Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 1

В моём распоряжении были лишь подручные средства: солевой раствор, хлебное вино, шёлковые нитки, игла и кинжал. И, в принципе, этого было вполне достаточно, чтобы извлечь татарскую стрелу из бедра Олены.

Я быстро начал готовить свой нехитрый инструмент. Кинжал, иглы – всё полетело в один из котлов с кипящей водой, которые для меня организовали дружинники. Шёлковую нить, которую я всегда носил в специальном отделении пояса, замочил в чарке с хлебным вином.

Во втором котелке, стоило воде закипеть, я начал разводить солевой раствор.

– Девять грамм на литр, – бубнил я себе под нос, сыпая соль. Весов, как и колб, не было. Всё на глаз, всё на вкус. Зачерпнул ложкой, подул, осторожно попробовал.

– «Солёная… вроде, как слеза, только чуть крепче. Сойдёт», – подумал я.

– Отец! – окликнул я Григория, который стоял неподалеку. – Постели что-нибудь чистое на телегу. Рубаху запасную, плащ… что есть.

Отец кивнул и быстро организовал импровизированный операционный стол, куда мы чуть позже аккуратно переложили Олену.

Было сложно не заметить, что она была напугана… Я подошел к ней, вытирая руки чистой тряпицей.

– Олен, ты как? – заглядывая ей в глаза спросил я.

Девушка посмотрела на меня. Истерика первого момента отступила, сменившись каким-то оцепенением. Но я видел, как мелко дрожат её руки. Ей было больно, и стрела, торчащая из бедра, пугала её до смерти.

– Мне страшно… – едва слышно прошептала она.

– Ты же понимаешь, что я хочу помочь? – с теплотой в голосе спросил я.

– Да, – тихо произнесла она и тут же, заливаясь краской, добавила, отводя взгляд: – И уж лучше ты меня увидишь… там, чем кто-либо другой.

Я сделал паузу, переваривая её слова. Даже в такой момент девичья стыдливость брала своё.

– Ясно, – кивнул я. – Постарайся не думать об этом.

Я дал ей выпить хлебного вина, так сказать для храбрости и хоть какого-то облегчения боли.

– Пей до дна, – придерживая её за спину, приказным тоном сказал я. Она кивнула и, начав пить, тут же попробовала отстраниться от кружки, но я этого не позволил. – Жжет, знаю, но надо.

В итоге Олена, морщась и кашляя, проглотила мутную жидкость. Потом, взяв свой кинжал, прокипяченный и остывший, я приступил к первому этапу. Лезвие было острым, как бритва. И я аккуратно, стараясь не касаться самого древка, я начал сбривать тонкий пушок волос вокруг раны. Затем промыл края раны теплым солевым раствором, смывая запекшуюся кровь и прилипшие частички одежды.

– Отец, вставай с той стороны, – попросил я Григория. – Держи древко. Только не дергай! Просто держи, чтобы не ходило ходуном. И Олену придерживай за плечи и здоровую ногу.

Отец встал, куда я указал, стараясь не смотреть на обнаженное девичье бедро.

– Готова? – тем временем спросил я девушку.

Она зажмурилась и кивнула. Я взялся за древко чуть ниже места входа. Сейчас предстояло самое сложное. Наконечник там… внутри, зацепился за мышцы. Если просто рвануть, то порву ткани еще сильнее. А этого допускать было нельзя. Поэтому я начал аккуратно расшатывать стрелу. Миллиметр влево, миллиметр вправо. Нужно, чтобы металл «отлип» от мяса и расширил канал ровно настолько, чтобы наконечник вышел без лишних разрушений.

– А-а-а! – вскрикнула Олена.

– Терпи! – сквозь зубы процедил я, продолжая манипуляцию.

Чувствуя, что стрела подалась, я начал медленно тянуть её на себя, строго по траектории входа. Никаких рывков. Только плавное, сильное движение.

– Больно… больно… больноооо! – крик Олены пошел по нарастающей, переходя в визг. Её тело выгнулось дугой, пытаясь уйти от источника муки.

– Держи её! – крикнул я отцу.

Стрела шла туго, с характерным хлюпающим звуком, от которого у нормального человека мурашки по коже. Но я отключил эмоции. Я видел только раневой канал и металл.

Наконец окровавленный наконечник показался наружу. Еще одно движение и стрела была у меня в руке. Я тут же отбросил ее в сторону и немедленно прижал к ране кусок свежепрокипяченной ткани, обильно смоченной в горячем солевом растворе. Ткань быстро пропиталась алым, но я не убирал руку. Держал, считая про себя секунды.

Когда поток немного стих, я снова взял кинжал. Теперь он, если так можно сказать, послужит зондом. Промыв его хлебным вином я осторожно ввёл его в рану. Нужно проверить, не осталось ли внутри осколков наконечника, ниток, кусков ткани. Металл звякнул обо что-то твердое…

– «Кость цела, прошел по касательной. Здесь, вроде, тоже чисто», – вёл я сам с собой немой диалог.

– Еще немного, – пробормотал я, вскоре начав промывать края раны солевым раствором и щедро поливая хлебным вином. Олена дернулась от ожога спиртом, но уже слабо. Было видно, что силы покидали её и скоро она отключится.

– «Теперь шить», – шёлковая нить, пропитанная спиртом, уже была вдета в иглу. А саму иглу я предварительно нагрел над пламенем костра до красного свечения, а потом остудил.

– Ну, с Богом, – произнёс я, начав накладывать узловые швы. Кожа здесь была нежная, но натягивать приходилось с усилием. Эстетика? К чёрту эстетику. Главное, герметичность. Главное, чтобы грязь не попала внутрь.

Раз стежок. Узел. Обработка вином.Два стежок. Узел. Вино.

Закончив, я снова обработал всё вином. Но Олена уже не реагировала.

– Теперь повязка, – выдохнул я, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Стерильные (условно, конечно) куски ткани, пропитанные солевым раствором, прямо на швы. Сверху, сухая тряпка. И всё это зафиксировать длинными полосами льняной ткани, которые мы нарвали из запасных рубах. Бинтовал я крепко, охватывая бедро и таз, чтобы повязка не сползла в дороге.

– Всё, – сказал я, завязывая последний узел. – Закончили. Олена? – позвал я.

Она не ответила, но пощупав пульс на шее понял, что всё нормально.

– Сомлела, – констатировал я, посмотрев на отца, который, как мне показалось, напрягся, подумав о плохом. Но после моих слов его лицо разгладилось. И тогда я продолжил. – Позови кого-нибудь на помощь и перенесите её на соседнюю телегу. А я пока вторым раненым займусь.

Григорий кивнул, и вскоре они вместе с Семёном взяли Олену и аккуратно унесли.

– Фрол, поди сюда! – кликнул я дружинника, который сидел в стороне, привалившись спиной к широкому стволу сосны. Он держался за плечо, и сквозь пальцы сочилась кровь, пропитывая стёганый поддоспешник.

Парень подошёл, морщась, но стараясь держать марку.

– Садись, – я кивнул на место, где недавно лежала Олена. – Сейчас посмотрим, что там у тебя татары оставили.

– Да царапина, господин, – пробурчал Фрол, но послушно опустился.

Я хмыкнул, доставая кинжал.

– Царапина, это когда кошка когтём задела. А тут железо в мясе торчит. Терпи.

Но в чём-то Фрол был прав. Его рана и впрямь не было серьёзной. Разрезав рукав и обнажив рану, я увидел, что стрела вошла по касательной, застряв в дельтовидной мышце. Наконечник вошел неглубоко, но зазубрины держали крепко.

Всё то же самое, что и с Оленой, только без лишней деликатности и слёз. Промыл солевым раствором, щедро плеснул хлебного вина. Фрол зашипел сквозь зубы, дёрнул щекой, но не шелохнулся.

– Щас будет неприятно, – предупредил я.

Расшатал древко, чувствуя, как металл скрежещет о ткань. Рывок, и окровавленный наконечник звякнул, упав в грязь. Фрол шумно выдохнул, а по его лбу катились градины пота.

– Ну вот, жить будешь, – констатировал я, снова обрабатывая рану вином. – Самое страшное позади.

Штопал я быстро. Три стежка, узел, ещё три. Тугая повязка.

– Вали в телегу, – хлопнул я его по здоровому плечу. – Вон, к девкам под бок. Только смотри мне, руки не распускай, а то здоровую отрублю.

Фрол криво усмехнулся:

– Шутишь, господин, – улыбнулся Фрол. – Мне бы сейчас полежать только.

Когда его увели и уложили на ворох шкур в телеге, рядом с Оленой и всхлипывающей Настёной, я, наконец, смог выдохнуть. Тяжело вздохнув, я вытер руки о снег, смывая чужую кровь, и подошёл к костру, где Григорий подал мне чашку с большим куском конины.

Отец выглядел хмурым.

– Татары… – сказал я, принимая чашку и присаживаясь рядом. – их искать будут. Разъезд-то пропал.

Я озвучил то, что и так висело в воздухе. Мы находились на чужой земле, на территории Большой Орды, и только что вырезали целый отряд.

Григорий медленно кивнул, не отрывая взгляда от пламени.

– Будут, – отозвался он. – И найдут, если мы следы не спрячем.

– Среди них были раненые? Удалось узнать, что они вообще здесь забыли? Не просто же так в лесу сидели.

Отец повернул ко мне лицо.

– Тот батыр, которого Лёва в самом начале стрелой убил… – Григорий сделал паузу. – Он дядькой приходился Рустаму и Руслану.

– Дааа, уж… значит не соврали… – протянул я.

– Ага, – подтвердил Григорий. Он помолчал немного, потом посмотрел мне прямо в глаза. – Будет лучше, если о том, что здесь произошло, никто не узнает. Вообще никто.

Я сразу понял, к чему он клонит.

– Ты предлагаешь всех пленников под нож? – прямо спросил я, хотя уже знал ответ.

– Да.

Я посмотрел на отца. В его глазах не было кровожадности, только холодный расчёт. И я кивнул, после чего отпил бульон из чашки. Как вдруг почувствовал на плече тяжёлую руку отца.

– Сиди, отдыхай, – сказал он. – Мы сами с этим разберёмся. Не бери грех на душу лишний раз, чай не железный.

– Спасибо, отец, – выдохнул я. Он словно понял, что я не хочу заниматься этим «грязным» делом.

Тем временем Григорий поднялся, махнул Семёну и ещё паре крепких дружинников. Они молча направились к месту, где лежали связанные пленники. Те, увидев приближение суровых мужиков с обнаженными клинками, всё поняли.

Я же остался сидеть у костра, глядя на пляшущие языки пламени. Старался думать о чём угодно: о домне, о новых мехах, об Алёне, ждущей меня дома. Но уши… уши заткнуть я не мог.

Из леса донеслись первые крики.

– Не губите, православные! Христа ради!

– Мы ничего не скажем! Век молчать будем!

– Аааа!

Крики были короткими, быстро обрывающимися хрипом. Я силой воли заставил себя не оборачиваться.

Через минут пять вернулся Семён, вытирая клинок пучком сухой травы. Вид у него был будничный, будто курицу зарубил, а не человека.

– Готово, Дмитрий, – коротко доложил он.

Вскоре началась самая грязная работа. Мы собирали всё. Трупы татар, трупы купцов, их наёмников. Стаскивали их в глубину леса, в овраг, где земля была помягче. Там вырыли одну большую яму – братскую могилу.

С тел снимали всё ценное. Доспехи, оружие, пояса, кошели, всё шло в мешки.

Отдельная морока была с конями. Убитых лошадей мы просто оттащили в кусты и закидали ветками да валежником. Закапывать их сил уже не было. А уцелевших татарских лошадок, низкорослых и выносливых, привязали к нашим заводным.

Конечно, опытный следопыт, появись он здесь завтра, смог бы прочитать оставленные нами следы. Кровь на земле, примятая трава, сломанные ветки, следы волочения… Полностью скрыть такое побоище невозможно.

Но нам везло. Словно природа была на нашей стороне.

С неба повалил густой снег. Он падал крупными хлопьями, засыпая окровавленную грязь, укрывая белым место сегодняшней бойни. И совсем скоро от наших следов останется лишь ровная белая пелена.

– Выдвигаемся! – скомандовал я, когда солнце начало клониться к закату. – До темноты нужно уйти, как можно дальше.

Мы гнали коней, не жалея сил. Метель за спиной стихла, сменившись колючим морозным ветром. Но когда лошади начали спотыкаться в потёмках, я дал команду к привалу.

– Сворачиваем! – крикнул я, указывая на небольшую низину. – Здесь встанем.

Место было неплохим. Рядом журчал незамерзший ручей, а высокие края оврага создавали хоть какую-то защиту от пронизывающего ветра.

Едва мы спешились, лагерь пришёл в движение. Работа спорилась без лишних команд, каждый знал своё место. Дружинники первым делом занялись конями: расседлали, обтёрли взмыленные бока сухими тряпками и накрыли их попонами. Животные хрипели, выпуская клубы пара, но стояли смирно, чувствуя заботу.

Ратмир с несколькими воинами ушел в лес за дровами, откуда послышался стук топоров. Другие начали ставить палатки. Я же, стряхнув снег с плеч, направился к телеге.

Там, на ворохе шкур, лежали раненые.

Фрол, заметив меня, попытался приподняться на здоровом локте, но я жестом остановил его.

– Лежи, герой. Как рука?

– Ноет, господин, – честно признался он. – Но терпимо.

– Это ничего, – успокоил я его, осматривая повязку. После чего достал из поясной сумки флягу с хлебным вином, смочил чистую тряпицу и аккуратно протёр края раны. На что Фрол лишь поморщился и стиснул зубы.

– Терпи, воин, сотником будешь, – переиначил я старую присказку, которой здесь ещё не знали. И, сделав паузу, чуть тише добавил. – Отойди-ка в сторонку, мне Олену глянуть надо.

Фрол понимающе кивнул и, кряхтя, сполз с телеги, освобождая место. Я остался наедине с Оленой и Настёной. Дочь бондаря спала, свернувшись калачиком и спрятав нос в воротник шубы, а вот Олена не спала. Её глаза лихорадочно блестели в свете разгорающихся костров.

– Ты как? – спросил я, присаживаясь на край телеги.

– Болит… – прошептала она, и пар вырвался изо рта белым облачком. – И ещё мне холодно. Очень холодно, Дима.

Я снял перчатку и коснулся её запястья. Пульс был частым, но ровным. Лба касаться не стал, на таком морозе всё равно не поймёшь, есть жар или нет.

– А чего молчала? – усмехнулся я, стараясь придать голосу лёгкости. – Терпела?

Она отвела взгляд, и я заметил, как дрогнули её ресницы.

– Не хотела тебя отвлекать. Ты и так…

– Глупости, – перебил я. – Показывай ногу. Надо повязку сменить и глянуть, не открылось ли чего.

Олена залилась краской, даже в полумраке было видно, как пунцовеют её щёки. Она отвернулась к борту телеги, стараясь не встречаться со мной взглядом. Я прекрасно понимал её чувства. Рана была в таком месте… чуть ниже паха, на внутренней стороне бедра. Для девушки пятнадцатого века это было испытанием похлеще самой раны.

И вряд ли слова наподобие «я здесь не мужчина, а лекарь», успокоят. Как и то, что никакой эротики в кровоточащей дырке от стрелы не было…

– Я быстро, – произнёс я, аккуратно разматывая бинты. – Мне нужно просто убедиться, что всё чисто.

Она коротко кивнула, но глаз так и не подняла.

Я осмотрел швы. Края раны были спокойными, лишь слегка припухшими, что нормально для первых суток. Крови было немного, видимо, повязка присохла, и когда Олена двигалась, корочка треснула.

– Всё хорошо, – заключил я, обрабатывая место вокруг раны вином. Девушка вздрогнула от холодного прикосновения и щипания спирта. – Жить будешь.

Я быстро наложил новую повязку, зафиксировал её потуже.

– Спасибо… – выдохнула она, когда я натянул на неё одеяло.

Немного подумав, я оглядел лагерь. Моя палатка уже стояла, натянутая как струна. Рядом копошились дружинники, разводя рядом костры.

– Вот что, – решил я. – В телеге холодно. Перебирайтесь с Настёной в мою палатку. Я прикажу туда ельника на пол постелить, ну и шкур тоже. Там вам всяко теплее будет.

– А ты? – встрепенулась Олена.

– А я найду, где кости бросить, – отмахнулся я. – К отцу напрошусь. Его палатка рядом стоит, если вдруг хуже станет зови, я сразу услышу.

Была мысль взять Олену на руки и самому перенести её в палатку. Но немного подумав я не стал этого делать. Поэтому попросил это сделать рядом проходившего Семена. Десятник легко согласился, и когда девушки оказались в палатке я на всякий случай, убедился, что они укутаны по самый нос, и направился к костру.

Ужин был прост и суров, как и вся наша жизнь в последние дни. Срезанные ещё перед отъездом куски конины жарились на прутьях над огнём, исходя жирным соком. Пахло дымом, и очень вкусным палёным мясом. Мы жевали жёсткое, жилистое мясо, запивая его кипятком, в который бросили горсть брусничного листа для вкуса.

Григорий подвинулся, уступая мне место на бревне у огня.

– Как дочь Артёма? – спросил он, глядя на пламя.

– Рана чистая. Если лихорадка не свалит, быстро на ноги встанет.

Отец кивнул, не развивая тему. Раскидав мясо по желудкам, лагерь начал затихать. Караульные, сменяя друг друга, уходили во тьму, внимательно вглядываясь в заснеженную даль. Остальные валились спать, не раздеваясь, прямо на лапник.

Я забрался в палатку к Григорию, завернулся в плащ и мгновенно провалился в сон.

За ночь я проснулся лишь раз, нужда заставила выбраться на мороз. Часовой у коновязи коротко кивнул мне. Я постоял минуту, и пошёл досыпать. И стоило мне закрыть глаза, как почувствовал, что меня кто-то трясёт за плечо.

– Вставай. Светает, – услышал я над ухом голос Григория.

Я кивнул, хотя не прочь был ещё поспать. Было такое чувство, будто я и не ложился. Тем не менее уже скоро я выбрался из палатки, осмотрел Олену и Фрола, и примерно через час мы были готовы ехать дальше.

Обратный путь превратился в борьбу с природой.

Ближе к обеду поднялась настоящая метель. В этом был свой плюс – наши следы исчезали буквально через несколько минут. И если за нами была погоня, найти нас в этой белой каше мог бы разве что сам дьявол. Но минус был существеннее – холод. Поэтому мы поснимали с себя броню, хотя будем честны – в ней был как-то поспокойнее ехать.

В итоге дорога домой заняла четыре долгих, выматывающих дня. Мы шли, меняя коней, экономя силы, но не время. И когда до Курмыша оставалось всего полдня пути, когда уже казалось, что самое страшное позади, случилось то, чего я опасался.

На очередном привале я подошёл к телеге. Олена сидела, привалившись к Настёне. Её лицо горело нездоровым румянцем, а глаза были мутными.

– Дима… – выдохнула она, и её скрутил приступ кашля. Сухого, лающего, раздирающего грудь.

Я приложил ладонь к её лбу. Горячая, как печка.

– 'НО КАК? – пронеслась у меня мысль. И тут же сдёрнул одеяло, начал развязывать бинты.

Повязка была сухой. Я чуть отогнул край – швы спокойные, красноты вокруг нет, припухлость даже спала.

– Значит не нога… – пробормотал я.

Олена снова закашлялась, согнувшись пополам, хватаясь рукой за грудь. Дыхание было тяжёлым, со свистом.

– А ну-ка, сядь ровно! – скомандовал я, голос прозвучал резче, чем хотелось.

Олена послушно выпрямилась, стуча зубами от озноба. Я прижался ухом к её спине, между лопатками.

– Дыши. Глубже. Ещё, – скомандовал я. И сквозь ткань рубахи я слышал – хрипы.

Я отстранился, глядя на неё со страхом.

– Вот же ж горе ты луковое… – выдохнул я, качая головой. – Как тебя угораздило воспаление лёгких схлопотать?

Глава 2

Ещё на рассвете, когда мы только сворачивали лагерь, я отправил вперёд двух дружинников на самых свежих лошадях. Они должны были подготовить крепость к нашему прибытию, а главное – успокоить родных. Артём, наверное, уже с ума сходит, да и родители Настёны тоже места себе не находят. Гонцы везли простую весть – живы.

Завидев наш отряд, выходящий из леса, на звоннице новой церкви ожил колокол. В этот момент я обернулся к отряду и было видно, как лица у воинов разглаживаются, а в глазах зарождается радость.

Преследование купцов, а потом возвращение, заняло почти неделю. Все сильно устали. Ведь из-за погодных условий мы плелись очень медленно.

– Помните, о чём уговаривались! – негромко напомнил я, поравнявшись с Григорием и Семёном. – Догнали душеловов, побили их, девок отбили чистыми. О том, что границу Орды перешли и татарский разъезд вырезали, всем молчок. Ни единой душе, даже жёнам на перине.

– Поняли, чай не дураки, – буркнул Семён, поправляя колчан. – Жить всем охота.

Григорий лишь коротко кивнул. Он прекрасно понимал, что, если степняки узнают, кто именно положил их людей, да ещё и родственников кого-то из мурз, кровная месть накроет весь Курмыш. Нам нужна была легенда о стычке с разбойниками-купцами, и только она.

Не успели мы приблизиться к воротам на полверсты, как я заметил движение. Створки распахнулись, и навстречу нам, взметая снежную пыль, вылетел одинокий всадник.

Я прищурился. Вороной аргамак, летящий, как стрела… Зарник. А в седле, прижавшись к холке, сидела моя жена.

Когда до нас оставалось метров пятьдесят, я поднял руку.

– Стой! – скомандовал я отряду и сам спешился, бросая поводья Бурана, Лёве.

Алёна неслась прямо на меня. Я даже напрягся, готовый отскочить, если конь не успеет затормозить, но она осадила Зарника мастерски, почти перед самым моим носом. И тут же, не дожидаясь пока жеребец успокоится, буквально слетела с седла, чуть ли не сбивая меня с ног.

– Эй, убьёшь так! – проворчал я с улыбкой, подхватывая её, чтобы она не упала в снег.

– Боже, ты живой! – воскликнула Алёна, обвивая руками мою шею. Её губы хаотично касались моих щёк, лба, носа. Она дрожала, и я чувствовал эту дрожь через шубу. – Почему так долго⁈ Я уж думала, что что-то произошло! А когда прискакали твои воины, я места себе не находила. Я обрадовалась! Но почему-то время так долго тянулось и…

Я стоял, крепко прижимая её к себе, и просто улыбался. Усталость последних дней… всё это отступило на второй план.

– Я дома, – тихо сказал я ей в макушку. – Всё в порядке, родная. Мы вернулись с победой.

Я чуть отстранился, заглядывая ей в глаза.

– И без потерь, – добавил я. – Хотя раненые у нас есть.

Алёна шмыгнула покрасневшим от мороза носом, кивнула и перевела взгляд на колонну за моей спиной. Телега с девушками была в середине, укрытая шкурами, но взгляд Алёны зацепился за моего отца.

Григорий сидел в седле, возвышаясь над остальными. Услышав мои слова про победу и увидев нашу встречу, он решил проявить дружелюбие. Отец улыбнулся сквозь свои пышные усы.

Вот только он забыл, что с его шрамом на пол лица, полученным в Москве во время нападения на Шуйских, улыбка у него выходила зловещей.

– Ой… – пискнула Алёна, и её глаза округлились. Она инстинктивно отпрянула и спряталась мне за спину, вцепившись в мой кафтан.

Тишина повисла на секунду, а потом строй дружинников взорвался хохотом.

– Ну, Гриша, ты прям красна девица, всех распугал! – загоготал Семён.

Григорий лишь крякнул, проводя рукавицей по лицу, но в глазах его плясали весёлые искорки. Напряжение спало. Мы были дома.

– В крепость! – скомандовал я, снова взлетая в седло.

Внутри нас ждал весь Курмыш. Люди высыпали на улицы, теснились у ворот, лезли на заборы. Новость о том, что мы не просто догнали девок, но и вернулись с добычей, разлетелась мгновенно.

Когда последняя телега, скрипя колесами, вкатилась во двор, я поднял руку, призывая к тишине. Гул голосов стих.

Я обвел взглядом толпу.

– Люди Курмыша! – привлекая к себе внимание, начал я свою речь. – Господь был на нашей стороне! Мы настигли душегубов, что прикинулись купцами, ели наш хлеб, а потом ударили в спину, украв наших детей. – Толпа глухо загудела. – Мы покарали предателей! – я рубанул воздух рукой. – Никто из них не ушёл. Торговцы, что польстились на живой товар, кормят червей. А наши девушки… – я указал на телегу, – возвращены домой. Чистыми и нетронутыми!

Я сделал паузу, чтобы эти слова дошли до каждого. Сплетни в деревне мне нужно было задавить в зародыше. Чтобы девушек никто опозоренными не счёл.

– Но пусть это будет уроком всем нам! – продолжил я жёстче. – Враг может прийти не только с мечом, но и с мошной, и с ласковым словом. Будьте бдительны. Никто от людских пороков не защищён. Но знайте! Тот, кто тронет моих людей, я достану хоть со дна морского, и призову к ответу!

Люди одобрительно зашумели.

Вперёд, расталкивая толпу, выбежали родители Настёны и Артём-кузнец. Я спешился и лично подошёл к телеге.

– Помогите им, – кивнул я Лёве и Семёну.

Девушек аккуратно спустили на землю. Настёна, разрыдавшись, тут же бросилась на шею матери. Артём же замер перед Оленой, не решаясь коснуться дочери, она была в сознании, но вид имела болезненный.

– Дочка… – прошептал кузнец, и в глазах этого огромного мужика стояли слёзы.

– Подойдите, – позвал я глав семейств.

Когда бондарь и кузнец встали передо мной, я кивнул Ратмиру. Тот поднес два увесистых свертка.

– Эту виру мы взяли с обидчиков, – громко сказал я, вручая каждому отцу по рулону дорогой ткани и увесистому кожаному мешочку, в каждом из которых звякнуло серебро. – За страх ваших дочерей, за слёзы матерей. Это добро по праву ваше.

Бондарь поклонился в пояс, принимая дар дрожащими руками. Артём же даже не взглянул на серебро. Он смотрел только на бледное лицо Олены.

Настёну родители тут же, подхватив под руки, повели домой, что-то приговаривая. Толпа расступалась перед ними, сочувственно кивая.

Я уже собирался отдать приказ править телегу в сторону дома кузнеца Артёма, прекрасно понимая, что ничего хорошего из её пребывания под моей крышей не выйдет. Слишком уж всё было сложно, запутанно, да и лишние пересуды мне были ни к чему.

– Лёва! – окликнул я друга. – отвези Олену домой на телеге. Тебе всё равно по пути. Позже я пришлю холопов, они заберут у тебя телегу. Идёт?

– Идёт, – ответил Лёва.

Но не успел он натянуть вожжи, как звонкий голос моей жены перекрыл шум толпы. Она говорила громко, так что весь народ её слушал. И всё бы хорошо, но она, видимо желая поступить как лучше, проявила не нужную инициативу.

– Повозку правь к терему! – приказал она, выпрямившись в седле. – Пока дева не поправится, будет жить у нас.

По толпе пробежал шепоток одобрения. «Гляди-ка, добрая госпожа, простолюдинку, а не бросает», – читалось на лицах.

Я посмотрел на Алёну.

Возражать было поздно. Сказать «нет» сейчас, значило публично унизить жену, показать, что в доме нет лада, что её слово ничего не весит. А для хозяйки, которой предстоит управлять всем этим беспокойным хозяйством в моё отсутствие, авторитет вещь первостепенная.

Я лишь едва заметно покачал головой, так, чтобы это заметила только она, и, сжав губы, поехал вперёд, к воротам терема.

Телега скрипнула и покатилась следом.

Я не гнал Бурана, давая ему идти шагом. Вскоре послышался перестук копыт. Алёна догнала меня и поравнялась седло в седло.

– Только не говори мне, что ты спал и с ней тоже, – чуть ли не шипя, произнесла она, наклонившись ко мне так, чтобы нас не слышали дружинники.

Я даже не замедлил ход Бурана, глядя прямо перед собой, на открытые ворота нашего дома.

– Нет, я с ней не спал, – спокойно ответил я.

Алёна нахмурилась. Она уже успела немного меня изучить и знала: я не стал бы ей врать в таких вещах прямо в глаза.

– Тогда чем вызвано твоё негодование? – спросил она, всё ещё не разжимая губ, но уже без прежней злости. – Почему ты так хотел спровадить её к отцу, когда ей нужен уход?

Я тяжело вздохнул, понимая, что разговор этот был неизбежен.

– Тем, что Олена влюблена в меня с самого детства, – прямо сказал я.

Алёна хмыкнула, но промолчала, ожидая продолжения.

– А теперь представь себя на её месте, – я повернул голову к жене. – Я для неё всегда был кем-то вроде недостижимой мечты. А тут её похищают, везут в рабство, она уже прощается с жизнью… И тут появляюсь я – герой в сияющих доспехах: разгоняю врагов, спасаю её от позора и смерти. – Я сделал паузу, давая Алёне осознать картину. – Это только подольёт масла в огонь её чувств. Жить с нами под одной крышей для неё будет мукой, а для нас лишней головной болью. И это я ещё не говорю про характер её раны.

– Раны? – переспросила Алёна. – Посланные тобой воины передали, что она ранена стрелой. Разве…

– Да, раны, – перебил я Алёну. Оглядевшись и убедившись, что рядом никого нет, показал на себе, касаясь своей ноги.

– Стрела угодила ей выше, во внутреннюю часть бедра. Почти в самый пах. – Алёна замерла, её глаза расширились. – И мне пришлось, чтобы удалить стрелу и остановить кровь, срезать все вещи, чтобы они не мешались, – закончил я. – Я видел её нагой, Алёна. Я касался её там, где постороннему мужчине касаться не подобает, пусть даже я делал это чтобы спасти ей жизнь. Поэтому, если бы Олена жила у родителей, это сильно упростило дело. Да, мне бы пришлось чаще проверять её состояние, но жить с нами… – сделал я паузу. – По-моему ты погорячилась.

Алёна покраснела. Она отвернулась, теребя поводья. По её лицу сейчас нельзя было сказать, злится она, смущена или всё вместе сразу.

– Но я не знала… – прошептала она наконец.

– Я знаю, – кивнул я. – Но теперь знаешь. Поэтому я говорю тебе всё, как есть. Чтобы у нас не было недопонимания. И чтобы в твоём сердце не затаилась ни ревность, ни злоба на Олену. Она не виновата в том, что случилось, но положение… согласись, непростое.

Моя жена кивнула, и вскоре мы уже въехали на двор.

Холопы тут же подскочили к нам, принимая поводья усталых коней. Суета встречи, радостные крики дворни, всё это накатило волной, но я оставался сосредоточенным.

– Гаврила, Микита! – скомандовал я. – Не мешкай! Олену в светличную! И осторожно несите, не растрясите ногу!

Дворня забегала. Олену, стонавшую в полубреду, на руках внесли в дом. Я шёл следом, чувствуя, как тело просит горячей воды и отдыха, но дел ещё было полно.

К тому же баня уже топилась, о чём говорил валивший из трубы дым, словно манящий, обещающий скорое блаженство. Но, прежде чем идти смывать с себя дорожную грязь, я должен был проверить Олену.

Пройдя к себе в комнату, я снял грязную одежду и надел чистую рубаху. После этого прошёл в тёплую светличную.

Девушку уложили на кровать, застеленную свежим бельём. Она громко кашляла и каждое напряжение мышц доставляло боль в бедре.

– Ты как? – спросил я.

– Не очень, – ответила она.

– Мне надо тебя осмотреть. – И, дождавшись её разрешения, я откинул одеяло, проверяя повязку. Аккуратно её сняв, я надавил на швы. Всё было в порядке и в принципе через несколько дней их можно будет снимать. Обработав рану спиртом, я позвал Нуву и попросил её помочь мне перевязать девушку. Несколько раз Олену скручивало от кашля. И он мне совсем не нравился.

Как и жар…

Позже я приложил ухо к её груди, не обращая внимание на смущённые взгляды Олены и Нувы. Честно, мне было не до них. Ведь я так отчётливо услышал булькающие хрипы в лёгких.

Мои опасения подтвердились… это была пневмония.

И тут я поймал себя на мысли: может, оно и к лучшему, что жена настояла на своём. В доме кузнеца, при всём уважении к Артёму, условий для выхаживания тяжелого больного не было. В моём доме, где печь топится по чистому, явно больше свежего воздуха. Здесь я смогу следить за её состоянием круглосуточно.

– Нува! – позвал я темнокожую служанку. Она подняла на меня свои тёмные глаза, ожидая приказа.

– Слушай внимательно, – я начал перечислять. – Свари травяной взвар: мать-и-мачеха, корень солодки, он в мешочке с красной завязкой висит в кладовой, не перепутай. И добавь сушеных ягод малины, щедро добавь.

Нува кивнула.

– Когда сварится, пусть немного остынет, но чтобы горячим был. И добавь туда мёда, побольше, чтобы сладко было, но не приторно. Поить её этим постоянно. Поняла?

– Поняла, господин, – на ломаном русском ответила она.