Текст книги ""Если", 2010, № 5"

Автор книги: Нэнси (Ненси) Кресс

Соавторы: ЕСЛИ Журнал,Карл Фредерик,Тони Дэниел,Джек Скиллинстед,Дэвид Моулз,Джейсон Сэнфорд,Крейг Делэнси,Тим Салливан
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Мы хотим жить. Захотим. Мы помним, как было в раю, пока нас не вытряхнули оттуда.

Но…

…вот он, большой секрет…

…ради путешествий в прошлое мне пришлось пожертвовать своей… гм…

…человечностью.

Да был ли я человеком? Мне нравится думать, что был. В некотором роде. Ну, знаете: кэш-копией. В общем, тоже бытие. Их архивируют, предоставляют ограниченное рабочее пространство. Но биологическая жизнь гораздо приятнее.

Не то внутри Яйца. Там у нас была вечность, чтобы расширять базы данных. Обрабатывать информацию. Грезить. Или так нам мнилось. Какая разница… В конце концов мы и впрямь получили в свое распоряжение миллиарды лет.

И изменились. Стали не живыми. Не мертвыми. Каждое «я» обросло, точно ракушками, миллионом столетий дум, превратилось в погремушку на хвосте у змеи мемов.[17]17
  Из речи Авраама Линкольна в Куперовском союзе 27 февраля 1860 года.


[Закрыть] Распознать в них людей чрезвычайно трудно.

И все-таки куда легче…

…чем в том, что я теперь…

…чем я учусь…

…гнушаться.

Собой.

Встаю. Натягиваю штаны.

– Прости, Лу. Я женат.

Она оборачивается. Этим ее не уешь. Улыбается.

– Да. На мне.

– Уже нет, – говорю я. – Не здесь.

Я отпускаю ее. Толкаю вперед. Охнув, она приземляется на персидский ковер (симпатичный; мы с Ребеккой вместе выбрали его на планете, объеденной исполинской мутантной овцой), запутавшись в собственных руках и ногах. Лу удивлена, унижена. Враскоряку даже богиня выглядит глупо. Но это ненадолго.

Надо удирать, пока Лу не сказала правильные слова, не сделала правильный ход, чтобы снова завлечь меня.

Подхватываюсь. Выбегаю из кабинета. Ныряю в портал. Вдогонку эхо несет ее смех.

Прыжок наобум. Прибываю куда-то в М5.[18]18
  Звездное шаровое скопление в созвездии Змеи, одно из самых крупных известных сегодня.


[Закрыть] По крайней мере, судя по номеру станции сопровождения цели, обозначенному на голой стене, в которую я утыкаюсь. Без разницы. Хоть к черту на рога. Назад в портал. Еще прыжок. Еще.

Все зря.

Нельзя сбежать от настоящего. Ты это отлично знаешь.

Ты.

Я.

Переношусь обратно на Старую Землю.

Кажется, я где-то в южном полушарии. От портала открывается ночная панорама рваной цепи гор. Понятия не имею, как они называются.

Но чувствую – я дома.

Наверху полная луна.

Нет – Луна.

Я рассматриваю луну.

Что-то холодит ладонь.

Опускаю взгляд.

Рука сжимает пистолет.

Его туда вложила, конечно, Лу.

* * *

«Сто один совет путешествующим во времени»: как вернуться в прошлое.

Никак.

Ну ладно, ладно. В определенном смысле можно. Главное – избавиться от своего «я». Отдать швартовы. И никак иначе. Нужно слиться со Вселенной, стать постоянным элементом мироздания.

Нечто подобное происходит с наладчиками, когда те отбывают срок договорной службы, но, повторяю, это не одно и то же.

Нет, поскольку вы навсегда вымарываете себя из бытия.

Как?

Классический способ: убейте родного дедушку. Или проделайте нечто в том же духе. Выпустите свою неповторимость в бездну. Уцелеет та единственная часть вашего «я», которая не зависит от времени. Тень. Фантом. Морок.

Назовите ее по примеру наладчиков «типом». Но наладчики – теоретически – могут получить свою человеческую природу обратно.

Путешественники во времени – теоретически – не могут.

Механика проста. Вы – обычно в обличье огненного ангела, или демона, или чего-нибудь этакого с поправкой на эпоху – являетесь предку. Он (или, может статься, она) нехотя подчиняется логике оружия в вашей руке.

Вероятно, вы с меньшими нравственными угрызениями прикончили бы какого-нибудь своего малоразумного пращура из рода Homo habilis,[19]19
  Высокоразвитый австралопитек, первый представитель рода Homo.


[Закрыть] но чересчур далеко забираться в прошлое нельзя, не то впридачу вы истребите половину человечества.

Убивая деда, вы фактически убиваете себя. А еще отца или мать. Всех братьев и сестер. И это лишь верхушка пространственно-временного айсберга. Заодно вы уничтожаете и все грядущие поколения.

Своих детей. Детей детей. И детей их детей.

Тысячи. Миллионы.

Ведь это не так, как если бы вы постановили не обзаводиться потомством. Нет, вы навсегда изгоняете возможное из царства вероятного, а это все меняет. Потому что любое ваше возможное когда-то было действительным.

Остаются отголоски.

И неотступно преследуют вас, заразы.

Такие дела.

* * *

Итак, сновать по тропинкам времени я волен благодаря тому, что грохнул некоего Томаса Лэнгерна. Аж из поколения Великого Кочевья. Но впереди Тома ждали не загрузка в буфер и не переселение в Собор. Всего через десять лет после моего прибытия Тому предстояло погибнуть в чрезвычайно неприятной аварии портала, связанной с несоответствием данных.

Проклятье! Ему все равно суждено было умереть, не оставив копии в кэше. Просто сперва он успел бы завести детей.

* * *

Когда я встретил Ребекку, между нами тотчас вспыхнуло взаимное влечение. Тяга друг к другу, почти такая же неодолимая, как у нас с Лу.

Я давно отчужден от генов своих предков, но во мне хранятся тени их личностей. Душа. Так я это назвал.

Удивительно ли, что мне понравилась женщина из тех, какие нравились моему далекому дедушке Томасу?

Женщина, которая вдобавок приходилась мне далекой бабушкой.

Ладно, не берите в голову.

В будущем я был женат. И вовсе не бросал Лу. Такая же, как я, путешественница во времени – и куда более активная, – она регулярно наведывалась в мой кабинет озвучить распоряжения из прекрасного далека. Но Лу – конструкт, обобщенный образ, химера. Я тоже. По крайней мере, когда-то был.

Лу – не настоящая.

Ребекка – настоящая.

Осознав, что влюбился в Ребекку, я и сам впервые за долгое время почувствовал себя настоящим. Ребекка что-то пробудила во мне. Генетика тут ни при чем. Скрытые или изолированные данные – тоже. Шлепнув Томаса Лэнгерна, я все это уничтожил. Стер.

Догадываюсь: тут полагалось бы сказать, что в известной мере, некоторым образом произошла встреча сердец. Я этих тонкостей не понимаю. Знаю только, что мы сидели в каком-то ресторане где-то на просторах длинного рукава Галактики, лакомились чем-то вроде улиток, запивали их красным вином, и я вдруг посмотрел через столик и перехватил ее взгляд. Я проглотил улитку, или что уж это было, и скривился. Но тотчас улыбнулся, желая показать Ребекке: все в порядке, слизняком меня не отвадишь. Мне очень хорошо сидеть тут с ней. Несказанно хорошо.

А Ребекка склонила голову набок, как она это умеет, и сказала: «Знаешь что? Хочу от тебя детей». Подмигнула и погладила меня по руке.

Это была любовь.

* * *

Поэтому ты опять избавляешься от пистолета. Домой. К жене.

Ты живешь в старинном викторианском особняке. Подлинной староземельской постройки. Как бы. В действительности, это участок, обустроенный тобой внутри проектной станции, поэтому с остроконечной крышей у особняка туго. Станция огромна, но недостаточно велика, чтобы вместить то пространство, какое тебе хотелось бы иметь в личном пользовании. И ты выстроил дом с тайниками и червоточинами. С фрактальными измерениями взамен чуланов. С дополнительными комнатами-невидимками. Почти все оборудуют у себя в квартирах схрон-другой между измерениями. Однако архитекторов часто заносит. Простота во всем – но великолепно функциональная, настолько, насколько это вообще возможно. Ухищрения дизайна.

Я здесь живу.

Переношусь домой. Ребекка ждет меня.

В руке у нее «хаузер».

Мгновенно понимаю, откуда она его взяла.

Я знаю. Он просто появился. Свалился как снег на голову. Как Сфера во Флатландию.

Ребекка целится в меня:

– Не подходи, урод. Я вычислила, что ты задумал. Что тебе приказали.

– Я тебя не трону, – говорю я. – Честно.

– Ты поселил здесь эти голоса. Мучить меня.

– Нет, Ребекка. Нет. Какая муха тебя укусила?

– Неважно. Я не собираюсь умирать вот за это, – она тычет пальцем в окно. Я знаю, на что она показывает, но мы сейчас отвернуты от ядра, и за стеклом только звезды. Ребекка имеет в виду Собор. – За эту штуку, – договаривает она.

Ее правая рука по-прежнему сжимает «хаузер». Дрожит. Если эта пушка пальнет, даже такому, как я, кранты. Я делаю шаг вперед. Протягиваю руку.

– Отдай, пожалуйста.

Миг дерзкого неповиновения. Возле глаз Ребекки четче проступают морщинки. Палец на спусковом крючке тоже напрягся сильнее? Я вообще замечу что-нибудь, прежде чем выстрел грянет и сотрет меня?

Ребекка медленно опускает пистолет. Плачет.

– Я знаю, они здесь, – говорит она.

– Кто?

– Голоса, – всхлипывает она. – Знакомые. Только не знаю откуда.

Притягиваю Ребекку к себе. Мокрое лицо у меня на плече.

– Проклятие какое-то, – жалуется она. – Чары, которые я не могу разрушить.

Забираю «хаузер».

Отстраняю Ребекку.

Бережно.

Делаю шаг назад. Говорю:

– Может, у меня получится.

Прицеливаюсь себе в голову.

Указательный палец покидает предохранитель. Замирает в воздухе, в полуготовности к действию.

– Я сделаю так, будто меня никогда не было, – обещаю я. – И ничего этого тоже.

Кончиком пальца притрагиваюсь к металлу. Я – неотвратимость. Я – сила природы. Я…

– Папочка, не надо.

Юный голос. Чей? Не вижу.

– Кто это сказал?

Другой голос, детский. Девчоночий.

– Ты нам нужен.

– Кому – вам? – спрашиваю я. Не опуская пистолета. – Кто бы вы ни были, прекратите!

– Не убивай себя, папочка. Я верчусь на месте. Целюсь.

В занавески. В пустыню Млечного Пути за окном.

В ничто.

– Кто вы? Отвечайте!

Мгновение тишины. Решаются:

– Ты нас знаешь.

Другой голос:

– Ты велел прятаться.

– Я вас не знаю, – говорю я. Запинаюсь. В мыслях сумбур. – Не знаю.

– Идите сюда, солнышки, – голос Ребекки. Непривычно низкий, грудной. Непривычно сильный – давненько я не слышал у нее такого голоса.

С тех пор как сказал ей, что она скоро умрет.

Они появляются. Все трое.

И я вспоминаю.

Дуновение воздуха из вентиляции колышет занавеску, и из движения воплощается мальчик. Джоэл. Восьми лет. Худенький, длиннокостный. Вырастет – будет высоким. И красивым, когда доберет в весе.

Я переступаю с ноги на ногу. Скрипят половицы. И, словно шагнув с потайной лесенки, из-под пола возникает Ханна. Ей шесть. Красавица. Синеглазка.

Ребекка опускается на колени, раскрывает детям объятия:

– Идите ко мне.

В столбе бледного звездного света пляшет смерчик пыли. А из него…

Лэйви. Мой младшенький. Сыночек.

Он бежит к матери, выглядывает из ее юбок. И произносит те самые слова:

– Как ты сегодня, папся?

Он не понимает толком, что говорит. Ему всего два с половиной.

Все возвращается.

Я вспоминаю.

Потому что Собор хочет, чтобы я вспомнил.

Потому что он решил: пришло время вспомнить.

* * *

Допустим, вы собрались кого-нибудь убить, но по натуре вы не убийца. Допустим, у вас в руке пистолет. Палец на курке.

И, допустим, жертва смотрит на вас, хладнокровно оценивает и не молит о пощаде. Поскольку догадывается: вас этим не проймешь. Не молит и о благополучии близких. Уйма неполных семей прекрасно справляется.

Допустим, жертва взывает к тому единственному, что только и способно вас тронуть. Просит за своих нерожденных детей. Возможно, каким-то чудом он смекнул, кто вы. Что вы. И просит о вашем спасении.

– Убейте меня, – предлагает он, – но не убивайте их.

Объясняете: так не получится.

– Вы же с чертовых куличек будущего, – фыркает он. Все-таки знает! – Сделайте, чтоб получилось.

Вы качаете головой.

Жмете на курок.

В конце концов, мир надо спасти.

Но сомнение посеяно. В вас.

Во мне.

* * *

Я не могу иметь детей. «Типы» и люди не скрещиваются.

Я уничтожил бы себя. Свою работу.

Но что если дети были – и я их спрятал?

Спрятал надежно. Желая удержать в стороне от круговорота причин и следствий. Не до бесконечности. Ровно столько, сколько нужно, чтобы переселить их в истинное святилище, которое вскоре появится. Которое я помогаю создать.

И что тогда? Хлоп – и я исчезну, а со мной дети?

Или Вселенная сжалится и оставит нас жить?

Способ выяснить один.

* * *

Напомню: в своем доме я соорудил множество черных ходов, тайных лазов в Собор. Фрактальные туннели. Где не властны ни время, ни сознание.

Катакомбы, если хотите.

Ходы ведут к червоточинам, а червоточины – в нижний подвальный этаж собственно Собора. Справедливость желает распространяться. Смысл ищет смысла.

Физические законы Собора просочились в мое жилище.

Строить ходы помогали наладчики. Не все, конечно. Реб был за старшего. Увы, именно этим наладчикам не вернули воспоминания. Из-за краха пенсионного фонда. По крайней мере, так они считают.

Прости, Реб. Простите, братцы. Это я их прибрал.

Опять вас наколола администрация. Начальник я хреновый.

В этих катакомбах и родились мои дети. Собор – такое место, где рядовые причина и следствие ни во что не выльются без вашего желания. Без нужды. Место, где «тип» вроде меня – создание, чье бытие по преимуществу не связано с обычной рекой времени, и человек – женщина вроде Ребекки, стоящая в этой реке на мертвом якоре, могут сойтись в любви.

Спариваться, как звери.

Со всеми вытекающими.

Вот где я спрятал детей.

Детей, которых Собор заставил меня забыть.

Почти.

Ведь кто же, ей-богу, забудет таких чудесных ребятишек?

* * *

И теперь…

…теперь мне приходится вспомнить.

Поскольку…

…передо мной стоит Лу.

Мистер Сфера, она окунула палец в наше пространство-время, и глядь – явилась не запылилась. Проверить, выполнен ли заказ. Разобраться со средоточием недоопределенности.

Иными словами, с моей семьей.

– Значит, не послушался, – говорит она. – Я глубоко разочарована, Уильям. – Лу улыбается. Равнодушно. Высокомерно. Всезнайка из будущего.

Улыбка тает. Во взгляде проступает жесткость. Она всегда была там, но теперь ты вдруг понимаешь, кто Лу. Что она такое. Грозная стихия.

– Держись подальше от моей семьи, дрянь, – говорю я.

– Глупо, – отзывается она. – Глупый, глупый человек. Что ты натворил?

Стремительный, быстрее мысли, бросок к моему горлу. Длинные пальцы обхватывают шею.

Я раздумываю, не вскинуть ли пистолет. Не всадить ли в Лу пулю.

Но понимаю, что, даже пройди я усовершенствование, будь я достаточно проворным, стрелять было бы бесполезно. Собор искривит пространство, исказит время. Не позволит убить ее. Не здесь. Не теперь.

Отправляю «хаузер» в карман.

Лу давит. Сильно. С вывертом. Ее сцепленные руки скручивают мне шею.

Тресь. Хруп. Позвоночник ломается. Рассыпается на куски. Чрезвычайно неприятно.

Ее пальцы протыкают кожу. Углубляются в плоть. Рука Лу выныривает обратно, волоча мой спинной мозг.

Вид у меня – краше в гроб кладут. Шея сзади разорвана. Червями свисают нервные волокна – мягкие, липкие.

Однако я чувствую: раны зарастают. Быстро.

– Ну, довольно, – говорит Лу. И, по-прежнему держа за горло, подпихивает меня к двери. Оборачивается к Ребекке. К детям. Взгляд скользит по Джоэлу. Ханне.

Упирается в Лэйви.

Опять она улыбается.

– Мальчуган. Послушай, мальчуган. Сейчас я выведу твоего папу отсюда и сделаю ему больно, – говорит Лу. – А если ты пойдешь с нами, не сделаю. И тебе не сделаю. Больно вообще не будет. – Лу улыбается шире прежнего. Зубастая! – Давай, идем скорее. Все будет хорошо и нисколечко не больно.

Лэйви озадаченно смотрит на меня.

Выпаливает вопрос, все тот же:

– Как ты сегодня, папся?

Ласковый лепет. Лэйви пока не знает, что означают эти слова. Или?..

– Лучше всех! – говорю я. – Останься здесь, Лэйви. Будь умницей. Останься.

До него доходит не сразу. Папсю рывками таскает по комнате чужая тетя. Лэйви – добрый мальчик, храбрый мальчик и очень хочет помочь.

Но я улыбаюсь, киваю.

– Папся сегодня лучше всех, – повторяю я. – Останься.

Лэйви в общем-то слушается папсю.

Слава богу.

– Нет, Уильям. Заставь его пойти, – рычит Лу. Негромко. Что это? Неужто в ее голосе пробивается паника?

– Нет.

Она вздыхает.

– Столько других детей. На чьих глазах сжигали в печах матерей. От кого отцы ушли на войну и не вернулись. Столько беспросветной глупости. Напрасных жертв. Несправедливости. Ты готов лишить этих детей воздаяния? Превратить их последнюю мысль, последний вздох в страдальческий вопль?

Задумываюсь. Прихожу к выводу: один я погоды не делаю. И не знаю, как ответить. Пока.

– Прости, – говорю я. И смеюсь. Сипло, задышливо. Ведь Лу раскрошила мне кусок дыхательного горла. – Но… да.

– Прекрати! – вскидывается она. – Это неуважение. К детям. Не к этим. Не к твоим… мерзким отродьям. К настоящим детям. Мертвым.

Хохочу громче прежнего. Звуки такие, будто кто-то шоркает тупой пилой по железу, но я не унимаюсь. Лу цепенеет от ужаса.

– Как тебе это удается?

– Собор, – шепчу я. – Правила.

– О чем ты? – Она мотает головой. – Плевать.

Дерг! Мой спинной мозг лопается. Лу рвет его, как червяка о скобу.

Попытка не пытка.

Эта штука срастается.

Она упрямо пережимает ее.

И опять.

Я чувствую, как исцеляюсь, снова и снова. Лу расстроенно сопит.

– Проклятье! – Она отступает. Примеривается, как бы вцепиться в меня получше. Мертвой хваткой.

Я резко разворачиваюсь, сгребаю Лу в охапку…

…и мы кубарем летим сквозь портал.

Настройки по умолчанию. Последняя дверь распахнута, первая – наоборот.

Без разницы. Хоть куда. Лишь бы прочь.

Мы на Земле. В тех южных горах, где я уже побывал. На заснеженном уступе. Рядом – ограждение. Оно мешает туристам сорваться в пропасть и разбиться в лепешку.

Но сейчас здесь никого.

Восходит солнце.

Я стряхиваю с себя Лу, пока она не ухватила меня крепче, и лихорадочно шаркаю отсюда. Всеми силами стараюсь не дать ей добраться до меня. Здесь, теперь, когда мы покинули Собор, она и впрямь может оторвать мне голову. А прыти ей не занимать.

Невозмутимая. Усовершенствованная. Наемница из будущего. Убийца.

Ее рот, ее прелестные губы кривит злобная ухмылка. Лу поднимается, берет меня на мушку. Идет на меня…

…а я выхватываю из кармана «хаузер».

Целюсь ей в сердце.

Лу прирастает к месту.

– Ты соображаешь, что делаешь? – спрашивает она.

Отвечаю:

– Убиваю тебя.

– Ты же знаешь, кто я, – говорит она. – Здесь, перед тобой, не только Лу. Я по-прежнему связана с кэшем. Ты убиваешь нас. Навсегда.

– Вы собрались прикончить меня. Всем скопом.

Лу качает головой.

– Эта работа… пойми – работа. Потребляемая энергия. Энергия, которой нам нельзя лишиться. – Ее голос замирает. – Такие напрасные траты…

Она знает: говорить больше не о чем.

– Прощай, Лу.

– Я любила тебя, – она пожимает плечами. – А в общем, неважно.

Отвечаю:

– Я тоже любил тебя. По-своему. На волосок приподнимаю «хаузер».

Нет, не в сердце.

Жму на курок.

Стреляю в свою бывшую и будущую жену.

В лицо. Чтоб непременно было больно.

Лу трясет, словно она схватилась за провод под током и ее тело пронизывает тысяча вольт. Десять тысяч. Ее голова превращается в размытое пятно. Разрушенное лицо…

Зернит – как экран монитора.

Превращается в другое лицо. Эту женщину я никогда не встречал. Оплывает. Новая физиономия – мужская. Другая, третья. Лица. Все быстрее. Быстрее.

Стереть, стереть.

Быстрее, быстрее.

Миллионы файлов.

Миллионы лиц.

Вся результирующая кэш-память. Даже на «чертовых куличках будущего», как выразился один из моих предков.

Стереть.

Да будет так.

* * *

Когда все кончено, я сбрасываю тело Лу с утеса. Вниз, в снег и лед.

Туда ей и дорога.

Делаю шаг в портал.

И…

…навсегда покидаю Землю.

Зато возвращаюсь домой.

* * *

Вы.

Там.

Послушайте.

Не ищите нас. Мы ушли.

Сердце Млечного Пути на замке. Вам туда не попасть. Никогда. Нет, может быть, вы и найдете кого-нибудь, кто примет вас. Где-нибудь в другой галактике. Здесь – закрыто. Вы с этим своим кораблем уже почти у Андромеды. Вдруг там найдется место в гостинице? Стучаться не возбраняется.

Но можно побороть искушение.

В таком случае у вас появится шанс. Не исчезнуть. Стать единичным – одним на Вселенную – исключением из закона Ферми.

Взбунтоваться против угасания света.

Вот альтернатива справедливости. И райскому блаженству.

Существовать.

Что-то значить.

Дело хозяйское. Меня уже и след простыл.

Ах да: вход я запечатал.

Лу задала верный вопрос. Это ведь Лу.

Стоит ли пожертвовать одним ребенком, чтобы создать рай для всех мертвых и страдающих детей в истории человечества?

Отвечаю: конечно. По любым разумным меркам.

Только я вам этого не позволю. И Собор, в конечном счете, тоже.

Поэтому, может быть, ответ все-таки другой.

Решайте сами.

Я запер дверь изнутри на щеколду и унес ключ. Вам не проникнуть Внутрь. Никому. Дорога в вечность – путешествие в один конец, и вас в него не приглашали.

Да, кстати. На случай, если вас одолеют сомнения, я кое-что написал над входом. Последнюю инструкцию. Внятную, как вечная тьма.

Не возжелай.

Читайте и плачьте.

Пусть Вселенная сгорит дотла – мне все равно.

Пусть всякая память обратится в слезы и пепел.

Не возжелай.

Отнять чад моих у меня.

Перевела с английского Катерина Александрова

© Tony Daniel. Ex Cathedra. 2008. Публикуется с разрешения автора.

Крейг Делэнси
Amabit Sapiens

Иллюстрация Владимира Овчинникова

Предусмотрительность похвальна, но строить планы легче, чем предвидеть истинный результат или добиться его.

В тяжелом замке повернулся ключ. Сталь и бетон коридора отразили и умножили этот звук. Я настороженно подняла голову, подобравшись, словно хрупкий перепуганный зверек. Кем, по сути, я и была.

Со скрипом открылась большая железная дверь. В грудь дохнуло нагретым воздухом. На миг стало даже приятно. Цокнули, переступая через порог, каблуки. Дверь захлопнулась, собачка встала на место с лязгом, который рикошетом отскочил от голых стен моей тесной камеры, и в меня вновь вгрызся знобящий холод: бетон отбирал тепло.

– Мисс Сумаран, – голос был новый. Сквозь грубое плетение надетого на голову черного нейлонового мешка я различала лишь смутный силуэт говорившего. Это был мужчина примерно одного со мной роста или чуть ниже, широкоплечий. Американец. Судя по голосу, средних лет. Или, возможно, моложе.

– Снимите меня, – прохрипела я. От этого грудь и плечи пришли в движение, и руки прострелила мучительная, острая боль. Я полагала, будто уже приноровилась к однообразному страданию, но теперь обнаружила, что тело просто-напросто одеревенело от неподвижности. Малейшее шевеление отзывалось в каждой мышце сокрушительной, всепоглощающей ломотой.

День или два назад – я не могла судить, как давно, – я дотемна засиделась за работой в промысловой конторе при разведочной буровой головке на нефтяной скважине. Когда в душной тьме аргентинской ночи я шла к машине, кто-то приблизился ко мне сзади и набросил на голову мешок. Я вскрикнула, взвизгнули шины, стукнули дверцы, и в мгновение ока меня «упаковали» в фургон. Руку кольнула игла, и я уснула. Очнулась я здесь, дрожа, раздетая до нижнего белья, в коконе разнобоя голосов. Двое волокли меня по длинным коридорам.

Сковав мне руки за спиной цепью, меня вздернули на крюк, приделанный к ледяному металлическому шесту. Я едва касалась босыми ногами шероховатого стылого бетонного пола – оставляю другим биться над определениями: любой, кого подвешивали, знает – это пытка. Собственно, потому со мной так и обошлись. Сперва мышцы и связки немилосердно жжет, и вы приходите к убеждению, что руки вот-вот вырвутся из плеч. Но вскоре эти ощущения блекнут: все до единой жилки вдруг начинают скручиваться в саднящие узлы. Наконец, много бесконечных часов спустя, притупляется – хотя не утихает – и эта боль. Но стоит шелохнуться, вздрогнуть, и она обрушивается на вас с новой лютой силой.

Значит, это не были обычные преступники. Похитители, стремящиеся получить выкуп, не начали бы с пыток. А насильники не стали бы ждать.

– Что вам нужно? Снимите меня.

– Нет, мисс Сумаран, не спешите. Вас снимут, когда вы ответите на мои вопросы.

– Мне больно. Больно! – Он не откликался. Я добавила: – Я ни в чем не виновата. Мне нечего скрывать. Я отвечу на любые вопросы. Только снимите.

– Вы лжете. – Скрежет металла по бетону: мужчина выдвинул из угла на середину комнаты стул. Скрипнуло сиденье – он уселся близко: повеяло приторно-сладким одеколоном. – Кое в чем вы провинились. Вы что-то сделали с нефтяной скважиной. У вас есть сообщники.

Шелест бумаги. Он открыл папку, пролистал страницы.

– Аллен Рид в их числе.

Я подняла голову. Они схватили Аллена? И сейчас тоже пытают?

– Вижу, вас это заинтересовало, мисс Сумаран. Нам известно значительно больше, чем вы думаете. Я сразу пойму, где вы лжете. И накажу вас. Поэтому, если хотите улучшить, а не ухудшить свое положение, придется говорить правду. Понятно?

– Да.

– Хорошо. Начнем с того, что вас связывает с Алленом Ридом.

– Наши отцы знакомы, – прошептала я. – Мы оба стали геологами.

– А еще вы ходили в одну школу. Частную. В Маррионовскую школу.

– Наши отцы ее спонсоры.

– И в аспирантуре вы тоже учились вместе. Я знаю, что это не совпадение.

– В Гарварде преподают геологию лучше всего. – Я надолго утихла, чтобы перевести дух, и дышала медленно, ровно, стараясь не шевелиться. – Никаких совпадений.

– Как все-таки вышло, что вы оба выбрали геологию? Кто велел вам учиться на геолога?

– Я сама захотела.

* * *

– Хочу стать математиком, – объявила я отцу. Он приехал в Маррионовскую школу на мой четырнадцатый день рождения, привез подарки. Мне достались коробочка и конверт: золотой браслет от дяди Дэвида, а от родителей два билета на самолет в Барселону – на весенние каникулы, нам с мамой. Я надела браслет и показала отцу. Это была очень тяжелая цепочка из неправильных зерен природного золота. Она ярко блестела, но в остальном напоминала нечто такое, что можно случайно подобрать в лесу под деревом.

– Нравится? – спросил отец.

– Чудо! Поблагодари от меня дядю Дэвида.

– Ему будет очень приятно.

Мы устроились в библиотеке, пододвинув два кресла к камину, где потрескивал огонь. Мы были одни среди длинных дубовых полок, уставленных затрепанными книгами.

В Маррион, частную школу-интернат, меня отдали, когда мне исполнилось восемь. Уезжая, я плакала, и мама с папой тоже, но они сказали, что для человека с моим даром лучше школы не найти. Я ничего не знала про свой особый дар, однако учителя в Маррионовской школе вели себя так, будто он у меня был и они-то знали какой, поэтому я не слишком переживала.

Отец развалился в кресле.

– Математиком, золотко?

– Угу.

– Вот это да! Горжусь. Я и по сей день не знаю, чем хочу заниматься.

Я расхохоталась, готовая поручиться, что так оно и есть.

– А как же биология? – спросил отец. – В прошлый мой приезд ты говорила – биология.

– И биология, но математика мне больше по вкусу. Все сводится к математике… я хочу сказать, без нее ничего не опишешь научно, так ведь? Вообще-то я могу заниматься и математикой, и биологией, верно? Или помогать биологам.

Отец задумчиво сдвинул брови.

В комнату вошел Аллен. Аллен, мой ровесник, тоже жил и учился в Маррионе. Все знали, что Аллена назвали в честь моего папы. Наши отцы по-настоящему дружили. Ну а мы приятельствовали, хотя проводили вместе мало времени. Аллен был тощий, волосы носил достаточно длинные, чтобы прятать за ними глаза, и всегда вроде как стеснялся чего-то.

– Здрасьте, дядя Аллен, – сказал он и аккуратно притворил дверь. Медленно и методично. – Привет, Лита.

Я Ипполита, но тогда настаивала на Лите.

– Аллен присоединился к нам по моей просьбе, – негромко пояснил отец и обратился к Аллену: – Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Палеонтологом.

– Завидное постоянство! В прошлый раз я это уже слышал.

Аллен кивнул. Придвинул тяжелое кресло. И спросил:

– Как там Нью-Йорк?

Он уселся, выпрямив спину, и церемонно сложил руки на коленях, словно плохо понимал, куда их девать.

Мы поговорили о родне, о знакомых. Потом отец сказал:

– Хочу попросить вас обоих об одолжении.

– Легко, – согласился Аллен.

Я кивнула. Но испугалась. И внезапно увидела: отца что-то гложет. Он помрачнел, и глаза у него сделались печальные. Это смущало.

– Помните, в мой предыдущий приезд вы признались, что не прочь поучаствовать… в решении проблем человечества?

– Конечно, – подтвердила я, розовея. Это наше заявление наверняка прозвучало ужасно по-детски… Кто же не хочет изменить мир к лучшему? Само собой разумеется, что всякий строит свою жизнь, исходя из этих соображений. Ведь так?

– Кажется, мы – родители Аллена, я и мама Литы – придумали, чем вы оба могли бы помочь. Но от вас потребуются две вещи. Придется налечь на геологию. Мы нашли частного преподавателя, великолепного специалиста. Он готов приезжать сюда несколько раз в неделю и заниматься с вами. И еще вы должны будете всем говорить, что изучаете геологию по собственному желанию. И нанять преподавателя – ваша идея.

Мы долго молчали. Трещал огонь. Я покосилась на Аллена, но тот не отрываясь глядел в пламя. По обыкновению серьезный.

– Зачем, пап? – наконец шепнула я. – Как-то странно…

Отец, похоже, огорчился не на шутку. Я потрясенно заметила, что он, пожалуй, вот-вот расплачется.

– Долго объяснять. Но я объясню, даю слово! А сейчас могу только сказать, что успехи в геологии откроют перед вами возможность совершить нечто выдающееся… и тем самым действительно ускорить события, которые изменят жизнь к лучшему. Тем не менее я бы предпочел, чтобы для начала вы просто попробовали. Если не понравится, не пойдет, можно будет отменить уроки. Что скажете?

Громко выстрелило пламя. Аллен кивнул.

– Конечно. Но… мне это не составит труда. Палеонтология, геология… невелика разница. Многие светила палеонтологии были геологами. – Он взглянул в мою сторону. Вывод напрашивался: решение зависит от меня.

– Как-то странно, – повторила я. Но я доверяла отцу. Он никогда не лгал мне. Ни разу не сказал ни одного опрометчивого слова. – Ладно, попробую. Геология? Занятно.

* * *

– Геология скучна. Нагромождение нудных фактов, сухих и жестких, – сказал американец. – Под стать камням. И все же объясните-ка: что общего у Ирака, Саудовской Аравии, Индонезии, Северного полюса, Северного моря, Мексиканского залива, Нигерии, канадских битумных песков и Техаса?

Он ткнул меня холодным железным прутом. Я не ожидала этого, я понятия не имела, что он принес с собой прут, и, невольно охнув от удивления, отпрянула. Руки прошила боль.

– Что объединяет названные регионы? – повторил он.

– Ускоренная биодеградация нефти. Это азы геологии.

– Да. И подозрительно любопытное обстоятельство… Почему же там идет ускоренная биодеградация?

– Распространились новые штаммы «водородниц»… водородообразующих бактерий. Они быстро разлагают нефть.

– Я спрашиваю не об этом. – Он снова ткнул меня прутом.

Я в бешенстве скрипнула зубами. Захотелось вдруг крикнуть, что отец убьет его, что дядя Дэвид сломает ему шею, что папа перевернет вверх дном целый свет, но отыщет меня, и уж тогда мы выведем их шайку на чистую воду.

– Я спрашиваю не об этом, – повторил американец. – Я спрашиваю: почему? Почему там – везде и практически одновременно?

– Неизвестно.

Тогда он ударил. Сильно, по бедру. Хлесткая оттяжка прута вызвала жгучую боль в ногах.

– Никто не знает! – взвизгнула я. – Наверное, нефтяные поля связаны!

– Возможно, возможно. – Холодный до дрожи прут уперся мне в ребра. – Но питающиеся нефтью микробы не могли расселиться столь стремительно. По всему земному шару, почти одновременно? Объясните-ка. Ну!