Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Чтобы не изводить себя и окружающих, я с головой ушёл в работу. Нагрузил всех, до кого смог дотянуться.

В литейке кипела жизнь. Доброслав мучился с отливом нового бронзового стержня. Я специально не лез под руку, лишь наблюдал издали. Пусть набивает шишки. Если он не научится делать это сам, наше производство встанет, стоит мне отлучиться по нужде.

Доменная печь тоже не простаивала. Мы начали выплавку заготовок для шестерней водяного колеса.

– Куда нам такие махины, Дмитрий Григорьевич? – недоумевал Артём, глядя на чертежи зубчатых колёс размером с тележное.

– На вырост, – отвечал я, проверяя кладку новых форм. – Чует моё сердце, по весне придётся увеличивать мощности. Одной печи нам станет мало. А новая печь, это снова отлаживание механики для подачи воздуха. Да и не только нам понадобится.

– А что ещё? – посмотрел на меня Артём.

– Потом узнаешь, – ушёл я от ответа.

Когда дым в литейке становился совсем невыносимым, а мужики уже валились с ног, я уходил к ученикам. Фёдор, Матвей и Антон уже сносно знали анатомию, по крайней мере, печень от селезёнки отличали. Теперь мы налегали на «полевую хирургию» – шили свиные туши, вправляли вывихи на манекенах из палок и соломы.

Свободное же время, которого внезапно стало чуть больше из-за того, что я делегировал текучку, теперь тратил на себя.

И поскольку в последнее время я стал меньше внимания уделять занятиям с саблей, это упущение я старался наверстать.

– Ещё раз! – чуть ли не прорычал Ратмир, смахивая пот со лба.

Мы кружили по утоптанному снегу на заднем дворе. Против меня выходили сразу трое: Ратмир, Глав и Воислав.

– Не жалеть! – подзуживал я их, уходя перекатом от учебного деревянного меча Воислава.

Глав метнулся мне за спину, пытаясь достать по ногам. Тогда я подпрыгнул и подставил щит, в который тут же прилетел деревянный нож. А следом я блокировал удар Ратмира, используя инерцию, развернулся и пнул Глава в грудь, опрокидывая в сугроб.

– Мертв! – выдохнул я.

– Больно же, – прошипел Глав, поднимаясь и отряхиваясь. Я опустил учебную саблю, предложил передохнуть. И, кажется, все были только рады это услышать.

– Кстати, Дмитрий, – Глав подошел ближе, сплевывая в снег. – Сказать хотел. Жена моя… Чжу… – Он сделал паузу и с улыбкой на лице продолжил. – Тяжёлая она.

– В смысле, заболела? – затупил я.

– Да нет! – рассмеялся Глав. – Понесла она. Ребеночка ждём!

– О как… – я улыбнулся, хлопая его по плечу. – Ну, поздравляю, папаша! Дело хорошее.

– Ага, – сияя кивнул Глав. – Спасибо.

Эта новость почему-то подняла мне настроение. Жизнь шла своим чередом. Люди строили семьи, рожали детей. Значит, не зря я тут железо плавлю и порох мешаю.

Ведь, как говорили в древнем Риме: хочешь мира, готовься к войне.

И я готовился…

В воскресенье, как и положено добропорядочному христианину (и дворянину, подающему пример), я был на службе. Новая каменная церковь, гордость Варлаама, была уже почти готова.

Стены уже расписали. Лики святых смотрели на прихожан строго, но без той давящей мрачности, что я видел в старых храмах. Краски были яркими, живыми. Варлаам, благодаря моей помощи, мог позволить себе хороших мастеров.

Когда служба закончилась, я не ушел сразу. Вышел на паперть, глядя на собравшийся народ. Люди не расходились, ждали моего слова. Привыкли уже, что «господин» после молитвы про дела мирские говорит.

– Православные! – громко начал я. – Холода уже начинаются. Снег лёг прочно, работы в поле уже встали. Но это не значит, что можно на печи бока отлёживать. Зерно на посев перебрали? – строго спросил я.

– Так весной же, господин! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Весной у вас времени не будет! – отрезал я. – Сейчас перебирайте. Гнилое, мелкое – всё вон. А перед посевом, как я учил: в воду заливать. Те, что всплывут, пустышки, их выкинуть или гусям скормить. Только, – я поднял палец, – не вздумайте сейчас мочить! Прорастёт и сгниёт. По весне, перед самой пахотой водой проверять! Запомнили?

– Запомнили, Дмитрий Григорьевич! – раздалось нестройное согласие.

– И про пни не забывайте, – продолжил я, вспоминая свои планы по расширению пашни. – Кто новые наделы взял? Лес валить будете?

Несколько рук поднялись.

– Пни не оставляйте на потом. Сейчас, пока земля окончательно не промерзла, обрубите корни. Расколите пень клиньями и залейте водой. Мороз ударит, лёд пень изнутри порвёт, весной выдернете, как морковку. Инструмент я вам дал, железо у вас есть. Всё в ваших руках.

Я говорил долго. Про навоз, который нельзя просто так сваливать в овраг, а нужно компостировать с золой. Про то, что зола, это сила для земли. Люди слушали. Кто-то кивал, кто-то чесал затылок, но я надеялся запомнят. А если нет, то по весне я ещё раз всё проговорю.

Напоследок я нашел взглядом своих дружинников, тех, кто получил в холопы пленных татар.

– И ещё, – голос мой стал жёстче. – Про холопов новых скажу. Слышал я разговоры, мол, басурмане, и их не жалко. Так вот. Если узнаю, что кто-то морит их голодом, держит в холоде или измывается почём зря, отберу. Всех отберу. Люди они, хоть и другой веры. Не по-христиански это других унижать почём зря. Поняли?

Дружинники, стоявшие группкой в стороне, угрюмо кивнули. Они знали, что я слов на ветер не бросаю. Поэтому был уверен, что уже сегодня пересмотрят своё отношение к татарам.

* * *

А на следующий день, ближе к вечеру, прискакал гонец. Парень выглядел так, что краше в гроб кладут.

– Живой… – выдохнул я, когда он буквально сполз с седла на руки подбежавших конюхов.

– Дмитрий Григорьевич… Беда была… – прохрипел он, облизывая потрескавшиеся губы. – Пала лошадка, не доходя Владимира верст тридцать.

– Тише, тише, – я жестом подозвал слуг. – В баню его, отпоить, накормить. Потом расскажешь. Письмо где?

Он дрожащей рукой полез за пазуху и достал заветный свиток, завернутый в промасленную тряпицу. Печать Шуйских была цела.

Я выдохнул с облегчением.

Позже, когда парень пришел в себя, рассказал свою историю.

Когда лошадь под ним пала, он пешком до Владимира шёл. Там на постоялом дворе несколько дней провёл, хорошо деньги при себе имелись. Потом получилось прибиться к торговому каравану. Вместе с ним добрался до Нижнего, и сразу к моему тестю, князю Бледному. Тот, узнав, от кого гонец, дал свежих коней, и тогда он отправился дальше.

Ещё раз похвалив гонца, я уединился в горнице, сломал сургуч и развернул пергамент. Знакомый витиеватый почерк дьяка, но диктовал явно сам Василий Фёдорович.

Первые строки были бальзамом на душу.

'…Рад я, Дмитрий, и не ошибся в тебе. Вести твои о литье пушечном до Великого князя я довёл в тот же день, как от тебя прибыл гонец, и он весьма доволен.

В середине весны, как снег сойдет и дороги просохнут, Великий князь смотр войск думает назначить. Жду от тебя, Дмитрий, чтобы к этому сроку ты привез в Москву минимум три орудия. Испытанных и готовых к бою. Нужно на деле показать, чтобы ни у кого сомнений не осталось…'

– «Хмм, три пушки. С учетом, что технология уже отработана, это было вполне реально», – подумал я

«…Список твой нужд видел. Возражений не имею. Как ляжет санный путь, пошлю первый обоз к тебе. Мастеров, железо, медь, олово, всё будет. И серебро на строительство литейного приказа отправляю. Лес заготавливай уже сейчас, весной строиться начнешь».

Но самое интересное было в конце. Между деловой частью и финальной припиской был большой пропуск. Словно Шуйский долго думал, писать эту информацию или нет.

Я поднес пергамент ближе к свече.

'При дворе ходят слухи, что Великая княжна Мария Борисовна в положении. Срок малый, но надежда есть. Великий князь в очень хорошем расположении духа. И твоя новость о пушках была как нельзя кстати под такое настроение.

Тем не менее, я прошу тебя, Дмитрий, когда поедешь весной в Москву, взять с собой всё необходимое. Весь твой лекарский инструмент, травы, что ты, может быть, заготовил. Если вдруг твои способности понадобятся, ты должен быть готов. Бережёного Бог бережет'.

Я медленно опустил письмо на стол.

Мария Борисовна беременна.

В моей голове пронеслись воспоминания. Как я иду по коридору и вижу то, чего видеть не должен. Глеб, сын Ратибора… и Мария Борисовна.

– Твою ж мать… – прошептал я в тишину горницы. – Чей это ребёнок?

Глава 7

После тренировки с дружиной, когда мышцы приятно ныли от нагрузки… а то в последнее время немного запустил железо, я не пошёл сразу отдыхать. Ополоснувшись ледяной водой из кадки в сенях и переодевшись в сухое, я направился в избу, которую мы выделили под «лекарский класс».

Там меня уже ждали.

Сегодняшняя тема была, мягко говоря, скользкой… Повивальное искусство.

До этого мы с учениками плотно разбирали гигиену. Я вдалбливал им в головы, как «Отче наш», необходимость мыть руки, кипятить инструменты, промывать раны не грязной водой из лужи, а кипячёной, или спиртовой настойкой. Учил шить, сначала на тряпках, потом на свиных шкурах. Но в акушерство я лезть не собирался.

И причина была проста. Местные мужики, да и бабы в Курмыше… как бы это помягче сказать, в этом вопросе были дремучие. Здесь царил свой незыблемый уклад. Хоть ты трижды дворянин, хоть боярин в соболях, а к чужой женщине, когда она рожает, тебя на пушечный выстрел не подпустят. Срам, говорят. Грех… нечистое дело.

– Итак, – начал я, обводя взглядом своих подопечных. Рядом с парнями сидела Инес, собственно, из-за которой эта тема и была введена в учебный план. – Сегодня мы говорим о родах.

Антон тут же залился краской и уткнулся носом в столешницу. Фёдор кашлянул в кулак, отводя глаза. Только Матвей смотрел с профессиональным интересом, а Инес даже бровью не повела.

– Не мнитесь, как красны девицы, – жёстко сказал я. – Вы лекари или кто?

Я знал, о чём говорю. Рожали здесь обычно в натопленной бане, по-чёрному, в дыму и жаре. А те, кто жил бедно и бани не имел, прямо в избе, на печи или на лавке. Повитухой обычно выступала опытная женщина, часто вдова, знания которой передавались устно, от матери к дочери, перемешанные с заговорами, суевериями и откровенной дикостью вроде протаскивания роженицы через хомут.

– Смертность, сами знаете, какая, – продолжал я, расхаживая по горнице. – И матери мрут, и младенцы.

Хотя, честно признаюсь, в Курмыше до недавнего времени всё было ещё более-менее сносно. Не какая-нибудь географическая аномалия, просто нам повезло с бабкой Ладой. Старуха имела огромный опыт, руки у неё были золотые, хоть и грязные зачастую. Она знала, как повернуть младенца, как остановить кровь.

Вот только передать свои умения она не успела.

Пару месяцев назад поскользнулась на мокром крыльце, неудачно упала и ударилась виском о ступеньку. Когда мне её принесли, там уже была глубокая кома и гематома на полголовы. Я ничем не мог помочь, череп вскрывать в таких условиях, верная смерть. Похоронили Ладу, и Курмыш остался без главной повитухи. Остались только шептуньи, толку от которых было чуть.

И подозреваю именно поэтому церковь, в лице отца Варлаама, дала мне на это добро.

В общем, я начал рассказывать теорию. Про чистоту, про то, почему нельзя лезть грязными руками, про положение плода. Парни слушали, превозмогая стыд, тогда как Инес впитывала каждое слово. А на следующий день, когда я устроил опрос на эту тему, парни толком и слова вымолвить не смогли.

Тогда я закончил занятие пораньше. И когда Инес ушла, я прямо спросил у них.

– Вы что… ни разу с женщиной не были?

И мне даже не надо было слышать ответа, у этих троих всё на лице было написано. Честно, закралась мысль исправить это дело, но потом сам спросил себя. – «А мне это надо?» Пусть сами набивают свои шишки.

А ещё через несколько дней представился случай, будто его специально кто-то там наверху подгадал.

Я сидел в горнице, проверяя поступление денежных средств и распределял жалование своим дружинникам и рабочим, как вдруг во дворе поднялся шум. Послышались чьи-то крики, и какая-то возня у ворот.

Выйдя на крыльцо, я увидел женщину, которая пыталась прорваться через караульных, а те её не пускали. Она выла, цеплялась за кафтаны дружинников, падала на колени.

– Что происходит⁈

Женщина, увидев меня, рванулась с такой силой, что оставила в руках охранника свой платок, и подбежала к крыльцу, рухнув в грязь. Присмотревшись, я узнал жену гончара, тётка Аксинья.

– Дмитрий Григорьевич! Господин! Спаси! – заголосила она. – Дочка моя, Настасья… Помирает! Со вчерашнего вечера мучается, родить не может!

Я спустился по ступенькам, помог ей подняться.

– А повитуха что? Где Степанида?

– Была! – заголосила Аксинья. – Махнула рукой, сказала, не жилец она, плод застрял, не идёт! Ушла она! Сказала, на покаяние готовить! Спаси, Христа ради, ты ж мёртвых с того света достаёшь!

Я на секунду замер. Спрашивать, почему меня не позвали раньше, было глупо. Стыд, традиции, страх… Но теперь, когда надежды не осталось, прибежали ко мне.

– Ратмир! – крикнул я. – Инес и Матвея ко мне! Живо! – А сам поднялся на второй этаж и собрал свой инструмент, спирт и положил в мешок чистые простыни! После чего спустился вниз, где меня дожидалась Аксинья.

– Веди!

Мы встретились с Инес и Матвеем уже у забора гончарова двора.

– Что там? – коротко спросила Инес.

– Похоже на затяжные роды. – Я сделал паузу. – Матвей, ты нужен для силы, если придётся держать. Инес, ты моими руками будешь, если я не пролезу.

– Где она? – спросил я гончара, который сидел на колоде и безучастно смотрел в одну точку, видимо, уже попрощавшись с дочерью.

– В бане… – махнул он рукой в сторону закопчённого сруба в углу огорода.

Я рванул дверь предбанника, сразу окунувшись в удушливую жару. Пахло распаренными берёзовыми вениками, потом и гарью.

Мы зашли в саму мыльню. Света было мало, только тусклый свет из крохотного окошка под потолком да лучина в углу.

На полу, на ворохе грязного тряпья, лежала молодая женщина. Рядом с ней, упёршись в земляной пол и потолок, стоял гладкий, отполированный годами шест. За него обычно держались бабы, когда тужились, повиснув на руках, чтобы гравитация помогала.

Но сейчас женщина за него не держалась. Сил у неё не осталось вовсе. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, мокрые от пота волосы облепили серое лицо. Она даже не кричала. Только тихо, монотонно скулила, как побитая собака.

Я быстро огляделся. Антисанитария полнейшая. Тряпки серые, вода в шайке мутная.

– Матвей, света! Больше лучин! – скомандовал я, закатывая рукава рубахи. – Инес, спирт на руки, быстро! Аксинья, чистую воду неси, кипяток!

Я опустился на колени рядом с роженицей. Она приоткрыла мутные глаза, но, кажется, даже не поняла, кто перед ней.

– «Пульс нитевидный, дыхание поверхностное», – про себя отметил я.

– Матвей, Инес, сейчас слушайте меня внимательно, – без паники произнёс я. – Берите её за плечи и бёдра! На счёт три, поднимаем!

Ученики, несмотря на бледность, не мешкали. Они подхватили обмякшее тело.

– Раз, два… взяли!

Пока они держали роженицу на весу, я одним рывком выдернул из-под неё пропитанное кровью, потом и околоплодными водами грязное тряпьё, швырнув его в угол, подальше. На его место тут же полетела чистая, вываренная в щёлоке простыня, которую я прихватил с собой. Ткань легла на земляной пол белым пятном, чужеродным в этой коптильне.

– Опускайте. Аккуратно!

Женщина снова оказалась на полу, но теперь хотя бы на относительно чистом. Впрочем, времени любоваться порядком не было. Боль сейчас была её главным врагом, отнимающим последние силы, которых и так осталось на донышке.

Я потянулся к своему саквояжу. Глиняные склянки звякнули друг о друга и рукой я нащупал тёмный пузырёк, в котором хранилось конопляное масло. Не морфин, конечно, и не промедол, но лучше, чем ничего. В пятнадцатом веке выбор анестезии у меня был невелик: либо дать поленом по голове, либо напоить до беспамятства, либо вот это. Но роженица нужна была мне в сознании, так что полено отпадало.

– Эй, посмотри на меня, – я склонился к её лицу, слегка похлопав по щеке, чтобы вернуть сознание из мутного омута боли.

Веки дрогнули и приподнялись.

– Открой рот, – скомандовал я, поднося горлышко к её пересохшим губам. – Пей, это поможет и снимет боль.

Она послушно приоткрыла рот, и я влил ей небольшую порцию маслянистой жидкости. Она закашлялась, но проглотила.

Нужно было удержать её здесь, в реальности. Не дать уйти в забытье раньше времени.

– Как тебя зовут? – громко спросил я, глядя ей прямо в глаза.

Она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на моём лице.

– Беляна… – выдохнула она едва слышно.

– Хорошо, Беляна. Слушай меня. Ты должна терпеть. Ты должна мне помочь. Поняла?

Она слабо кивнула. Масло начало действовать, приглушая остроту ощущений, но времени у меня было в обрез.

И в этот самый момент, когда нужна была тишина и предельная концентрация, снаружи, во дворе, послышались крики.

– Пустите! Пустите меня, ироды! – донесся до меня истеричный мужской вопль, перекрываемый грубыми окриками моих дружинников. – Это мой дом! Моя жена!

Я скрипнул зубами.

Ну, конечно же… Куда без этого… муж, защитник чести и блюститель домостроя.

Я ведь как в воду глядел, когда, собираясь сюда, приказал идти со мной троим воинам. Местные нравы я уже изучил достаточно хорошо: для здешнего мужика пустить чужака, да ещё и мужчину к рожающей бабе, это позор несмываемый. Срам на всё селение. А то, что баба помирает, это дело десятое, «Бог дал, Бог взял».

– Что ты там делаешь с ней⁈ – орал голос уже у самой двери предбанника. – А ну отходи!

Работать под такой аккомпанемент было невозможно. Я выпрямился, вытирая руки о чистую тряпицу.

– Инес, Матвей, – не оборачиваясь бросил я. – Готовьте горячую воду и спирт. Следите за пульсом. Я сейчас.

Резко развернувшись, я ударом ноги распахнул низкую дверь и, пригнувшись, вышагнул из душного сумрака бани на свежий воздух.

После парной прохлада зимне двора ударила в лицо, но остыть мне не дали.

Прямо передо мной бесновался мужик лет тридцати. Он рвался к двери, пытаясь обойти моих дружинников, которые, скрестив копья, преграждали ему путь. Увидев меня, он замер на секунду, а потом его перекосило от ярости.

– Что орёшь? – холодно спросил я. – Режут тебя что ли?

Мужик сорвал с головы шапку и с силой швырнул её в грязь.

– Господин! – брызгая слюной заорал он. – Ты почто меня позоришь⁈ Срам-то какой… видеть мою жену… в таком виде! Ты хоть и господин, но ЧУЖОЙ МУЖ! Перед соседями как глаза подниму⁈ ИДИ ВОН ОТСЮДА!

Я подошёл к нему вплотную.

– Заткнись! – прошипел я ему в лицо.

Я схватил его за грудки, и легко приподнял так, что его ноги не касались земли.

– Жену я твою спасти пытаюсь, дурак! – встряхнув его прошипел я. – Ты хоть понимаешь, что там происходит? Она умирает! Прямо сейчас, пока ты тут о своём «сраме» глотку дерёшь, она кровью исходит и дух испускает!

Я оттолкнул его от себя с такой силой, что он отшатнулся и едва не упал.

– Не веришь? – я ткнул пальцем в сторону черного зева банной двери. – Сам зайди! Посмотри!

Мужик тяжело дыша замер на месте. В его глазах мелькнуло сомнение, но уязвлённое самолюбие и въевшаяся в подкорку дурость взяли верх. Он вытер рот рукавом и исподлобья глянул на меня.

– А ты, значит, помочь сможешь? – выплюнул он с ядовитой ухмылкой. – Бог смерти не дал, а ты дашь? Колдун, что ли? Или просто пощупать барской рукой захотелось?

Это было уже слишком. Это был открытый бунт, оскорбление и угроза в одном флаконе.

Но я даже ответить не успел.

Один из моих дружинников, стоявший ближе всех, шагнул вперёд. Не говоря ни слова, он ловко перехватил копьё и с размаху, коротко и жестоко, ударил мужика обратной стороной древка прямо под колени. Раздался глухой звук удара по кости и сдавленный вскрик.

Мужик, как подкошенный, рухнул в мокрый натоптанный снег, хватаясь руками за ушибленные ноги.

– Ты как, смерд, с господином говоришь⁈ – рявкнул воин, нависая над ним. – Язык вырву! – он замахнулся древком ещё раз, готовый добавить для ясности по хребту, но я поднял руку, останавливая его.

Мужик, однако, оказался на редкость дурным. Вместо того, чтобы поблагодарить судьбу за целые колени и замолкнуть, он, налившись дурной кровью, вскочил с земли. Он взревел, как раненый зверь, и, опустив голову словно баран, понёсся прямо на обидчика.

Глупость несусветная. Идти с голыми руками на дружинника в доспехе, у которого и реакция, и сила втрое выше.

Воин даже с места не сдвинулся. Он лишь чуть повёл корпусом, пропуская мимо себя этот неуклюжий таран, и коротко, без замаха, двинул мужика кулаком в латной рукавице по затылку.

Раздался глухой звук удара, и мужик ткнулся носом в грязь, затих, раскинув руки.

Проверив пульс у мужа Беляны, я понял, что он просто без сознания. И тогда я повернулся к дружиннику, который уже брезгливо вытирал перчатку о кафтан поверженного.

– Тащи его в избу, – бросил я. – Свяжите, если очухается и буянить начнёт. И родне прикажи: нос из дома пусть не высовывает, пока не позову. А когда отец Варлаам придёт, пусть сразу к ним идёт. Пусть мозги им вправит и на путь истинный наставит. Скажешь, такова моя просьба.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и нырнул обратно в парную духоту бани.

– Инес, сюда! – скомандовал я, быстро ополаскивая руки в бадейке со спиртом. – Смотри внимательно и запоминай ощущения.

Я снова опустился на колени перед роженицей. Смазав руки маслом, я начал осмотр, комментируя каждое действие для ученицы, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и уверенно, перекрывая стоны женщины.

– Ребёнок лежит неправильно, – констатировал я, нащупывая положение плода. – Поперечное положение, плечом упёрся. Сам он не выйдет, разорвёт матку, и мы потеряем обоих.

Инес, побледнела, но вроде бы не растерялась и старалась слушать, что я говорю.

– И что делать?

– Поворот на ножку, – ответил я. – Вот здесь, чувствуешь? – Я взял её руку и аккуратно направил внутрь, давая нащупать маленькую пятку через тонкую стенку плодного пузыря (если он ещё цел) или уже напрямую. – Это важный момент, и он требует сосредоточенности. Одно резкое движение, и внутри всё порвётся.

Мне пришлось отодвинуть Инес и действовать самому, хотя у самого были только теоретические знания. Тем не менее, я осторожно, сантиметр за сантиметром, ввёл руку глубже. Нужно было найти ножку, захватить её и аккуратно потянуть, одновременно второй рукой через живот подталкивая головку вверх.

У меня возникла ассоциация, что сейчас мои действия чем-то похожи на попытку собрать корабль в бутылке с завязанными глазами. Беляна тем временем застонала громче, попыталась дёрнуться.

– Держи её! – рыкнул я Матвею.

Наконец пальцы нашли точку опоры. Я выдохнул, сконцентрировался и начал поворот. Плавно… и медленно.

– Иди ко мне, маленький… – шептал я, чувствуя, как подаётся упрямое тельце.

И у меня получилось! Плод развернулся. Почти сразу же в родовых путях показалась ножка, а за ней и ягодицы. Теперь дело должно было пойти быстрее, но нельзя было дать шейке матки сомкнуться на шее ребёнка.

– Беляна! – я несильно, но хлёстко ударил женщину по щекам, видя, что она снова проваливается в забытьё. – Не спать! Слышишь меня? Оставайся в сознании, мать твою, если хочешь, чтобы дитё жило! Давай!

Удар и крик привели её в чувство. В мутных глазах мелькнуло понимание. Она набрала в грудь воздуха, вцепилась побелевшими пальцами в подстеленную простыню и, страшно закричав, начала выталкивать из себя новую жизнь.

– Ещё! Ещё немного! – подбадривал я.

Несколько мучительных минут борьбы и появилось тельце, скользнувшееся мне в руки.

Я держал новорождённую девочку. Но радости не было. Ведь в бане повисла тишина.

Девочка была синюшного цвета. Она не кричала, и грудная клетка не вздымалась.

– Блин… – прошипел я. – Матвей, щипцы! Быстро!

Парень сунул мне в руку инструмент, который я заранее выложил на чистую ткань. Я разжал крохотные челюсти. Во рту было полно слизи и околоплодных вод.

Действовать надо было мгновенно. Я, не церемонясь, вычистил рот младенца тряпицей, намотанной на палец, затем, отбросив брезгливость, прильнул губами к крохотному лицу.

Вдох-выдох.

– Дыши… – прошептал я.

Я положил два пальца на маленькую грудину и начал делать непрямой массаж сердца. На таком тельце это требовало предельной осторожности – чуть передавишь, и сломаешь рёбра.

Потом снова: рот в рот. Вдувать надо было совсем чуть-чуть, объём лёгких у неё с напёрсток.

– Ну же! Давай!

Инес с ужасом смотрела на мои манипуляции, для неё это выглядело как надругательство или странный ритуал.

И вдруг…

– АУААААА! – крик был слабым, но это был самый прекрасный звук на свете. Синюшность тут же начала спадать, и кожа розовела на глазах.

– Спасибо, Господи, – на автомате перекрестился я, вытирая пот со лба плечом.

– Живая… – выдохнул Матвей.

– Живая, – подтвердил я, передавая орущую малышку парню. – Займись ей. Обмой, укутай в чистое. Да держи голову!

Но расслабляться было рано.

– Инес, не стой столбом! – гаркнул я. – Плацента! Надо убрать послед и проверить всё ли вышло.

Это была более грязная, но технически простая часть работы. Инес, преодолев оцепенение, занялась делом. Я следил краем глаза. Когда послед вышел, нужно было осмотреть родовые пути.

– Тут разрывы, – констатировал я, осмотрев промежность Беляны. – Нужно шить, иначе кровью истечёт или заражение пойдёт.

Я взял иглу и шёлк.

– Иди сюда, смотри, – подозвал я её. – Видишь края? Надо сопоставить ровно. Не тяни сильно, ткань рыхлая… Вот так. Вкалываешь здесь, выводишь здесь. Узел я тебя позже научу такой вязать. Он не расползётся просто так.

Я накладывал швы, а Инес ассистировала, промакивая кровь. Было видно, что руки у неё дрожали, тем не менее она держалась молодцом.

Когда последний узел был затянут, а Беляна, обессиленная, провалилась в полусон, уже не от боли, а от усталости, Матвей протянул мне свёрток.

– Держи, мать, – я аккуратно положил пищащий кулёк под бок женщине.

Беляна приоткрыла глаза, коснулась рукой щеки дочери и слабо, едва заметно улыбнулась.

Я повернулся к Инес, которая вытирала руки тряпкой.

– Дай им пять минут покоя, – распорядился я. – А потом обработай всё там солевым раствором, крепким. Полынью протри, если есть настой.

– А куда её? – спросила Инес, кивнув на роженицу. – К тебе в терем?

Я покачал головой.

– По-хорошему, за ней понаблюдать надо, – сказал я. – Кровотечение может открыться. Но лучше не трогать пока. Пусть здесь пока полежит. – Я сделал паузу. – Я сам с её матерью поговорю позже. – Накинув на плечи кафтан, я продолжил. – Мы лучше сегодня вечером зайдём проверим, и завтра утром обязательно.