствовал пустоту, похожую на омут после дождя.
Кицунэ тогда пришла без улыбки. Села у ручья и молчала, глядя, как молодые супруги идут по дороге. Мэй несла корзину, её муж – связку хвороста. Их плечи иногда касались друг друга, будто случайно, но они оба каждый раз улыбались.
– Теперь понял? – спросила кицунэ.
Вода была неподвижна.
– Люди выбирают тех, кто может войти в дом через дверь, а не через дождь.
Мидзучи не рассердился. Он тогда ещё не умел сердиться на правду.
Но он не отнял у неё счастье. Вода не должна забирать то, что сама когда-то спасла.
Во второй жизни Мэй умерла молодой.
У открытой двери, когда летний воздух густел от цикад и спелого риса. Мидзучи был рядом – не в комнате, потому что ему всё ещё не хватало формы, чтобы войти, но в кувшине у её постели дрогнула вода, и влажный ветер коснулся её лба.
У порога стояла Юки-онна.
Никто из людей её не видел. Странно было бы увидеть снеговую женщину посреди тёплого лета. Но она пришла не за холодом. Она пришла посмотреть.
Её белые волосы не шевелились. Лицо было спокойно, как замёрзшее озеро.
– Ты слишком близко, – сказала она мидзучи.
Кувшин у постели едва слышно звякнул.
– Я тоже однажды думала, что могу только смотреть. Потом человек улыбнулся мне. Потом назвал меня прекрасной. Потом умер.
