Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Я вышел на крыльцо, вдыхая холодный воздух, который после душной бани казался особенно вкусным. И внутри было чувство удовлетворения, которое бывает только после того, как хорошо выполнил свою работу.

– «Да, уж… роды ты ещё не принимал…» – про себя подумал я.

Затем я прошел мимо избы, где жил муж Беляны, которого мои парни успокоили древком копья. И как раз, когда я выходил со двора, дверь скрипнула, и оттуда вышел отец Варлаам.

Увидев меня, он замедлил шаг. Его взгляд скользнул по мне, задержался на моих закатанных рукавах, на которых, несмотря на омовение, наверняка остались кровавые подтёки, потом он посмотрел мне за спину, где стояли Инес и Матвей.

Варлаам подошел ближе. И в его глазах я увидел холод, который мне сразу не понравился.

– Я думал, – начал он без предисловий, – что ты передашь знания Инес, Дмитрий. На словах. В конце концов нарисуешь картинки, но я не думал, что ты сам к роженицам прикасаться будешь. Тем более… так.

Мои брови взметнулись на самый верх. Мне кажется, я даже перестал дышать, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение.

– Варлаам, скажи, а это как? – спросил я, делая шаг к нему. – Учить, но не показывать, как принимать роды? На пальцах объяснять, как ребенка в утробе перевернуть? Или на куклах тряпичных?

Игумен нахмурился.

– Я не это имел в виду, когда давал согласие… – начал он уклончиво.

– А что ты имел в виду? – перебил я его, резко переходя на повышенный тон. В тот момент усталость как рукой сняло. – Ты сказал: «Учи». Я и учу. И поверь мне, отче, если бы не моё и Инес вмешательство, прямо сейчас, сию минуту, ты бы уже отпевал рабу Божью Беляну. И младенца её некрещеного. Две души на небеса, и две могилы в мерзлой земле. Этого ты хотел? Такой «чистоты»?

Варлаам поджал губы. Ему явно не нравился мой тон, да и аргументы крыть было нечем. Однако уступать он не собирался.

– Не нужно передергивать, сын мой, – произнес он. – Дело это бабье, срамное… Негоже дворянину…

Я почувствовал, как он сдает назад. Пытается найти лазейку, чтобы и рыбку съесть, и косточкой не подавиться.

Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза.

– Если тебе что-то не нравится, отче, я больше не буду учить Инес, – сказал я спокойно. – Но запомни одно: слухи о том, как мы спасли Беляну, разойдутся по Курмышу быстро. Бабы языками чесать умеют. И когда меня позовут снова кому-то помогать, а позовут, уж будь уверен… я скажу «нет». – Варлаам дернулся, собираясь возразить, но я не дал ему вставить слова. – Я скажу всем, что именно ты и церковь против этого. Что это ты запретил спасать матерей и детей, предпочитая «чистоту» жизни прихожан. Пусть знают, кого благодарить за свежие холмики на погосте.

Я прищурился, видя, как побледнело лицо священника. Удар был ниже пояса, но вроде бы действенный.

– Либо, – продолжил я, – ты сделаешь иначе. Скажешь всем на воскресной службе, что ты благословляешь меня открыть родильный дом. Особое место, чистое и теплое, где за женщинами на всем сроке беременности будут следить. Где им будут помогать в родах, спасая жизни Божьим промыслом и моими руками. Думай, отче, и как надумаешь, приходи с ответом.

Варлаам прищурился.

– А не много ты на себя взял, а, Дмитрий? – прошипел он. – Считаешь, что можешь диктовать условия церкви? Богу?

Мы стояли почти вплотную, и я видел каждую прожилку в его глазах.

– Не Богу, – ответил я. – А всего лишь человеку. – После я выдержал паузу, давая ему осознать сказанное мною. – И ещё вот о чем подумай, Варлаам. Вспомни, кем ты был. Простым дьяконом… а сейчас? Игумен каменного храма. Я построил тебе церковь, отлил колокол, чей звон слышен на версты. Я помогаю тебе во всем, хотя, напомню, был освобожден Великим князем от уплаты всякой дани и десятины на десять лет. Я даю тебе серебро, защиту и паству. И тебе стоит крепко задуматься, стоит ли тебе со мной ругаться из-за выдуманных людьми предрассудков.

Было видно, что Варлаам не ожидал такого отпора. И желваки на его скулах заходили ходуном. Он понял, что проиграл этот раунд.

– Я услышал тебя, – произнес он.

После чего резко развернулся, взметнув полами рясы, и пошел прочь по размокшей дороге, даже не осенив нас крестным знамением на прощание. А куда он пошел, молиться, думать или жаловаться небесам, в тот момент мне было без разницы.

Я выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение.

И в этот момент ко мне обратилась Инес. Она стояла чуть поодаль, рядом с Матвеем, который всё это время старался слиться с забором.

– Дмитрий… – осторожно начала она. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Варлаам неплохой человек, и он очень хорошо о тебе отзывается всегда. Зачем так жестко?

Я повернулся к ней. Инес же смотрела на меня с тревогой.

– Тогда что сейчас было? – спросил я, кивнув в сторону удаляющейся фигуры в черном. – Или ты не поняла, что он пошел на попятную касательно твоего обучения?

– Он не это сказал, – попыталась возразить Инес. – Он говорил о прикосновениях… О приличиях.

– Это одно и то же, – отрезал я. – Сначала приличия, потом запрет, потом ты снова останешься ни с чем. Он испугался ответственности. И мне нужно было его встряхнуть.

Говорить об этом больше не хотелось. Я слишком устал, чтобы объяснять тонкости местной политики и психологии власти.

– Всё, – сказал я, махнув рукой. – На сегодня обучение закончено. Матвей, Инес, можете возвращаться домой. Отдыхайте.

Я развернулся в сторону своего терема и пошел, не оглядываясь. День был долгим, и мне нужно было побыть одному.

Еще не открыв дверь, я услышал звонкий, многоголосый женский смех. Он просачивался сквозь массивные дубовые доски и казался чем-то инородным после сцены у бани и перепалки с Варлаамом.

И я уже примерно догадывался кого увижу в гостях. Толкнув дверь я прошёл домой.

За широким столом сидела моя жена, рядом с ней пристроилась Нува, а чуть поодаль, на лавке с подушками, полулежала Олена. На столе перед ними стояли глиняные кружки, от которых к потолку тянулись ароматные струйки пара. И по запаху я узнал вкусный травяной взвар, который Нува варила по какому-то своему, особому рецепту.

Увидев, что я вернулся, смех стих, но улыбки не исчезли. Алёна тут же легко поднялась с лавки, подошла ко мне и, привстав на цыпочки, чмокнула в колючую от щетины щеку.

– Ну как? – спросила она, заглядывая мне в глаза. – Помог роженице? Все живы?

Я тяжело вздохнул, стягивая с плеч пропитанный сыростью кафтан и передавая его подбежавшей Нуве.

– Да, – ответил я, проходя к столу и падая на свободное место. – И мать, и дитя. Девочка там, горластая.

– Слава Богу, – перекрестилась Олена.

Нува молча поставила передо мной кружку с горячим сбитнем. Я сделал жадный глоток, чувствуя, как тепло разливается по жилам, прогоняя усталость.

– Слава-то Богу, – проворчал я, ставя кружку на столешницу. – Да только не все этому рады оказались.

– Это кто же? – присаживаясь рядом удивилась Алёна. – Муж ее, что ли?

– И он тоже. Но с мужем мы быстро решили, – я поморщился, вспоминая хруст удара древка по ногам. – С Варлаамом мы сцепились.

Я рассказал им все. И про то, как муж орал про «срам», и как мои парни его угомонили, и про сложную операцию с переворотом плода, и, конечно, про финальный разговор с игуменом.

От Алёны у меня не было секретов, от Нувы, по понятным причинам, тоже. Что же касалось Олены, то девушка за время проживания в нашем доме показала себя неглупой и прекрасно понимала, что можно говорить за порогом этого дома, а что нельзя.

Три пары глаз смотрели на меня внимательно, не перебивая. А когда я закончил пересказывать свои возмущения по поводу поведения Варлаама, в горнице повисла тишина.

Алёна задумчиво водила пальцем по краю кружки. Наконец она подняла на меня глаза. И я увидел, что в них нет одобрения, которого я, признаться, ждал.

– Знаешь, Дима… – начала она. – Я бы не хотела, чтобы какой-то чужой мужчина, пусть даже лекарь, смотрел на меня в такой момент. И уж тем более трогал… там.

Я посмотрел на жену. Она говорила искренне. И я понимал, что в ней сейчас говорило воспитание… традиции, впитанные с молоком матери понятия о чести и стыде… пятнадцатый век, будь он неладен.

– Жаль, – произнес я, глядя на нее в упор. И замолчал.

Алёна с недоумением посмотрела на меня.

– Что жаль? – переспросила она.

Я наклонил голову набок, разглядывая ее красивое лицо в отсветах пламени.

– Жаль, что ты умрешь такой молодой и красивой, – спокойно, без тени улыбки, произнес я. – Из-за своей гордости.

– ЧЕГО⁈ – возмутилась Алёна.

– А того, – я тяжело вздохнул, устало потирая переносицу. – Вот смотри. Сегодня я помог Беляне. Без всякой скромности я, считай, вытащил её с того света. И её, и ребенка. И она, дай Бог, будет жить, растить детей, радовать мужа. Но если ты считаешь, что Варлаам прав, то я, пожалуй, больше помогать выживать женщинам и их детям не буду. Зачем мне грех на душу брать, раз это такой «срам»?

Алёна открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Я перевел взгляд на Олену.

– Олена, – обратился я к ней. – Скажи, вкусный чай?

Она вздрогнула от неожиданного вопроса и неуверенно кивнула, не понимая, к чему я клоню.

– Вкусный, Дмитрий…

– А если бы я не помог тебе со стрелой? – глядя ей прямо в глаза напомнил я. – Помнишь тот день в лесу? Я ведь не только на рану смотрел. Я разрезал платье, я видел тебя нагой, я касался твоего бедра, твоей кожи. Это был срам? Позор? – Щеки Олены залились густым румянцем, но она не отвела взгляда. Но я ещё не закончил мысль. – Ты бы смогла сейчас пить этот чай? Радоваться теплу, смеяться с моей женой? Стоили ли несколько минут стыда того, чтобы потом жить полной жизнью? Дай Бог в будущем выйдешь замуж, появятся свои дети, а потом внуки… Или… – сделал я паузу. – Лучше было сгнить в земле, но зато «чистой» и нетронутой мужским взглядом?

Олена сглотнула.

– Стоило, Дмитрий. Но врать не буду, было стыдно. Хотелось сквозь землю провалиться. Но… жить хотелось больше.

Я кивнул, принимая её ответ. Потом снова повернулся к жене.

– Ну, тут уж только вам решать. Жить или умирать. Моё дело предложить помощь, а уж принять её или гордо отойти к праотцам, воля ваша.

С этими словами я одним глотком допил остывший сбитень и, со стуком поставив кружку на стол, поднялся.

– Спасибо за ужин. Я спать. Ноги не держат.

Я пошел к себе в спальню, чувствуя спиной их взгляды. Разговор, по сути, закончился ничем, но зерно сомнения, я надеюсь, в их головах посеял.

В спальне было прохладно. Я быстро стянул одежду, оставшись в исподнем, и нырнул под толстое одеяло.

Сон уже начал окутывать меня, когда скрипнула дверь. Легкие шаги, шуршание одежды, и матрас прогнулся под тяжестью другого тела и ко мне под бочок скользнула Алёна.

Она прижалась ко мне, устраиваясь поудобнее и я обнял её на автомате, притягивая ближе.

– Ты сердишься на меня? – прошептала она в темноту.

– Нет… – сонно ответил я, уткнувшись носом ей в макушку. – С чего мне сердиться? Ты сказала то, что думала. Это честно.

Алёна немного помолчала, потом снова заворочалась. Я чувствовал, что её что-то гложет.

– Дима…

– М-м-м?

– Ты правду сказал? – дрогнул её голос. – Что если я… ну, когда придет мой срок… и если я не смогу разродиться… ты не стал бы мне помогать? Из-за того, что я сегодня сказала?

Сон как рукой сняло. Я открыл глаза, глядя в темноту спальни. Я приподнялся на локтях и, найдя её губы в темноте, легонько поцеловал.

– Нет, конечно, – поглаживая ее по плечу улыбнулся я. – Помогу. И даже слушать тебя не буду, хоть кричи, хоть кусайся. Свяжу, рот заткну, если надо будет, но спасу.

Я почувствовал, как она расслабилась в моих руках, выдохнув с облегчением.

– Просто, мне кажется, глупо, – продолжил я уже серьезнее, – что из-за глупых предрассудков, из-за того, что кто-то когда-то решил, что это «срам», люди умирают. Женщины, дети… Какая разница, кто оказывает помощь… бабка, девка или мужик? Если эта помощь спасает жизнь, то не всё ли равно Богу?

– Не знаю, Дима… – тихо ответила Алёна, прижимаясь щекой к моей груди. – Наверное, ты прав. Ты всегда так говоришь, что и спорить не выходит. Но всё равно… страшно это. Непривычно.

– Привыкнете, – закрывая глаза буркнул я. – К хорошему быстро привыкают.

Этот разговор закончился ничем. И я сам не понял, как провалился в глубокий, без сновидений, сон.

* * *

Дни потекли своим чередом. Беляна поправлялась не по дням, а по часам, и слухи о «чудесном спасении» действительно поползли по Курмышу, как я, впрочем, и предсказывал.

Варлаам все эти дни не показывался. Я тоже к нему не лез, давая игумену время остыть и подумать.

Встретились мы только в воскресенье, на службе.

Новая каменная церковь была полна народу. Я стоял на своем обычном месте, впереди, чувствуя на себе взгляды прихожан. Алёна была рядом, в лучшем своем наряде.

Варлаам вдохновенно вел службу. И я ловил себя на том, что он избегает смотреть в мою сторону. Когда служба закончилась и народ потянулся к выходу, Варлаам знаком показал мне задержаться.

Я подождал, пока схлынет основной поток, и подошел к амвону* (от др.-греч. ἄμβων – «выступ, возвышение» – специальное сооружение в христианском храме, предназначенное для чтения Священного Писания, пения или возглашения некоторых богослужебных текстов, произнесения проповедей).

Игумен выглядел уставшим. Он снял тяжелую митру и вытер лоб платком.

– С праздником, Дмитрий Григорьевич, – произнес он, глядя куда-то поверх моего плеча на роспись стены.

– И тебя с праздником, отче, – нейтрально отозвался я.

Варлаам помолчал, собираясь с мыслями. Потом вздохнул, и весь его напускной пафос как-то опал.

– Погорячился я тогда, во дворе у гончара, – опустив взгляд сказал он. – Сам ввёл в заблуждение, а потом… – Я молчал, не помогая ему. Хотелось послушать, что он сам скажет. – В общем, ты дело доброе делаешь, – продолжил он. – Знаю я, что жизнь, это дар Божий, и сохранять её долг наш. Но…

– Всегда есть «но», верно? – усмехнулся я.

– Верно, – Варлаам нахмурился, и я увидел в его глазах не упрямство, а тревогу. – Я-то не против и было время подумать… да что уж так говорить, верю я, что ты прав. Но ты должен понимать, Дмитрий… Над нами есть иерархи. Владыка в Нижнем, Митрополит в Москве… Они смотрят на мир иначе. Гораздо строже, чем я. Им, – оглянулся Варлаам по сторонам, – наши с тобой «новшества» могут показаться… ересью. Или, что хуже, распутством.

Он подошел ближе, понизив голос почти до шепота.

– Если до них дойдет, что ты мужиков учишь в женское нутро лазить… Беды не оберешься. И тебе достанется, и мне сан снимут, а то и в дальний скит сошлют, грехи замаливать. Хотя… ты-то, может, и выстоишь. Всё-таки большое дело умыслил здесь делать, и Великий князь в обиду тебя не даст. Но запомни, вода камень точит. И враги, а поверь… чем больше власти у тебя будет, тем больше их становиться будет… это обязательно припомнят. И ударят в самый не подходящий момент.

Я задумчиво кивнул. Ведь в его словах был смысл. Я и политика… не сказать, что далекие друг от друга «понятия». Но всё-таки стоит задаться вопросом, а не слишком ли я разогнался, забыв в каком веке живу?

– И что же делать? – спросил я прямо. – Бросить всё? Пусть мрут, зато по канону?

Варлаам покачал головой.

– Зачем же бросать? – он развел руками. – Делай, что считаешь нужным, Дмитрий. Учи и лечи, и строй свой… как ты его назвал… родильный дом?

– Но? – подтолкнул я.

– Но тихо, – приложил он палец к губам. – Без лишнего шума и, на мой взгляд, лучше если ты женщин этому ремеслу учить будешь. А мужей (мужчин) только в крайнем случае звать на роды. Понимаешь о чём?

– Да, понимаю, – ответил я.

Варлаам положил тяжелую руку мне на плечо.

– А если слухи уйдут за Курмыш… если Владыка спросит… – Варлаам тяжело вздохнул, но потом вдруг подмигнул мне. – Тогда и будем думать, что делать. Господь милостив, авось пронесет. А победителей, как известно, не судят. Особенно, если победители платят десятину и строят храмы.

Я не сдержал улыбки. Вот же ж… старый лис. Все-таки мы с ним сработаемся.

– Договорились, отче, – сказал я. – Будет тихо и будет по-божески.

Мы обменялись крепким рукопожатием и расстались довольные друг другом.

Глава 9

Великий Новгород.

В кабинете Марфы Борецкой тишина повисла в воздухе. За массивным столом, заваленным свитками и грамотами, восседала Марфа. Рядом, чуть в тени материнской фигуры, сидел её сын, Дмитрий Исаакович.

Тогда как напротив них расположились трое человек, на которых держалась негласная власть рода Борецких. Мстислав Васильевич, сотник с вечно настороженным взглядом, отвечал за мечи и жизни. Олег Семенович, сухой и желчный старик, ведал казной и обладал крайне хитрым нравом. И, наконец, Роман Кириллович, человек с непримечательным лицом, которое забываешь через мгновение после встречи. Он владел самым опасным оружием: слухами, тайнами и сетью осведомителей, что раскинулась от Литвы до татарских степей.

И именно Роман принёс вести, способные изменить баланс сил в противостоянии Москвы и Новгорода.

– Ты уверен, что то, что узнал, правда? – всем телом подалась вперёд Марфа, до сих пор не верящая в такую удачу.

Роман Кириллович не отвел взгляда.

– Сам я не видел, Марфа Ивановна, и, как ты понимаешь, свечку не держал. Но человек мой надежный. А если быть точным, то служанка, что при княжеских покоях состоит, всё, что я только что сказал, видела. – Он сделал непродолжительную паузу. – И не просто шепотки слышала, а своими глазами зрела, как Великая княгиня Мария Борисовна и этот… Глеб, сын боярина Ратибора Ряполовского, предавались греху.

В кабинете стало еще тише.

– Поклялась она моему человеку, – добавил Роман ровным голосом. – На кресте поклялась, что видела, как они любили друг друга.

Марфа медленно поднялась из-за стола и прошлась по кабинету, заложив руки за спину, словно полководец перед решающей битвой.

– Если, – чеканя каждое слово, произнесла она, – это правильно использовать, то такой удар откинет набирающую могущество Московию назад… на годы откинет!

Дмитрий Борецкий, до этого молчавший, подался вперед.

– Но как, матушка, – спросил он, переводя взгляд с одного советника на другого, – мы сообщим об этом Ивану Васильевичу? Напишем тайную грамоту? И он что… казнит изменницу? Но что нам это даст?

Марфа остановилась и посмотрела на сына. В её взгляде скользнула усталость и тяжелый вздох сорвался с её губ.

– «Эх, нет, – подумала она. – не унаследовал ты (сын) той прозорливости, которой обладаю я и обладал твой отец. Слишком… слишком прост.»

– Нет, – резко произнесла она. – Иван не поверит нам на слово. Мы… Новгород для него, словно кость в горле. Любую весть от нас он воспримет как ложь и наверняка разорвет гонца, а нас обвинит в клевете на княжеский дом. По крайней мере я бы сама так поступила на его месте.

Она отвернулась от сына, давая понять, что разговор с ним окончен, и перевела тяжелый взгляд на сотника.

– Мстислав Васильевич… Что ты скажешь? Может, есть предложения?

Сотник задумчиво поскреб бороду.

– Можно попробовать Глеба этого… перетянуть, – взвешивая слова медленно произнес он. – На испуг взять. Парень, я так понял, молодой, кровь горячая, раз на такое решился. Но наверняка и шкура своя дорога. – Он усмехнулся. – Всем она дорога. Поэтому пригрозить ему следует, что ежели на нас работать не станет, о нём и Марии Борисовне станет известно великому князю Московскому. Шепнуть, что доказательства есть. А он и испугается.

Марфа чуть кивнула.

– Уже лучше. В страхе сила есть, но разве это всё, что мы можем выжать из этой ситуации?

После чего она перевела взгляд на казначея. Олег Семенович сидел, прикрыв глаза и, казалось, дремал, но Марфа знала – его ум сейчас просчитывает разные пути.

– А ты что скажешь, Олег Семенович? – спросила она. – Есть у тебя мысли, как эту монету выгоднее разменять?

Казначей открыл глаза.

– Нужно нанести такой урон Москве, после которого она не оправится, – проскрипел уверенным голосом он. – Тогда как Новгород не только на словах будет считаться Великим! Мало просто соглядатая заполучить. Их у нас и так хватает. Нужно смуту поднять в землях Московских. Заставить их волками друг на друга смотреть. А когда они резаться начнут, себя ослабляя, надо быть готовыми отрезать себе их земель как можно больше.

– Ого, ты замахнулся, – усмехнулась Марфа, но в голосе слышалось одобрение. – И как же ты думаешь это сделать руками одного лишь любовника?

Олег Семенович подался вперед, сцепив сухие пальцы в замок.

– Этот Глеб… его нужно потихоньку перетягивать на нашу сторону. Не сразу пугать до смерти. Сначала поручим ему что-то простое. Например грамотку перенести от одного купца к другому, так, мелочь. Чтобы он подумал, что откупиться можно малой кровью. – Казначей сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. – А потом что-то посложнее. Но всё одно, надо кровью его связать. И не просто кровью холопа или купчишки. А кровью тех, кто Ивану Васильевичу опора и надежда. – В кабинете снова повисла тишина, и спустя некоторой время он продолжил. – Василия и Андрея Шуйских, убить их его руками.

Дмитрий Борецкий ахнул.

– Так его же схватят! – воскликнул он. – И он под пытками всё расскажет! И на нас укажет!

– Значит, – жестко перебила его Марфа, – не должны на него выйти.

– И ты в этом ему поможешь, Роман Кириллович, – произнесла она, смотря на человека, имевшего обширную шпионскую сеть. – Сделаешь так, чтобы след к другому привел. Сам выберешь, на кого тень бросить. Но Шуйские должны умереть. А Москва захлебнуться в крови.

– Будет исполнено, матушка Марфа, – ответил Роман и поклонился.

Курмыш.

Приближался Юрьев день, то единственное время в году, когда крестьянский люд имел право сменить хозяина, расплатившись по долгам.

И я знал, что в этом году Курмыш станет для многих желанной целью.

Слухи вещь удивительная, и они летят быстрее ветра, просачиваются сквозь стены и обрастают подробностями, которых отродясь не бывало. И молва уже разнесла по округе, что в Курмыше-де оброк по-божески берут, и – что совсем уж неслыханно – за железный инструмент да плуг дают отработать барщиной лишний день, а не дерут, как с липки.

В общем, ожидался наплыв. И, разумеется, меня это беспокоило.

Я понимал, что люди – это ресурс… по сути самый ценный ресурс. Но! И самый прожорливый. Закрома у нас не бездонные, зима обещала быть долгой, а дармоедов кормить я не собирался.

– «Не в этот раз», – говорил себе я.

Поэтому за пару недель до срока я приказал трубить сбор.

Дружина выстроилась на площади перед моим теремом. И я вышел на крыльцо, кутаясь в подбитый мехом кафтан. Окинул строй тяжелым взглядом.

– Слушайте меня внимательно! – мой голос разнесся над площадью. – Скоро дороги зачернеют от людей. Крестьяне, ищущие лучшей доли, потянутся к нам. Весть о том, что здесь можно жить, а не выживать, сделала свое дело. К тому же скоро прибудут люди от Великого князя, чтобы ставить большие мастерские. Честь нам оказана великая, и спрос с нас будет соответственный.

Я сделал паузу, давая словам осесть в головах воинов.

– К чему я это говорю? А к тому, что Курмыш не сможет всех прокормить. Мы не можем принять всех сирых и убогих. Поэтому на время, пока идёт Юрьев день, разъезды будут усилены. И вы будете моими глазами и ушами. Да-да, вы не ослышались. Именно вы поможете мне отобрать зерна от плевел.

Я прошелся по скрипучим доскам крыльца, сделав заметку в памяти приказать Мижите и Гавриле их починить.

– Простых пахарей, у которых за душой ни гроша, а в семье семеро по лавкам и одни девки, у нас и так хватает. Земля не бесконечна. Таких разворачивайте. Пусть ищут другое место, где им рады будут.

По рядам прошел легкий ропот, но я его пресек жестом руки.

– Но! Если встретится семья крепкая, справная, где мужиков в силе от пяти голов и более, таких пропускайте без разговоров. Сила нам нужна. Лес валить, стены ставить, в поле работать.Особый спрос на мастеров. Если назовется кто охотником добрым, рыбаком, что снасть понимает, кожевником, гончаром, али плотником, ведите ко мне. А уж если кузнец попадется – так того под белы рученьки и с почетом. Такими людьми мы не можем разбрасываться.

Я снова оглядел своих дружинников.

– Расспрашивайте всех: кто таков, чем у прежнего господина занимался, почему ушел. Если сомнение берет, нужен ли нам такой человек, ведите ко мне, я сам решу. Но! – я повысил голос, перекрывая гул ветра. – И сами не бойтесь сказать «нет». Жалость тут плохой советчик. Зима жалости не знает, и голод тоже. Ясно сказал?

– Да, господин! – нестройно, но гулко рявкнула дружина.

– Тогда разойдись! – скомандовал я.

Покончив с административными делами, я направился туда, куда тянуло больше всего – в литейную. К тому же вчера Доброслав мне сообщил хорошие вести.

Он встретил меня у горна.

– Ну что ж, показывай да рассказывай, как дошёл до жизни такой? – спросил я.

– А? – не понял кузнец.

Я усмехнулся, прекрасно понимая, что Доброславу неоткуда знать фразы, ставшей крылатой, из стихотворения Некрасова.

– Показывай уже, что там сделал, – проворчал я.

Вместо ответа он молча стянул плотную ткань с верстака и там, тускло поблескивая в свете лучин, лежали два бронзовых стержня. Не один, над которым мы бились в прошлый раз, а два! Готовые снова и снова принимать на себя огненный удар раскаленного чугуна.

Но про них я уже знал и смотрел, собственно, не на них.

Мой взгляд был направлен за верстак, где на деревянных салазках лежало уже остывшее, выбитое из формы новое орудие.

– Знатно, – похлопал я Доброслава по плечу. – Вот видишь, сам справился!

– Сам, Дмитрий Григорьевич, – с гордостью в голосе произнёс Доброслав.

– Ну, раз так, чего тянуть? Телегу сюда. – И усмехнувшись добавил. – Будем зверя будить.

Всего через час мы были у того же оврага, что и в прошлый раз.

Компанию я подобрал неслучайную, а именно: Ратмира, Глава, Воислава и самого Доброслава.

Пока они сгружали пушку с телеги и возились с установкой на временный лафет, я невольно наблюдал за своими людьми.

Все они когда-то были куплены мной скопом на рынке Нижнего Новгорода. Но прошло время, и трое из четверых не раз лили со мной вражескую кровь и прикрывали мне спину в набегах. На мой взгляд, свободу свою они выгрызли зубами, получив за это вольную грамоту.

А Доброслав?

Я посмотрел на кузнеца. Он не махал мечом, не резал глотки татарам. И, как я уже как-то говорил, не было между нами боевого сродства. НО… и как к холопу я уже не мог к нему относиться.

За последнее время он сделал для Курмыша не меньше, чем любой из дружинников. Он подхватил литейное дело, вник в суть и конечно же я знал о чём он мечтал.

Такого человека, каким стал он, неправильно держать на «цепи». И лучше я испробую общение через пряник и таким образом заполучу его верность, чем буду это делать из-под палки.

Поэтому я решил, что если пушка выдержит, то сегодня же дам ему и его семье вольную. Как и жалование положу такое, что он от меня не сбежит.

– Заряжай! – коротко бросил я, отгоняя мысли.

Мы действовали слаженно, стараясь лишний раз не суетиться. Первая мерка пороха ушла в жерло. Пыж. Ядро, на сей раз просто круглый камень, обмотанный тряпицей для плотности.

После чего поднёс огонь к фитилю, вываренному в березовой золе, и он зашипел.

Мы привычно отбежали за земляной вал.

– БА-БАХ!

Я высунулся первым. Пушка стояла на месте, чуть откатившись назад. Но, главное, целая.

– Двойной! – скомандовал я, уже зная результат заранее, но порядок есть порядок.Снова зарядка, снова томительное ожидание, пока тлеет фитиль. И в этот раз грохот был сильнее. Но и этот экзамен чугунный монстр сдал.

Настал черед главного испытания.

– Тройной сыпь, Доброслав, – сказал я, подходя к орудию. – Не жалей.

Кузнец на секунду замешкался, глядя на меня с опаской, но быстро кивнул и опрокинул в ствол полную мерку.

И снова раздался грохот. И когда дым рассеялся мы увидели пушку. Она лежала на боку, опрокинутая чудовищной отдачей.

Я подошел к ней, вытащил из-за пояса свой молоток. Это был последний, самый важный тест. Глаз может обмануть, трещину можно не увидеть под слоем нагара, но звук… звук никогда не лжет.

Я опустился на колено перед горячим металлом.

– Ну, пой, родная, – прошептал я.

Удар.

– Дзииинь… – чисто прозвенел металл. Потом я ударил ближе к казенной части. И звук был более густым, но главное без дребезжания.

На моём лице расползлась улыбка. К слову, Доброслав запорол больше десяти орудий, которые мне даже не показывал, но я знал про их существование.

Он перевёл столько металла… который, по сути, мне ничего не стоил. Вот если бы это была бронза, тут другое дело.

Я повернулся к Доброславу.

– Слышал? – спросил я.

– Слышал, Дмитрий Григорьевич… звенит.

Я переглянулся с Ратмиром, Главом и Воиславом, потянулся к себе за спину, доставая холщовый мешочек, в котором лежал заранее подготовленный пергамент с сургучной печатью.

– Ну что, Доброслав, поздравляю тебя, ты это заслужил.

Не знаю, догадывался ли кузнец о том, что именно я собираюсь сделать, но он понял всё мгновенно. Едва увидев знакомый герб на свернутом свитке, Доброслав побледнел, а затем, словно ноги его подкосились, рухнул прямо в утоптанный снег.

– Дмитрий Григорьевич… – голос его дрожал. Он перекрестился широким, размашистым крестом, глядя на меня снизу-вверх. – Спасибо! Спасибо тебе, господин! Век помнить будем… и я, и детки мои. Все молиться за тебя станем, пока живы!

В его глазах стояли слёзы.

– Полно тебе, – усмехнулся я, и вместе с Ратмиром мы подхватили Доброслава под руки и рывком поставили на ноги. – Негоже мастеру такого уровня в снегу валяться. Чай, не холоп уже.

Доброслав стоял, прижима свиток к груди, и всё не мог поверить своему счастью.

– Вечером зайдешь ко мне в терем, – перешёл я к делу, отряхивая рукавицы. – И мы с тобой обсудим твоё жалованье. Теперь ты пойдешь по ведомости как «мастер литейный», и плату будешь получать соответствующую. Серебром.

Кузнец, а теперь и литейщик, закивал, как истукан, готовый согласиться на что угодно.

– Также приказываю тебе, – мой тон стал деловым и жёстким, –набрать трёх, а лучше пять учеников. Толковых ребят бери, с руками, и начинай передавать им науку, которой я сам тебя когда-то учил. Всё, что знаешь, показывай. Можешь и сына своего к этому делу приставить, я не против.

– Сделаю, Дмитрий Григорьевич! Всё сделаю! – горячо заверил он.

Я сделал паузу. Подошёл к нему вплотную, так, чтобы он видел мои глаза, и понизил голос. Как бы мне не нравилась эта часть разговора, но она была необходима – вбить в голову Доброслава некоторые мысли.

– НО ПОМНИ! – прикрикнул я, и Доброслав отшатнулся. – То, чему ты научился… эти секреты… мои секреты… они стоят дороже золота. И ими пожелают завладеть многие. Особенно купцы, работающие на иноземных правителей. За тобой охота начнется, как прознают, какие пушки ты здесь льешь.