Текст книги "Итой. Искупление (СИ)"

Автор книги: Ника Летта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

«Опасный», – холодно отметил Итой.

Не силой.

Наблюдательностью.

– Прости, – сказал он, опуская взгляд. – Мне самой страшно. Иногда кажется, будто всё это происходит не со мной.

Хорошая ложь почти всегда содержит примесь правды.

Саша, кажется, поверил. Или захотел поверить.

– Врач сегодня тебя ещё раз посмотрит, – наконец сказал он. – И, Даш… если что-то вспомнишь об аварии, лучше сказать сразу.

Прохорова он не упомянул. Но Итой и без того помнил, как тело отозвалось на это имя.

Чужой страх, спрятанный где-то глубоко под кожей.

Это раздражало сильнее, чем ему хотелось признавать.

Врач пришёл ближе к полудню.

Высокий мужчина с аккуратной бородкой, ровным голосом и спокойным взглядом. Он смотрел на Итоя не так, как семья. Без привязанности. Без лишних эмоций. С оценкой. С привычкой замечать отклонения.

Это было неприятно.

– Ну что ж, Даша, – начал он, просматривая данные на планшете, – анализы хорошие. Восстановление идёт удивительно быстро. Для такой серьёзной аварии – даже слишком быстро.

Итой коротко кивнул.

– Через пару недель сможешь вернуться к обычной жизни. Но пока никаких перегрузок, никакого стресса и больше отдыха. Память не подводит?

Вот он.

Настоящий вопрос.

Итой выдержал паузу ровно настолько, чтобы не показаться ни слишком быстрым, ни слишком медленным.

– Подводит. Не всё вспоминается сразу. Лица… мелочи… какие-то слова. Всё будто стоит не на своих местах.

Врач посмотрел внимательнее. Слишком внимательно.

– После такой травмы это возможно, – спокойно ответил он. – Но если чувство отчуждения усилится, если начнутся перепады настроения, бессонница, тревога или резкие изменения в поведении – сразу обращайся.

Сказано было нейтрально. Слишком нейтрально.

Итой уловил, как Саша, стоявший у двери, едва заметно напрягся.

Значит, тему уже обсуждали. Без него.

– Разумеется, – ровно ответил Итой.

Врач протянул лист с рекомендациями, но у двери всё же остановился и добавил:

– Через несколько дней я бы хотел ещё раз проверить память и когнитивные реакции. На всякий случай.

Когда дверь закрылась, лицо Итоя осталось неподвижным.

Только внутри всё неприятно сжалось.

Значит, он где-то промахнулся. Или, что вероятнее, людишки оказались не так слепы, как ему бы хотелось.

Нелегко притворяться женщиной, не имея ни малейшего желания ею быть.

Значит, времени меньше, чем он рассчитывал.

И словно этого было мало, Саша положил телефон на тумбочку рядом с ним.

– Вот, – сказал он. – Твой. Полистай, если хочешь. Может, фотографии, заметки или переписки помогут что-то вспомнить.

Хороший ход.

Очень хороший.

И очень опасный.

Прежде чем Итой успел ответить, экран вспыхнул новым уведомлением.

Прохоров: Когда её выписывают?

В ту же секунду тело отреагировало.

По спине пробежал холодок, под рёбрами болезненно сжалось, а пальцы едва заметно дрогнули, словно сама плоть узнала угрозу раньше, чем он успел её осмыслить.

Итой не шелохнулся.

Только медленно перевёл взгляд на экран.

Саша заметил.

Ничего не сказал, но в его лице что-то изменилось. Теплота отступила. Остались тревога и настороженность.

– Даш… – очень тихо произнёс он.

Итой поднял глаза.

И в этот момент понял сразу две вещи.

Прохоров опасен.

И Саша начал опасаться не только за сестру.

Но и её...Точнее его..

ГЛАВА 5. КОГДА ТЫ ГОСТЬ

Когда Итоя, наконец, выписали, он не испытал ни облегчения, ни радости, которых, очевидно, ждали от него окружающие. Напротив. Покидая стены больницы, он впервые по-настоящему ощутил, насколько глубоко увяз в чужом мире.

Едва переступив порог здания, он невольно замер.

Свет ударил в глаза резко и беспощадно. Воздух снаружи оказался совсем другим – не пропитанным лекарствами и мёртвой чистотой, а тяжёлым, насыщенным пылью, выхлопами, сыростью нагретого асфальта и сотнями иных запахов, слишком грубых, слишком плотных, слишком человеческих. Всё вокруг шумело. Гудели машины, хлопали двери, кто-то смеялся, кто-то говорил слишком громко, кто-то торопливо проходил мимо, даже не замечая ничего вокруг.

Мир был в движении.

Беспорядочном. Резком. Почти агрессивном.

Итой медленно сузил глаза, привыкая к свету. Высокие дома поднимались вверх прямыми, безликими громадами. Стекло, металл, бетон. Ни следа той красоты, к которой привык его взгляд. Ни выверенного изящества живой архитектуры, ни дыхания древнего камня, ни магической гармонии, в которой каждая форма была продолжением силы. Здесь всё строилось ради пользы. Ради скорости. Ради выживания.

Какой ограниченный мир.

– Даш? – осторожно позвал Саша, подходя ближе. – Всё в порядке?

Итой заставил себя отвести взгляд от потока машин и чуть прикрыть глаза ладонью, изображая усталость.

– Свет слишком яркий, – произнёс он. – После больницы всё кажется… навязчивым.

Это объяснение удовлетворило Сашу лишь отчасти. Мужчина кивнул, но сомнение с его лица не исчезло. Он не стал спорить, не начал расспрашивать, однако продолжал наблюдать.

Слишком внимательно.

– Пойдём, – мягко сказал он. – Машина рядом.

Машина.

Ещё одно слово нового мира, за которым скрывалась сущность, пока не до конца ему понятная.

Итой пошёл следом, стараясь двигаться осторожнее. Это тело всё ещё подводило. Слабость пряталась в ногах, в спине, в неприятной лёгкости рук, в непривычной хрупкости. Даже походка требовала контроля. Он чувствовал, что тело Даши движется иначе, чем привыкло двигаться его собственное. Мягче. Уже. Осторожнее. И это раздражало.

Машина стояла у тротуара – блестящая, тёмная, с гладкими изгибами, напоминавшими скорее металлического жука, чем достойное средство передвижения. Ни рун. Ни впряжённых существ. Ни малейшего следа живой силы. И всё же этот мир каким-то образом заставлял свои бездушные повозки двигаться.

Саша открыл дверцу и выжидающе посмотрел на него.

Итой на миг замешкался.

Всего на миг.

Но и этого оказалось достаточно.

– Даш? – уже тише спросил Саша. – Ты чего?

– Ничего, – ровно ответил Итой и сел внутрь, внимательно повторив то, как действовал “брат”.

Салон встретил его замкнутым пространством, запахом ткани, пластика и чего-то резкого, химического. Перед ним была панель с множеством непонятных знаков и приборов, руль, зеркала, стекло, отделяющее их от внешнего мира. Всё это выглядело сложным, но не хаотичным. Напротив – устройство явно подчинялось системе.

А систему можно понять.

– Что заставляет её двигаться? – спросил он, разглядывая панель с неприкрытым интересом.

Саша повернул к нему голову и несколько долгих секунд просто смотрел.

– Машину? – уточнил он.

– М-м, – безразлично отозвался Итой, будто вопрос не имел особой важности.

– Двигатель. Бензин. Ты же знаешь, – ответил Саша, но в голосе уже слышалось напряжение. – Даш, ты меня начинаешь пугать.

Итой лениво повернул к нему голову.

– Какая чувствительная натура, – произнёс он почти ровно, а затем, будто спохватившись, чуть смягчил тон: – У меня в голове до сих пор каша. Иногда хочется переспросить даже очевидное. Смирись.

Саша не ответил сразу. Только завёл машину и бросил на него ещё один быстрый взгляд.

Итой это заметил.

Плохо.

Слишком много промахов для первых дней. Слишком много мелочей, которые приходилось прикрывать на ходу. Но теперь, по крайней мере, он видел одно: этот мир пусть и был убог в своей безмагической прямолинейности, однако устроен не хаотично. А значит – поддаётся изучению.

И, рано или поздно, подчинению.

Итой отвёл взгляд к окну.

«Пугать?» Если бы ты знал, насколько ничтожно то, что тебе позволено сейчас понимать.

– После аварии у меня всё как в тумане, – тихо произнёс он. – Иногда приходится переспросить даже очевидное.

Ложь вышла удачной. Простой, правдоподобной и достаточно жалкой, чтобы смертный сам ухватился за неё как за удобное объяснение.

Саша шумно выдохнул и завёл машину. Та отозвалась низким урчанием – почти звериным, но при этом совершенно пустым, лишённым жизни. Итой чуть прищурился.

Значит, не магия. Не живое существо. Не артефакт в привычном смысле. И всё же какая-то сила внутри этой конструкции была. Иной природы, грубая, но вполне действенная.

По мере того как машина тронулась с места, Итой приник взглядом к окну.

Город тянулся мимо серыми улицами, перекрёстками, стеклянными витринами, рекламными щитами, потоками людей. Здесь всё спешило. Всё двигалось в одном лихорадочном ритме, словно каждый обитатель этого мира жил с ощущением постоянного опоздания. Они почти не смотрели друг на друга. Не чувствовали пространства. Не замечали неба. Их лица были сосредоточенными, утомлёнными, равнодушными. Каждый будто существовал в собственном тесном коконе из тревог, расчётов и мелких желаний.

Как странно.

В мире, лишённом магии, существа словно ещё сильнее замкнулись в себе.

Он вглядывался в прохожих, в их одежду, движения, жесты, лица. Ни одной иной расы. Ни намёка на драконов, змайсов, гоблинов, эльфов. Только люди. Только бесконечное однообразие.

Неужели магия действительно ушла из этого мира вместе с многообразием жизни?

Или скрылась так глубоко, что даже он пока не способен её уловить?

Эта мысль неприятно кольнула.

Саша, не отрывая взгляда от дороги, вдруг усмехнулся:

– Ты так смотришь в окно, будто видишь всё это впервые.

Итой чуть повернул голову.

Фраза была сказана легко. Почти шутливо.

Почти.

Но под ней чувствовалась проверка.

– Просто слишком много всего сразу, – спокойно ответил он. – После больницы всё воспринимается острее.

– Да, – отозвался Саша. – Но это наш мир. И он не такой плохой, если к нему привыкнуть.

Итой едва заметно усмехнулся.

«Наш».

Как быстро люди присваивают себе то, что лишь ненадолго переживают.

Красивым этот мир он бы точно не назвал. Полезным – возможно. Эффективным – местами. Но красивым? Нет. Для этого в нём было слишком мало тишины, слишком мало величия и слишком мало силы.

Дорога заняла не так много времени, но Итою хватило и этого, чтобы ощутить истинный масштаб своего положения. Он попал не просто в чужое тело. Он провалился в целую систему, где каждый звук, каждый предмет, каждое слово имели иной смысл. И пока эта система была сильнее его хотя бы потому, что он её не понимал.

Когда машина остановилась у дома, Итой впервые испытал не раздражение, а нечто ближе к настороженности.

Дом был двухэтажным, светлым, с небольшим участком земли перед входом. Сам по себе он казался вполне обыкновенным для этого мира, но именно это и вызывало напряжение. Здесь, в отличие от больницы, всё было слишком личным. Слишком пропитанным присутствием Даши. Здесь ему предстояло не просто находиться – здесь придётся жить её жизнью.

Саша вышел первым, обошёл машину и открыл ему дверцу.

– Добро пожаловать домой, – сказал он, и в этих простых словах было столько осторожной надежды, что Итою на миг захотелось рассмеяться.

Домой.

Какое нелепое слово.

Он вышел из машины и поднял взгляд на окна.

За ними его уже ждала чужая жизнь.

***

Стоило переступить порог, как на него обрушился новый вал ощущений.

Запах выпечки. Тёплый воздух. Ткань, дерево, бытовые мелочи, фотографии на стенах, мягкий свет ламп, вязаные покрывала, обувь у двери, какие-то баночки, рамки, сувениры. Всё здесь дышало привычкой. Памятью. Дом был не просто местом – он был слепком чужой жизни.

И это давило сильнее, чем больничная стерильность.

– Дашенька! – мать тут же появилась в прихожей и всплеснула руками. – Ну вот, наконец-то дома…

Она шагнула к нему слишком быстро, явно собираясь обнять, и Итой уже почти привычно приготовился терпеть очередное человеческое вторжение. Но на этот раз женщина остановилась на полпути – будто сама боялась спугнуть что-то хрупкое – и лишь осторожно коснулась его плеча.

– Пойдём, я всё приготовила, – сказала она с дрогнувшей улыбкой.

«Разумно», – отметил Итой.

Значит, после больницы она тоже стала осторожнее. Начала бояться не только потерять дочь, но и оттолкнуть её.

Полезное изменение.

За столом уже было накрыто.

Суп, хлеб, второе блюдо, салат, чай, сладости. Слишком много. Слишком старательно. Слишком очевидная попытка вернуть привычный порядок вещей, будто ужин способен склеить то, что уже дало трещину.

Итой сел молча, стараясь не выдать неприязни. Пока мать суетилась, а Саша занимал место напротив, он внимательно осматривал кухню, расположение предметов, повадки семьи, выражения их лиц.

Они оба наблюдали.

Мать – с тревогой и надеждой.

Саша – с настороженностью.

Вот кто действительно представлял опасность.

– Ешь, пока не остыло, – мягко сказала мать, ставя перед ним тарелку. – Я приготовила твой любимый суп.

Любимый.

Опять это слово.

Кажется, вся жизнь Даши состояла из привычек, которые теперь должны были стать его ловушкой.

Он взял ложку. Затем вилку. И в этот самый момент допустил ошибку.

Небольшую. Почти незаметную.

Но достаточную.

Он взял вилку слишком не так – не так, как это сделала бы женщина, державшая её с детства, а как существо, впервые столкнувшееся с чужим инструментом и решившее подчинить его усилием воли.

Мать заметила первой.

– Дашенька… – осторожно произнесла она. – Ты что?

Итой поднял на неё взгляд.

– Что?

– Ты… странно держишь вилку, – растерянно сказала женщина. – Как будто забыла.

На долю секунды в кухне повисла тишина.

Саша не вмешался.

Только посмотрел.

Очень внимательно.

Итой внутренне выругался, но внешне лишь медленно опустил взгляд на руку, будто сам только сейчас это заметил.

– Возможно, – тихо ответил он. – После больницы многое ощущается… чужим.

Слово было выбрано намеренно.

Чужим.

Мать тут же смягчилась, но Саша – нет. Он отвёл взгляд, однако Итой успел уловить главное: мужчина запомнил этот момент.

Пришлось поправить хватку и продолжить есть осторожнее.

Вкус супа был терпимым, хотя и слишком плотным. Здешняя пища вообще казалась ему чрезмерной – слишком жирной, слишком насыщенной, слишком грубой. Она не ласкала вкус, а наваливалась на него. Даже в простом бульоне ощущалась тяжесть, от которой эльфийская натура невольно протестовала.

Но он ел.

Потому что не есть было бы подозрительно.

После первого блюда мать поставила перед ним десерт.

Нечто дрожащее, сладкое, с липким карамельным слоем, от одного вида которого у Итоя возникло недоверие.

– Твой любимый пудинг, – с улыбкой сказала женщина. – Помнишь, как ты всегда просила добавки?

Ещё один крючок чужой личности.

Итой взял ложку с осторожностью, почти как оружие. Попробовал. Сладость ударила по рецепторам резко и бесцеремонно. Вкус оказался вязким, приторным, чрезмерным до неприличия.

Пришлось приложить усилие, чтобы не скривиться.

– Очень вкусно, – солгал он.

Мать сразу просияла.

А вот Саша, наоборот, чуть нахмурился.

– Странно, – заметил он. – Ты раньше ела его так, будто это лучшее, что существует в мире.

Итой поднял на него спокойный взгляд.

– Возможно, вкус изменился после аварии, – ответил он, позволив голосу звучать чуть более устало, чем обычно. – Такое ведь бывает?

Мать поспешно закивала.

– Да-да, конечно, бывает. Доктор же говорил, что после травмы многое может измениться.

Вот и хорошо.

Пусть сама ищет оправдания.

Пусть сама заделывает трещины в его маске.

После ужина мать принялась убирать со стола, а Саша, будто невзначай, предложил:

– Пройдёмся немного? Тебе полезно подышать воздухом.

Итой хотел отказаться. Он устал. Не телом даже – от необходимости следить за каждым словом, каждым движением, каждым взглядом. Но отказ тоже мог вызвать вопросы.

– Хорошо, – коротко произнёс он.

Они вышли во двор.

Ночь уже вступала в свои права. Воздух стал прохладнее, мягче. В темноте этот мир выглядел чуть менее отвратительно. Суета отступила, звуки приглушились, и хотя небо по-прежнему казалось ему блеклым и бедным по сравнению с тем, к которому он привык на Элтаэ, в ночной тишине было хотя бы подобие порядка.

Саша сунул руки в карманы куртки и повёл его к дереву в углу двора.

– Видишь? – сказал он, указывая наверх. – Кормушка всё ещё висит. Ты тогда так возилась с ней, будто строила дворец для птиц.

Кормушка.

Ещё один осколок чужой жизни.

Итой поднял взгляд. На ветке действительно висела простая, выкрашенная вручную деревянная конструкция. Ничего особенного. Но, судя по голосу Саши, для Даши это было важно.

– Приятно, что она всё ещё здесь, – ровно ответил он.

Саша посмотрел на него искоса.

– Ты совсем не помнишь, да?

Опять проверка.

– Обрывками, – сказал Итой. – Скорее ощущения, чем что-то определённое.

Саша кивнул, но не выглядел убеждённым. Несколько секунд они шли молча.

Потом он всё же заговорил:

– Знаешь, после аварий люди меняются. Я понимаю. Правда. И если ты чего-то не помнишь – это тоже можно понять.

Итой насторожился.

Слишком спокойно.

Слишком осторожно.

Так говорят перед ударом.

– Но? – тихо спросил он.

Саша остановился.

Повернулся к нему лицом. Во дворе было темно, но света из окна хватало, чтобы увидеть выражение его глаз.

Там были боль, растерянность и нарастающий страх.

– Но иногда, – сказал он так же тихо, – когда ты смотришь на меня… мне кажется, будто ты вообще не моя сестра.

Мир не дрогнул, не покачнулся и не остановился.

Но что-то внутри Итоя на миг застыло ледяным шипом.

Вот оно.

Случилось раньше, чем он рассчитывал.

Саша не был глупцом. И видел слишком много.

Итой медленно перевёл на него взгляд.

В такие мгновения особенно важно не торопиться. Не спорить. Не защищаться слишком резко.

– Возможно, мне и самой иногда так кажется, – произнёс он после короткой паузы.

Это был рискованный ответ.

Но правда, смешанная с ложью, почти всегда звучит убедительнее всего.

Саша едва заметно вздрогнул. Он явно ожидал чего угодно – обиды, раздражения, оправданий, – но не этого.

– Я не это имел в виду, – быстро сказал он.

– Знаю, – ровно ответил Итой. – Но я действительно чувствую себя странно. Будто всё вокруг знакомо… и одновременно нет. Мне нелегко, Саша.

Мужчина смотрел на него ещё несколько долгих секунд.

Потом медленно выдохнул.

– Ладно, – сказал он. – Прости. Я не должен был так говорить.

Должен был.

И очень правильно сделал.

Теперь Итой знал наверняка: времени на ошибки больше нет.

На обратном пути к дому он почти не слушал, что говорил Саша. Всё внимание было направлено внутрь.

Он прокололся уже дважды.

На вилке.

На взгляде.

А значит, дальше будет только сложнее.

Дом, семья, привычки Даши, её вкусы, её прошлое, её отношения – всё это было не фоном, а сетью. Слишком плотной, слишком живой, чтобы пройти через неё бесследно.

И самое неприятное заключалось в другом.

Тело Даши не было пустым.

Оно отзывалось.

На слова. На имена. На страх.

Значит, внутри этой плоти ещё оставались следы прежней хозяйки. И если он не научится управлять этим, однажды тело выдаст его раньше, чем он успеет открыть рот.

Когда он поднялся в свою комнату – комнату Даши – и закрыл за собой дверь, то не сразу подошёл к кровати. Некоторое время просто стоял среди чужих вещей, обводя взглядом полки, стол, книги, одежду, фотографии, мелочи, в которых жила чья-то прежняя, слишком человеческая жизнь.

Ему предстояло не просто выжить здесь.

Ему предстояло завоевать право быть в этом теле хозяином.

И где-то в глубине, под раздражением, холодом и привычным презрением, шевельнулось чувство куда более неприятное.

Неуверенность.

Совсем слабая. Почти неощутимая. Но уже настоящая.

Итой медленно подошёл к зеркалу и остановился напротив отражения.

На него снова смотрело чужое лицо. Светлые волосы. Тонкие черты. Женская мягкость, которой он всё ещё не желал признавать.

Он долго смотрел на себя. Потом тихо, почти беззвучно произнёс:

– Я всё равно сломаю этот мир под себя.

Но впервые за всё время слова прозвучали не как уверенность.

А как обещание, которое ещё только предстояло сдержать.

ГЛАВА 6 ПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ...

ВИКА

После долгого перелёта я была готова признать несколько вещей.

Первое: самолёты – это, конечно, чудо человеческой инженерии, но спать в них нормально могут только люди без позвоночника, младенцы и, возможно, Сеичи.

Второе: мой прекрасный план выглядеть свежей, собранной и загадочно-стильной умер где-то между пересадкой и попыткой найти нормальный кофе.

Третье: Сеичи всё равно выглядел так, будто не летел через половину мира, а просто вышел из красивой рекламы дорогих часов.

Ненавижу таких людей. Особенно когда люблю.

– Не смотри на меня так, – буркнула я, таща за собой чемодан.

– Как?

– Будто я сейчас сама должна понять, что мне надо поспать, поесть и перестать ненавидеть человечество.

– Ты уже поняла.

– Вот именно. Не мешай мне красиво отрицать очевидное.

Он не улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. И от этого, как назло, раздражаться стало сложнее.

Аэропорт встретил нас привычным хаосом. Люди с чемоданами, таблички, голоса, объявления, запах кофе, духов, усталости и чужих маршрутов. Всё это было до странного обычным. Настолько обычным, что на мгновение я даже почти убедила себя: ну вот, прилетели, сейчас нас встретят, поедем, обнимемся, поплачем, порадуемся, посмотрим на Дашу, и всё окажется обычным человеческим чудом.

Почти.

Потому что рядом шёл Сеичи.

А Сеичи вёл себя слишком тихо.

Не напряжённо. Не тревожно. Просто… так, будто прислушивался к чему-то, чего остальные не слышали.

– Ну? – не выдержала я, когда мы вышли в зал встречающих. – У тебя опять лицо древнего предзнаменования.

– У меня обычное лицо.

– Нет. Обычное лицо у тебя, когда ты делаешь вид, что не съел мой последний йогурт.

– Я не ел твой последний йогурт.

– Ага. Он сам просветлел и покинул холодильник.

– Возможно.

– Сеичи.

– Я смотрю.

– Я вижу, что ты смотришь. Я спрашиваю, что ты видишь?

Он чуть замедлил шаг.

– Пока ничего определённого.

Вот как человек должен реагировать на такую фразу? Правильно. Никак. Потому что если начать реагировать на каждую его загадочную недосказанность, можно быстро уехать крышей в закат.

Я уже открыла рот, чтобы сказать ему что-нибудь очень умное, но в этот момент услышала своё имя.

– Вика!

Я повернулась.

У выхода стоял высокий мужчина с табличкой, которую явно держал только потому, что мама настояла. На табличке крупно, почти торжественно было написано: ВИКТОРИЯ.

Ну спасибо, мам. А то я без официального объявления в аэропорту себя не узнаю.

Мужчина махнул рукой и быстро пошёл к нам. Я узнала его не сразу. Последний раз видела Сашу много лет назад – ещё до всей этой истории с Дашей, до аварии, до комы, до моего личного путешествия туда, где нормальные люди не оказываются. В памяти он оставался каким-то более молодым, шумным и простым.

Сейчас передо мной был уставший, но светящийся человек.

Вот именно светящийся.

Не мистически. Не по-сеичевски. А по-человечески. Так выглядят те, кому вернули надежду, и они ещё не успели понять, куда теперь с ней идти.

– Вика, здравствуй! – он обнял меня быстро, чуть неловко, будто не был уверен, можно ли, и тут же отступил. – Спасибо, что прилетела. Правда. Мама твоя сказала, ты почти сразу согласилась.

Я мысленно кашлянула.

Почти сразу, ага.

Если не считать пяти стадий внутреннего торга, трагедии по Каннаму и одной маленькой битвы с совестью.

– Да ну что ты, – сказала я вслух, изображая человека благородного и бескорыстного. – Конечно, прилетела. Как Даша?

При имени сестры лицо Саши изменилось. Стало мягче. Осторожнее. Радость никуда не ушла, но под ней проступило что-то более сложное.

– Лучше, – сказал он. – Намного лучше, чем мы вообще могли надеяться. Врачи до сих пор не понимают, как так получилось. Говорят, восстановление идёт… ну, слишком быстро.

Я невольно скосила взгляд на Сеичи. Он молчал. Конечно.

Очень полезный мужчина. Особенно когда хочется, чтобы кто-то сказал: «Да, Вика, это подозрительно» или «Нет, Вика, ты накручиваешь себя». Но нет. Сеичи предпочитал режим красивой статуи с функцией надвигающейся беды.

– А она знает, что я приезжаю? – спросила я, возвращая внимание к Саше.

Тот вдруг улыбнулся. Почти мальчишески.

– Нет. Мы решили сделать сюрприз.

Я моргнула.

– Сюрприз?

– Ну да. Мама сказала, Даша раньше всегда радовалась тебе. Ты же у нас почти семейная легенда после тех ваших летних каникул.

Я медленно повернула голову к Сеичи. Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Очень выразительно.

Потому что, простите, но если человек очнулся после четырёх лет комы, ведёт себя «как будто другая», не узнаёт близких с первого раза, а мы такие: сюрприииз, вот тебе ещё одна фигура из прошлого, вспоминай давай бодрее – это как минимум смело.

Как максимум – глупо.

– Саш, – осторожно сказала я, – а вы уверены, что сюрприз – хорошая идея?

Он слегка смутился.

– Мы думали… ну, ей будет приятно. Может, поможет что-то вспомнить. Она многое узнаёт обрывками. Иногда реагирует на вещи, на имена. Иногда нет. Врачи говорят, память может возвращаться странно.

– Странно – это сейчас ключевое слово, да? – пробормотала я.

– Что?

– Ничего. Это я после перелёта становлюсь философом.

Саша нервно усмехнулся, потом будто только сейчас вспомнил о Сеичи и перевёл взгляд на него.

– Простите, я совсем… Вы, наверное, Сеичи?

– Да, – спокойно ответил тот.

Они пожали руки.

И вот тут я увидела, как Саша на долю секунды замер.

Не сильно. Не драматично. Просто рукопожатие длилось на миг дольше обычного. Лицо у него осталось вежливым, но взгляд стал растерянным, будто он неожиданно почувствовал что-то, чему не мог найти объяснения.

Сеичи же смотрел на него спокойно.

Слишком спокойно.

– Приятно познакомиться, – сказал Саша, отпуская его руку. – Спасибо, что прилетели вместе с Викой.

– Она не должна была ехать одна.

Сказал просто. Ровно. Без вызова.

Но Саша почему-то кивнул так, будто услышал не заботливую фразу парня, а приказ старшего по званию. Я прикусила губу, чтобы не фыркнуть.

Вот он, мой Сеичи. Человек, который умудряется даже в аэропорту создавать вокруг себя атмосферу древнего клана, тайного ордена и лёгкой угрозы для всех, кто неудачно моргнул.

– Машина недалеко, – сказал Саша, подхватывая мой чемодан. – По дороге всё расскажу. Мама дома, Даша тоже. Мы решили пока её не перегружать больницами и чужими людьми, пусть привыкает.

– А я у нас кто? – уточнила я. – Не чужой человек или перегрузка?

– Ты – приятный сюрприз, – с надеждой сказал он.

Я вздохнула.

Ну вот как с такими спорить?

Слишком добрые. Слишком радостные. Слишком уверенные, что если чудо уже произошло, то дальше всё обязательно наладится.

А у меня за спиной шёл Сеичи. И молчал. Ненавижу, когда он молчит так выразительно.

Мы вышли из здания аэропорта. Холодный воздух тут же полез под куртку, напоминая, что я вообще-то вылетала из Сеула, где моя жизнь была понятной, тёплой, почти красивой и определённо не требовала срочного участия в чужих чудесах.

Я поёжилась. Сеичи тут же, не спрашивая, поправил на мне шарф.

– Я сама могу, – машинально буркнула я.

– Знаю.

– Тогда зачем?

– Потому что ты не сделала.

Саша, кажется, попытался спрятать улыбку.

Я бросила на него взгляд.

– Даже не начинай. У меня перелёт, стресс и моральное право быть вредной.

– Да я ничего, – быстро сказал он. – Просто… Даша раньше тоже так говорила.

Я замерла едва заметно.

– Как?

– Ну… когда о ней заботились. Вечно: «я сама», «не надо», «я справлюсь». А потом всё равно забывала шарф или ключи.

Что-то кольнуло внутри. Не сильно. Просто странно. Я почему-то подумала, что Даша мне уже начинает нравиться. Заочно. Очень неудобно.

Сеичи посмотрел куда-то в сторону дороги.

– Нам лучше не задерживаться, – сказал он.

– Почему? – спросила я.

– Пока не знаю.

Отлично. Просто прекрасно. Вот именно таких ответов мне и не хватало после двенадцати часов дороги. Саша, конечно, не понял скрытого смысла. Или сделал вид, что не понял. Кивнул и повёл нас к парковке.

– Даша будет рада, – сказал он уже тише. – Я очень на это надеюсь.

Я посмотрела на него и впервые по-настоящему увидела, насколько он устал. Радость радостью, но четыре года ожидания не проходят просто так. Они оставляют в человеке что-то такое, что не исчезает даже после чуда.

– Будет как будет, – сказала я мягче, чем собиралась. – Не дави на неё слишком сильно. Даже хорошими сюрпризами можно пришибить, если размахнуться от души.

Саша усмехнулся.

– Постараюсь.

Я хотела добавить что-нибудь ещё, но Сеичи вдруг чуть заметно коснулся моей спины. Почти невесомо. Для чужого взгляда – просто жест поддержки.

Для меня – знак. Он что-то почувствовал. Я не стала спрашивать при Саше. Только крепче взялась за ручку сумки и пошла к машине.

Ну что ж, Вика. Добро пожаловать в очередную историю, в которую ты вообще-то не собиралась ввязываться.

Хотя кого я обманываю? Со мной иначе и не бывает.

ГЛАВА 7 ДОМ НЕ ВЫДЕРЖАЛ ТРОИХ

Когда внизу хлопнула входная дверь, Итой даже не сразу поднял голову.

За последние часы он уже успел возненавидеть этот дом почти так же сильно, как больничную палату. Здесь всё было пропитано чужой жизнью. Не просто бытом – памятью. Вещи стояли не абы как, а на своих местах. Кружки, книги, фотографии, ваза у окна, плед на диване, запах кофе, выпечки и человеческого тепла. Всё это складывалось в цельную, устойчивую систему, в которую его пытались втиснуть, как лишнюю деталь.

Возмутительно.

Он стоял у окна в гостиной, делая вид, что рассматривает улицу. На деле же слушал. За те дни, что он провёл в этом теле, слух успел обостриться не хуже инстинкта. Чужая жизнь требовала слишком много внимания. И если в начале его раздражала одна только слабость тела, то теперь к ней прибавилось другое – плотность чужих связей. Люди здесь были нелепо привязаны друг к другу. Звали. Ждали. Вглядывались. Запоминали интонации, жесты, вкусы. Это мешало.

Особенно брат.

Саша был неопасен в привычном понимании. Не обладал ни силой, ни хищной волей, ни даром, который стоило бы принимать в расчёт. Но он наблюдал. А наблюдательные смертные иногда доставляют больше неудобств, чем открытые враги.

В коридоре послышались голоса.

Один – мужской, знакомый.

Саша.

Второй – женский. Итой нахмурился. Гостья? Не вовремя.

Он уже собирался отступить вглубь комнаты, чтобы в очередной раз изображать потерянную и раздражённую Дашу, когда голос ударил по памяти так, будто кто-то резко сорвал покров с давно застывшей поверхности.

– Саш, ты серьёзно? Вы решили сделать сюрприз человеку после четырёх лет комы? У вас вообще инстинкт самосохранения в семье передаётся через поколение или выборочно?

Итой замер.

На одно долгое, вязкое мгновение ему показалось, что он всё ещё находится во власти какого-то дурного наваждения. Что Аллимуа опять издевается, подсовывая ему образы из тех линий судьбы, которые давно иссякли.

Но нет. Он узнал этот голос сразу. Виктория. Человечка, которую он однажды вплёл в свои расчёты так же хладнокровно, как вплетал в них всех остальных.

Та самая, чья смерть на Элтаэ должна была стать частью большой, необходимой цепи. Та самая, которую в итоге унёс из-под носа у самой смерти белый змайс.