Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

– Их нашли заколотыми в своём шатре, – опустив глаза ответил Пронский.

В гриднице повисла тишина.

Все были в шоке от этой вести. Василий и Андрей Шуйские… Оба и сразу. Сразу вспомнилось покушение Новгородцев в прошлом году. Тогда они выжили… Но там была засада, а здесь посреди войска, по сути, в самом защищённом месте… Это просто не укладывалось в голове. Ещё вчера мы пили вино, строили планы, смеялись.

И вот теперь их нет.

– КТО⁈ КТО ЭТО СДЕЛАЛ? – сорвался на крик Иван Васильевич. Его лицо исказилось не просто гневом, а самой настоящей яростью.

– Не могу знать, государь, – пробормотал Пронский, вжимая голову в плечи.

Великий князь смотрел на боярина так, словно тот лично держал нож. Теперь я ясно понимал, почему гонцы боялись за свою жизнь, принося дурные вести своим хозяевам.

Видимо, Пронский тоже это прекрасно понимал, потому что заговорил быстро, сбиваясь, стараясь выложить всё, что знал.

– Как только их нашли мёртвыми, я сразу же отправился к тебе, княже, чтобы сообщить о произошедшем. Ты нужен в войсках, государь. Бояре и воины ищут виноватых, обвиняют всех, на кого у них старые обиды были. И сейчас… после смерти Шуйских… боюсь я, как бы не передрались там все.

Иван Васильевич замер. Видно было, как он усилием воли загоняет ярость внутрь, заставляя холодный разум взять верх над эмоциями.

– Быстро, приказывай седлать коня! – прошипел он, уже направляясь к выходу, но тут же остановился. – Поднять всех воинов в Кремле! Всех надельщиков, всех дьяков разбудить! Я хочу знать, кто убил моих воевод! Понял?

Он резко развернулся к Пронскому, который уже готов был бежать выполнять приказ.

– Да, княже!

– Стой! И слушай мою волю, – голос Ивана Васильевича стал ледяным. – Ты отвечаешь за поиск убийцы, и от того, как ты его проведёшь, будет зависеть твоя судьба. Головой отвечаешь.

– Да, княже, – ещё ниже поклонился Пронский. – Всё исполню.

– Вон!

Боярин исчез за дверью быстрее, чем звук отразился от стен.

Иван Васильевич остался стоять посреди гридницы, тяжело дыша. Затем он медленно повернулся ко мне.

– Мне докладывали, что в последние дни ты был близко к ним, – произнёс он. – Может, заметил что-нибудь? Косой взгляд? Слово плохое, брошенное кем-то? Хоть что-нибудь, Дмитрий?

Я на секунду задумался, перебирая в памяти вчерашний пир, утренние стрельбы. Были завистливые взгляды, были пьяные споры, но чтобы явная угроза жизни? Нет. Шуйские были сильны, и их враги боялись открыто выступать.

– Нет, Великий князь, – ответил я, почтительно поклонившись. – Ничего такого, что указывало бы на беду.

Иван Васильевич ненадолго задумался, глядя куда-то сквозь меня.

– Значит так, – наконец принял он решение. – Сейчас идёшь к моей жене и осматриваешь её. Делай всё, что нужно, но быстро. После того как закончишь – присоединишься ко мне на Девичьем поле. Будешь рядом. Понял?

– Да, Великий князь, – поклонился я.

С одной стороны, мне была оказана великая честь, быть в свите великого князя в такой момент. И мне бы радоваться! Но причина была просто ужасной. Смерть обоих Шуйских… Это меняло всё. Весь расклад сил, все мои договорённости по поводу литья пушек и поддержки Курмыша теперь висели на волоске.

– Прошу меня простить, Великий князь, – решился я, поднимая глаза. – Дозволь перед тем, как на поле отправиться, домой к Шуйским наведаться. Надо сообщить Анне Тимофеевне о случившемся до того, как слухи расползутся по Москве. Страшно, если она узнает о смерти мужа от посторонних.

Иван Васильевич внимательно посмотрел на меня. Взгляд его смягчился. Он ценил верность и понимал, что такое долг перед семьёй соратника.

– Правильно ты сказал, Дмитрий, – произнёс он и тяжело вздохнул. – Дело это правильное, но сделаю это я сам. Я сам скажу вдове.

Митрополит Филипп, который всё это время стоял молчаливой тенью, шагнул вперёд.

– Пойдём, Дмитрий, – мягко сказал он, положив руку мне на плечо. – Я провожу тебя до покоев Великой княгини.

– Буду премного благодарен, Владыко, – ответил я.

Я поклонился Ивану Васильевичу, митрополит сделал то же самое, только чуть с меньшим поклоном, подобающим его сану, и, осенив Великого князя крестным знамением, промолвил:

– Господь да укрепит тебя в этот час, княже.

Иван Васильевич лишь коротко кивнул, уже отдавая приказы вбежавшему дьяку.

Мы же вышли из гридницы. Филипп шёл быстро, и я следовал за ним, пытаясь уложить в голове новую реальность. Шуйских нет. Значит, мой главный союзник в Москве исчез. Теперь мне придётся выстраивать отношения с нуля и, возможно, с людьми, которые мне совсем не рады.

Первую минуту мы шли в полном молчании. Я искоса поглядывал на шагающего рядом Филиппа. Владыко держался прямо, смотрел перед собой, но я кожей чувствовал, что вызвался он в провожатые не из простой вежливости. Уж больно не тот момент, чтобы глава церкви лично водил кого-то вроде меня по коридорам.

Наконец, когда мы свернули в длинную галерею, ведущую к женской половине, Филипп нарушил тишину.

– Игумен Варлаам очень лестно о тебе отзывается, – произнес он, не поворачивая головы. – Пишет, что ты радеешь о своей вотчине, людей бережешь. – Я хотел было ответить дежурной благодарностью, но он не дал мне вставить слова, продолжив уже с иной интонацией. – Однако же дела твои говорят об обратном. Не сильно ты, Дмитрий, радеешь о душе человеческой. Всё больше о телесном, да о земном печешься.

Эти слова заставили меня сбиться с шага. Я резко остановился и посмотрел на него.

– Разве? – спросил я, внимательно смотря ему в глаза.

– Да, – ответил Филипп, тоже остановившись и повернувшись ко мне.

В его взгляде не было осуждения, скорее простая констатация факта.

– А могу я узнать, Владыко, – я постарался, чтобы голос мой звучал почтительно, – какие именно дела, по твоему мнению, достойны дворянина, служащего Великому князю на самой границей с Диким полем? Разве своими деяниями я не служу Господу? – Я сделал шаг к нему, понизив голос. – Разве, укрепляя Курмыш, я не спасаю православных от рабских кандалов и басурманского плена? Разве сохранение жизни не есть высшая добродетель?

Филипп покачал головой и улыбнулся одними уголками рта.

– Вот я о том и говорю, – вздохнул он. – Гордыня в тебе большая, Дмитрий. Огромная. Впрочем… свойственна она твоему возрасту и твоему стремительному взлёту. Раньше Василий Федорович и брат его, упокой Господь их души, сдерживали её своим авторитетом. Ты оглядывался на них. Но теперь… – Он сделал многозначительную паузу, перекрестился на висящую поодаль икону и закончил. – Теперь их больше нет.

Я усмехнулся, глядя на этого благообразного старца. Усмешка вышла злой, и это не укрылось от внимательных глаз митрополита.

– А ты, Владыко, быстро рвешь подметки, – произнес я, решив говорить прямо. – Тела Шуйских ещё не остыли, а ты уже собираешься откусить кусок побольше, сделав меня своим человеком? Так?

Я ждал, что он возмутится, начнёт грозить карой небесной за дерзость. Но вместо этого на лице Филиппа появилась добрая такая улыбка.

– Ты уже обращался ко мне за помощью, Дмитрий, – мягко напомнил он. – Помнишь? Дабы получить разрешение на поход в Казанское ханство и разбоем денег себе заработать на свои нужды.

– И моя любимая церковь получила десятую часть с добычи, – парировал я. – Всё по уговору.

Филипп благосклонно кивнул.

– Вот об этом я и говорю. Мы ведём дела честно. Ты дал слово, ты его сдержал. Церковь дала добро, ты получил прибыль. И тебе стоит крепко подумать, чью сторону занимать теперь, когда ты остался, в сущности, почти один. Или думаешь заступничества князя Бледного будет достаточно? – он улыбнулся. – Уверяю тебя – нет.

Он сделал шаг ко мне, и его голос зазвучал доверительнее.

– Если смотреть правде в глаза, Дмитрий, то на кого тебе опереться? На Алексея Шуйского? – Филипп пренебрежительно фыркнул. – Он не имеет веса при дворе. По сути своей он пустышка. А про нрав его я вообще молчу. Пьяница, дебошир и развратник. Стоит только капле в горло попасть, теряет внутренний человеческий облик и превращается в скот. И ты это знаешь лучше меня, не так ли?

В его взгляде мелькнуло что-то, дающее понять, что он знает, что произошло в Курмыше.

– Ты умный человек, Строганов, – продолжил митрополит. – И ты должен понимать, что за таким «покровителем» тебе будет худо. Вас раздавят. Сожрут. А я же предлагаю честную сделку. Ты помогаешь мне. А церковь будет вставать на твою сторону. В нужный час моё слово перевесит многие боярские наветы. Подумай об этом.

Я смотрел на него и понимал… он прав. Циничен, расчётлив, но прав. Шуйские мертвы. Их наследник – ничтожество, к которому из-за последних событий я не хочу обращаться. Великий князь ценит меня, пока я полезен, но при дворе я «белая ворона». Союз с церковью, пусть и такой… прагматичный, может стать единственным шансом на выживание.

– Обязательно так и сделаю, Владыко, – поклонившись ответил я. – Подумаю. И очень крепко.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно кивнул Филипп. – Буду ждать ответа. И будь уж так добр, уважь старика, не тяни с ним. Времена нынче… неспокойные.

Он развернулся и продолжил путь. Метров через двадцать мы уткнулись в массивную дверь, у которой, скрестив бердыши, стояли двое стражников в парадных кафтанах.

– Это покои Марии Борисовны, – указал Филипп.

Он поднял руку и размашисто перекрестил меня.

– Иди с Богом, сын мой. Да направит Господь руку твою во благо.

– Благодарю, Владыко, – поклонился я, после чего митрополит развернулся и, не оглядываясь, пошёл обратно по коридору, оставив меня наедине с тяжёлыми мыслями.

У меня осталось двойственное ощущение после этого разговора. Словно я коснулся чего-то липкого на букву д… но в то же время надёжного.

– «Сделка с совестью? Возможно, это выход…»

Затем я тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. После чего подошёл к стражникам. И постучав в дверь обо мне сообщили Великой княгине… Бердыши разошлись, и тяжёлая створка бесшумно отворилась, пропуская меня внутрь.

– Госпожа, – я низко поклонился, остановившись у самого входа в покои Великой княгини.

Мария Борисовна сидела за столом у окна. А в углу, на невысокой скамеечке, примостилась служанка, склонившаяся над пяльцами.

Услышав мой голос, княгиня подняла голову и отложила книгу, которую, скорее всего, просто держала в руках, не читая.

– Рада тебя видеть, Дмитрий Григорьевич, – губы её тронула слабая, грустная улыбка. – Жаль только, что произошедшее не позволяет нам полностью насладиться этой встречей.

Я выпрямился, проходя вглубь помещения.

– Так понимаю, тебе уже сообщили о смерти Шуйских? – спросил я, внимательно отслеживая реакцию не слишком ли дерзко звучат мои слова для Марии Борисовны. Но ни один мускул на её лице не дрогнул, выказывая раздражение.

Она тяжело вздохнула и машинально положила руку на свой большой живот, словно пытаясь защитить ребёнка от внешней беды.

– Да, – ответила она. – И я очень переживаю, что не могу быть сейчас рядом со своей подругой Анной. В этот тяжёлый для неё час я должна была бы держать её за руку, плакать вместе с ней… Но, – она обвела взглядом комнату, – моё положение делает меня пленницей этих стен.

Я кивнул, понимая её чувства. Анна Тимофеевна Шуйская была не просто женой воеводы, она была близка к великокняжеской семье.

– Я тоже скорблю, – признался я. – Василий Фёдорович был мне… наставником. Во многом благодаря ему я стою сейчас здесь.

Немного помолчав, я решил успокоить княжну:

– Знаю, это слабое утешение, но Иван Васильевич, прежде чем отправиться на Девичье поле к войскам, собирается лично сообщить Анне Тимофеевне о выпавшем на её дом горе. Он не доверил это гонцам или дьякам.

Глаза Марии Борисовны влажно заблестели, и она благодарно кивнула.

– Это достойное деяние мужа моего. Анна оценит… насколько вообще можно оценить весть о смерти любимого мужа.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и я воспользовался этой возможностью.

– Госпожа, – перешёл я к делу, – меня отправил к тебе Великий князь. Он велел провести осмотр и убедиться, что беременность протекает хорошо.

Мария Борисовна посмотрела на меня с лёгким, уже привычным прищуром.

– Ты и в этом сведущ, – хитро улыбнулась она, и в этой улыбке на мгновение проступила та женщина, которую я спас от яда. – Как же, наверное, повезло твоей жене Алёне из рода Бледных с таким мужем. И лечит, и пушки льёт, и врагов в страхе держит.

Упоминание об Алёне кольнуло меня. Учитывая, что род Бледных был теснейшим образом связан с покойными Шуйскими, тучи сгущались и над моей семьёй.

– Ладно, – вздохнула княгиня, с трудом поднимаясь из-за стола. Тяжесть плода давала о себе знать. – Что мне надо делать? – В этот момент она посмотрела на меня и лукаво улыбнулась. – Раздеваться не надо?

– Нет, – быстро ответил я. – Просто ляг на кровать. Я осмотрю так, через сорочку.

– Хорошо.

Поддерживая тяжелый живот, она медленно прошла к широкой кровати под балдахином и с осторожностью легла на спину.

Я подошёл ближе, доставая из своего лекарского саквояжа деревянную трубку. С виду она была похожа на небольшую дудочку с расширениями на обоих концах, мой самодельный стетоскоп.

– Что это? – спросила княжна, провожая предмет взглядом.

– «Слухало», – просто пояснил я. – Позволяет услышать, как бьётся сердце младенца, не прикладывая ухо.

Я начал выкладывать на тумбочку чистую ткань, готовясь к осмотру. И в этот момент боковым зрением заметил движение в углу.

Служанка, та самая, что сидела за пяльцами, перестала шить и теперь откровенно пялилась на меня. В её взгляде читалось не просто любопытство, а негодование и осуждение. Мол, как это так, чужой мужик, не муж, над госпожой нависает, да с трубками какими-то.

Она поджала губы так, что они превратились в куриную гузку.

Этот взгляд заметил не только я. Мария Борисовна, несмотря на своё положение, всё ещё оставалась хозяйкой своих покоев и обладала острым глазом.

– Варька! – возмутилась Мария Борисовна.

Девка вздрогнула и выронила иголку.

– А ну пошла отсюда! – с ещё большим возмущением приказала Мария Борисовна. – Сидишь тут, глазами своими зыркаешь, словно сова на мышь! Вон!

Служанка открыла было рот, видимо, хотела что-то сказать про приличия или про то, что ей велено присматривать, но наткнувшись на ледяной взгляд хозяйки, тут же захлопнула его.

– Как прикажешь, госпожа… – пробормотала она, поспешно сгребла своё рукоделие и, шурша юбками, выскочила за дверь, плотно прикрыв её за собой.

В покоях сразу стало тише и спокойнее.

– Вот так-то лучше, – выдохнула Мария Борисовна, откидываясь на подушки. – Несносная девка. Вроде и старательная, а смотрит так, будто я грех какой совершаю.

Она повернулась ко мне, положила руки на свой огромный, обтянутый тонкой тканью живот, и вдруг в её голосе прозвучала чисто женская уязвимость.

– Вот скажи мне, Дмитрий… Что вот в этом может нравиться зрелым мужам? Я же сейчас похожа на… бочку с квасом. Неуклюжая, тяжёлая, ноги отекают. Разве может женщина в тягости быть мила мужскому глазу?

Вопрос был с подвохом. Ответишь честно… обидишь. Соврёшь грубо, не поверит.

– Ты всегда прекрасна, Мария Борисовна, – уверенным тоном произнёс я. – А сейчас, особенно. Ибо носишь в себе жизнь. Для любого мужа, жаждущего продолжения рода, нет картины милее, чем жена, хранящая его будущее. Это не тяжесть, это – благословение.

Честно, сказав это, сам был в шоке от своего красноречия. И комплимент, хоть и витиеватый, зашёл очень хорошо. Щёки княгини чуть порозовели, а в глазах заплясали искорки. И она рассмеялась.

– Льстец ты, Строганов. Но слушать приятно.

– Я лишь говорю правду, – улыбнулся я, беря в руки трубку. – Позволь?

Она кивнула.

Я приложил широкую часть трубки к её животу, а к узкой прижался ухом. Дерево было тёплым.

– Тук-тук-тук-тук…

Сердцебиение маленького человечка было частым, но ровным и сильным. Я перемещал трубку, слушая ритм в разных точках.

– Что там? – шёпотом спросила Мария Борисовна.

– Сердце бьётся правильно, – ответил я, не отрываясь. – Сильно и звонко. Это, безусловно, хороший знак.

В голове на секунду мелькнула непрошеная мысль: чья это кровь? Ивана, властителя Руси? Или Глеба, молодого и горячего сына Ратибора, с которым я видел её? Ответа трубка дать не могла. Да и не моё это дело. Моё дело, чтобы и мать, и дитя выжили.

Я отложил трубку и начал аккуратно прощупывать живот пальцами.

– Потерпи, может быть немного неприятно, – предупредил я.

Мои пальцы искали положение плода. Головка… Спинка…

– Голова младенца уже внизу, как и положено природой. Воды достаточно. – прокомментировал я

Прикинув размеры матки и высоту стояния дна, я сделал вывод.

– Судя по всему, срок уже немалый. Седмиц тридцать пять, не меньше.

– Сколько это? – переспросила она.

– Ещё около месяца, может, чуть больше, и настанет час, – пояснил я.

Закончив осмотр, я выпрямился и посмотрел на неё серьёзно.

– Теперь слушай меня внимательно, госпожа.

– Я слушаю, Дмитрий.

– Первое, – я загнул палец. – Никакого солёного. Рыбу солёную, огурцы из бочки, капусту квашеную, всё убрать со стола. Соль воду в теле держит, оттого у тебя и ноги пухнут, и голове тяжело. Ешь мясо варёное, каши, яблоки печёные.

Она поморщилась:

– Пресно же…

– Зато полезно. Потерпи. Второе, не лежи пластом весь день. Кровь густеет, если не двигаться. Ходи по горнице, но без спешки. А вот на спине долго лежать я тебе запрещаю.

– Почему? – удивилась она. – Самая удобная поза.

– Младенец сейчас тяжёлый, – объяснил я, стараясь подбирать понятные для пятнадцатого века слова. – Когда ты на спине лежишь, он давит на большую жилу внутри, что вдоль хребта идёт. Кровь к сердцу твоему хуже поступает, и тебе дурно стать может, и дитяти воздуха не хватает. Спи на боку.

– На боку… – повторила она, запоминая. – Хорошо.

– И последнее, – я посмотрел на её пояс, который лежал на стуле. – Никаких тугих завязок. Пусть тело дышит свободно. Душегрею не затягивай.

Мария Борисовна слушала меня внимательно, кивая каждому слову. Потом я начал собирать свои вещи, укладывая трубку обратно в саквояж.

Глава 21

– Как там у тебя дела в Курмыше? – вдруг спросила она, не желая отпускать меня так быстро. – Растёт вотчина?

– Растёт, слава Богу, – застёгивая пряжку на сумке, ответил я. – Мастера работают, люди едут.

Было очевидно, что ей скучно сидеть в тереме в четырёх стенах, словно в золотой клетке. Общение с человеком, с которым она давно не виделась и который спас ей жизнь, было для неё словно глоток свежего воздуха.

– Заходи ко мне ещё, – сказала Мария Борисовна, когда я поклонился на прощание. – Буду рада тебя видеть. Просто поговорить. Здесь… здесь иногда так тихо, что слышно, как свечи трещат.

– С удовольствием, госпожа, – искренне ответил я. – Но только если муж твой, Великий князь, разрешит. Без его воли я сюда хода не имею.

Она понимающе кивнула.

– Иди с Богом, Дмитрий.

Поклонившись, я вышел из покоев и аккуратно прикрыл за собой дверь. После чего быстрым шагом, чтобы не задерживаться в неуютных коридорах, направился к выходу.

У крыльца великокняжеского терема меня ждал Богдан. Он держал под уздцы наших коней. Моя сабля была пристёгнута к его поясу рядом с его собственной.

Увидев меня, он не улыбнулся. Хмурый взгляд скользил по снующим вокруг стражникам, словно он ожидал нападения.

Я подошёл, забирая у него своё оружие.

– Всё в порядке? – спросил я, пристёгивая перевязь.

Богдан огляделся, убеждаясь, что рядом нет лишних ушей, и шагнул ко мне вплотную.

– Беда, Дмитрий Григорьевич, – прохрипел он, подавая мне поводья. – Пока ты там был… Когда Великий князь садился на коня, я был неподалёку, в толпе. Слышал, о чём бояре меж собой шептались, да и клич уже пошёл по рядам.

– Что за клич? – насторожился я.

Богдан посмотрел мне прямо в глаза.

– Говорят, что убийца найден, – быстро проговорил он. – Слух пустили, что за смертью Василия и Андрея Шуйских стоит… Ярослав Бледный.

Я замер, не донеся ногу до стремени.

– Что ты сказал? – с огромным… охреневанием спросил я, глядя на Богдана.

– Дмитрий Григорьевич, я сказал то, что услышал, – повторил десятник. – Когда Великий князь садился на коня, прискакал гонец. Он сообщил, что Ярослав Бледный, когда его пытались схватить, сбежал…

– И что ответил Великий князь?

– Не знаю, не слышал, – мотнул головой Богдан. – Там шум поднялся, крик…

– Ясно, – бросил я сквозь зубы.

Времени на раздумья не было. Я ударил пятками в бока Бурана, и конь, почуяв моё состояние, рванул с места, подняв передние копыта.

– Блять… – вырвалось у меня.

Как бы я ни любил своего жеребца, как бы ни берёг его, но сегодня я гнал его как никогда. Комья земли летели из-под копыт, но мысли неслись ещё быстрее.

Пока скакал, я пытался ответить себе на один-единственный вопрос… Верю ли я, что Ярослав как-то причастен к смерти Шуйских?

Разумеется, нет. Это просто бред. Ярослав, раздолбай, весельчак, местами наивный, но убивать собственных дядьёв? Тех, кто помогал его роду? Ради чего? Власти? Так он никоим образом не может претендовать на власть в роду.

– «Что же там произошло?» – подумал я.

В голове не укалывалось как бояре… Эти шакалы пришли к такому выводу. Им нужны были виноватые, и они нашли самого удобного. Но мне не хватало фактов. Поэтому я гнал коня, нахлёстывая его поводьями, молясь лишь об одном… успеть до того, как начнётся непоправимое.

Когда я вылетел на пригорок перед Девичьим полем, то осадил коня так резко, что тот чуть не сел на задние ноги.

От увиденного у меня перехватило дыхание.

Штандарт рода Бледных стоял на том самом возвышении, где ещё вчера мы проводили стрельбы. Это был господствующий холм и, к слову, отличная позиция.

Я огляделся по сторонам, и не веря своим глазам прищурился, словно от этого начну лучше видеть.

– Твою мать… – прошептал я.

Среди воинов, сплотившихся вокруг стяга Ярослава, я чётко различил знакомые доспехи и шлемы. Их невозможно было перепутать… по крайней мере не мне.

И Семён точно был там, я видел его фигуру в седле, рядом с княжичем. Но мои люди там были не одни.Сторону Ярослава заняли как минимум десять тысяч человек, фактически треть всего собранного войска. Они ощетинились копьями, выставили щиты. А по другую сторону низины, выстраивались в боевые порядки полки Великого князя и лояльных бояр.

– ЧТО ЗА НАХ.Й! Что тут вообще происходит? – выругался я. На моей памяти я ещё ни разу так не ругался, но такого глобального пиздеца, я просто ещё не встречал.

Ещё утром это была единая армия, готовая идти на врага внешнего. Прошло всего несколько часов, и теперь русские готовились резать русских.

– Дмитрий! – окликнул меня подоспевший Богдан. – Смотри!

Он указывал рукой в поле.

От основных сил Великого князя отделился десяток всадников и галопом направился в мою сторону. И почти одновременно, зеркально, от холма Ярослава тоже отделилась группа всадников.

Я оказался меж двух огней. В буквальном смысле.

Я стоял на месте, ожидая, их и правая рука сама легла на рукоять сабли.

Посланцы Ивана Васильевича прибыли первыми. Возглавлял их боярин Пронский… тот самый, что принёс весть о смерти Шуйских.

Он осадил коня в шаге от меня.

– Дворянин Строганов! – произнёс он, даже не поздоровавшись. – Великий князь требует тебя к себе. Немедленно!

– Что здесь, чёрт возьми, произошло? – игнорируя его приказной тон, спросил я.

– Княжич Бледный поднял мятеж! – выплюнул Пронский, брызгая слюной. – Он убил братьев Шуйских и во время бегства ранил нескольких воинов.

– Бред, – возразил я. – Не мог он.

– Бред⁈ – взвился Пронский. – Есть свидетели!

В этот момент к нам подлетела вторая группа. Во главе скакал незнакомый мне пожилой боярин в богатом доспехе, а по правую руку от него держался Семён.

Боярин посмотрел на меня тяжёлым, усталым взглядом.

– Ярослав Андреевич просит вас, Дмитрий Григорьевич, присоединиться к нему, – спокойным тоном произнёс он.

– Молчать! – заорал Пронский, поворачиваясь к ним. – Ты, пёс, смеешь говорить от имени головника*⁈

(В XV веке на Руси этот термин использовался в русском праве для обозначения убийцы.)

Тем временем Пронский снова развернулся ко мне, лицо его исказилось:

– ТЫ СМЕЕШЬ ПРОТИВИТЬСЯ ВОЛЕ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ, СТРОГАНОВ⁈ Твои люди там, в стане врага! Уж не заодно ли ты с ними⁈

– Не вопи, – холодно ответил я. Мой голос прозвучал тише, но было в нём что-то, что боярин поперхнулся воздухом. – Я стараюсь разобраться, что происходит, пока вы тут реки крови не пустили.

– Они предатели! – не унимался Пронский, тыча пальцем в сторону холма. – Они нарушили клятву верности и подняли оружие против Ивана Васильевича, помазанника Божьего! С ними не о чем разговаривать, их надо уничтожать!

Я махнул рукой, всем видом показывая: «Отвали». И перевел взгляд на своего десятника.

– Семён! – обратился я к нему. – Что происходит?

Семён, кажется, прекрасно понимал, в каком дерьме мы все оказались. Пронский открыл было рот, чтобы запретить ему говорить, но наткнулся на мой взгляд и промолчал.

– Меня там не было, Дмитрий Григорьевич, – начал отвечать Семён. Но все присутствующие, даже люди Пронского, невольно прислушались. – Но Ярослав Андреевич рассказал следующее.– Семён набрал в грудь воздуха. – Когда вы распрощались, и ты… господин, отправился к Великому князю, он поехал к Шуйским. Подъехав к шатру, он удивился тому, что стражи не было. Вообще никого. А изнутри раздался вскрик. Ярослав тут же вошёл внутрь…

Семён сделал паузу, сглотнув.

– Он увидел страшное. Василий Фёдорович и стражники уже лежали мёртвыми. А над Андреем Фёдоровичем стоял Глеб Ряполовский. И Ярослав видел, как Глеб перерезает ему горло.

По толпе всадников пробежал шепоток. Пронский побагровел ещё сильнее.

– Ложь! – выдохнул он.

Семён не обратил на него внимания, продолжил рассказ.

– Ярослав тут же бросился на него, чтобы остановить. Завязалась схватка. Но Глеб… он вывернулся, сбежал через разрез в задней стенке шатра. И выбежав к людям, начал кричать во всё горло, что именно Ярослав убил Шуйских. Что он застал княжича над телами. И что его надо срочно схватить.

– С твоих слов выходит, что это сделал Глеб! – перебил Пронский, не в силах больше сдерживаться. – Вот только Глеб говорит обратное! Он утверждает, что вошёл в шатёр, увидел Ярослава с окровавленным клинком над телом дяди. И что это он, Глеб, напал на убийцу, стараясь его обезоружить! И у него это вышло! Трость со скрытым клинком, которую нашли там же, в крови, яркое тому доказательство! Твоя работа, Строганов! Твой клинок убил воевод!

Семён выслушал боярина и спокойно ответил.

– То мне не ведомо, чья там трость и где она лежала. Я говорю только то, что сказал Ярослав Андреевич. А он клянётся крестом, что не убивал.

– Клятвы предателя ничего не стоят! – с брезгливым выражением на лице произнёс Пронский.

– Оставим этот вопрос на потом! – ответил я.

Я понимал, сейчас друг напротив друга стояло тридцать тысяч вооружённых воинов, готовых убивать. И это было страшно…

– Что было дальше? – спросил я, глядя на Семёна. – Как так получилось, что войско поделилось на два лагеря? Почему тысячи людей пошли за «убийцей», если всё так очевидно⁈

– Когда Глеб поднял крик, – начал отвечать на мой вопрос Семён, – к шатру сбежались все, кто был рядом. Ближники Шуйских, стража, просто зеваки. Они увидели тела Шуйских, услышали обвинение и пошли стеной. Ярослав пытался что-то сказать, руки поднимал… Но кто его слушал? На него уже с саблями попёрли. Ещё мгновение и насадили бы на пики прямо там, у входа. – Я представил эту картину, и она вполне вписывалась в ту обстановку. – Он понял, что словами тут не поможешь. И сделал единственное, что ему оставалось. Сиганул в седло первого попавшегося коня, сбил грудью какого-то ретивого воина, бегущего на него с копьём, и дал шпоры.

– Сбежал, как трус и пёс! – победно выкрикнул Пронский, сверля меня глазами. – Что и требовалось доказать! Невиновный от суда Божьего и княжеского не бегает!

Я проигнорировал его выпад.

– Куда он поскакал? – спросил я Семёна.

– К своему полку, – ответил десятник. – Те ещё лагерем встать толком не успели, даже шатры не разбили и Ярослав поднял их.

– И он привёл их… ко мне, – закончил я за него.

– Так всё и было, – кивнул Семён. – Они встали рядом с нашими, на холме. Позиция выгодная, ты сам выбирал.

Я мысленно выругался.

– «Спасибо, брат. Удружил так удружил».

Ярослав, в панике и отчаянии, искал убежище у единственного человека, которому мог доверять безоговорочно, – у меня. Спасая свою шкуру, он, сам того не желая, втянул меня в это дерьмо по самую макушку. Теперь для всего остального войска, для Ивана Васильевича и для таких, как Пронский, мы были в одной лодке. Мы были заодно. Мои пушки, мои люди и мятежный полк Ярослава на одной высоте.

Это была… катастрофа.

– Но это ещё не всё, Дмитрий Григорьевич, – понизив голос, добавил Семён. – Когда началась суматоха и стало ясно, что войско делится… к Ярославу примкнули.

– Кто? – спросил я. Ведь было очевидно, что людей на стороне Ярослава несколько больше, чем полторы тысячи пришедшие с ним из Нижнего Новгорода

– Воеводы Владимира, Мурома и Галича, – отчеканил Семён. – Со своими полками. Они перешли на ту сторону оврага и встали рядом с Бледными.

– Почему? – задал я очень интересующий меня вопрос.

– Того не ведаю, – покачал головой Семён. – Может, старые обиды на Москву.

– Я понял. И свои мысли оставь при себе, – сказал я Семену, который в последнем предложении сказал слишком много для простого десятника. Ещё не хватало чтоб эти слова дошли до ненужных ушей.

Пронский подался вперёд.

– Великий князь Иван Васильевич ждёт ответа! – с прищуром сказал он. – Мы и так непозволительно долго стоим здесь! Ты выполнишь приказ государя?

Его рука легла на рукоять сабли. Его люди за спиной напряглись, готовые по первому знаку броситься в бой.

Но и боярин, который пришёл во главе отряда, в котором был Семен, был готов вступиться за меня.

Ситуация была патовая. И я понимал, что сейчас одно неверное слово, один резкий жест и здесь, на этом пятачке земли, может начаться первая схватка, которая станет искрой для большого пожара.

Я ещё раз посмотрел на холм, где укрылся мой друг. Мой названный брат, которому я верил. Если я сейчас поеду к нему, я стану мятежником. Мы запрёмся на высоте, мои пушки выкосят первые ряды атакующих, мы, возможно, даже отобьёмся… Хотя численный перевес вдвое… Вряд ли… Но что потом? Снова раздробленность Руси? Брат на брата? Я был реалистом и прекрасно понимал, что наших ресурсов не хватит выстоять в масштабной войне. Ладно… допустим, произойдёт чудо, и мы сможем отбиться, что потом? Казань? Литва? Ахмат? Русь, охваченная войной, станет лёгкой добычей.

Я посмотрел на Пронского.

Выбор был не между Ярославом и Иваном. Выбор был между дружбой и долгом, который я сам на себя взвалил, решив менять историю.