Текст книги "В небе фронтовом (Сборник воспоминаний советских летчиц - участниц Великой Отечественной войны)"

Автор книги: Автор Неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Пока шел этот неравный бой двух почти безоружных самолетов с зенитчиками, появились и другие наши экипажи. Все поспешили на помощь товарищам. Таня Макарова со штурманом Верой Белик, видя, что самолет Распоповой находится под сильным обстрелом, намертво схваченный лучами прожекторов, попытались бомбами подавить огонь зенитных батарей. Но вдруг самолет резко начал снижаться и планировать в сторону своей территории. Понять, что произошло с машиной, было невозможно: то ли она подбита, то ли летчица ранена. Вновь подходившие экипажи один за другим продолжали бить по зенитным точкам, по прожекторам, по скоплению живой силы и техники противника. Отбомбившись, экипажи вернулись на аэродром. Первый вопрос: что случилось с Распоповой, вернулся ли самолет?

Самолета не было...

О том, что случилось с Ниной Распоповой и Ларисой Радчиковой, мы узнали уже значительно позже.

При обстреле был пробит бензобак, мотор заглох. Обеих ранило осколками снарядов. Тяжело раненная, Нина приказала штурману приготовить оружие и направила самолет прямо в Терек. Девушки знали, что им лучше утонуть, чем попасть живыми к фашистам. Истекая кровью, Нина собрала последние силы и резко развернула уже падающий самолет: кроме повреждения мотора, были разбиты и рули управления. Ей помог случайный восходящий воздушный поток, подхвативший машину. Неожиданно с перебоями заработал мотор, через две минуты он окончательно умолк. Но и это дало возможность самолету протянуть еще несколько километров вперед.

Нина чутьем определяет высоту и планирует все ниже и ниже. Вот машина, коснувшись земли, застывает на месте. Кругом тихо. Но вдруг на мгновение вспыхивает луч прожектора, открывается стрельба с двух сторон – экипаж приземлился на нейтральной полосе. Наши бойцы видели, как немцы обстреливали самолет, его резкое снижение, и делают все, чтобы спасти летчиков.

Девушки выбрались из самолета, забрали планшеты и поползли к своим окопам. Жаль было только оставлять машину, на которой они совершили уже около ста боевых вылетов. Но даже поджечь ее они не смогли – вытек весь бензин. С перебитыми ногами с трудом добралась, наконец, они до своих окопов. Первая их просьба – спасти самолет или, если это невозможно, уничтожить.

В медсанбате девушек оперировали и хотели отправить в тыловой госпиталь, но обе наотрез отказались и попросили доставить их в свой полк. Помню, как обрадовались мы их появлению. Нину и Ларису подняли из санитарной машины на руки и бережно пронесли в общежитие. Здесь они и рассказали нам о всех своих приключениях...

Скоро они подлечились и снова вернулись в строй.

Галина Беспалова, штурман звена.

Наперекор стихиям

Лето 1943 года. Шли бои на "Голубой линии". До сих пор сжимается сердце, когда вспоминаешь о погибших там Ире Кашириной, Лене Селиковой, Ане Высоцкой и других боевых подругах.

Летала я тогда с Лелей Санфировой. В одну из ночей, пройдя линию фронта, мы уже подходили к своей цели, как вдруг по небу лихорадочно забегали лучи прожектора.

– Ударим? – крикнула я Леле.

– Давай! – согласилась она.

Хорошо прицелившись, сбрасываю бомбы. Один прожектор гаснет.

– Есть! Ура!..

Леля сбавила обороты мотора, чтобы нас не было слышно. Но щупальцы прожекторов жадно потянулись к нам, и мы оказались в большом слепящем пучке света. Наступила напряженная, неприятная тишина. Столько света – и ни одного выстрела. В чем дело? Мы метались во все стороны, но выйти из цепких лап прожекторов было невозможно. И вдруг оглушительный удар, самолет вздрогнул; целая трасса снарядов прошила правую плоскость. Выше нас промелькнул истребитель с черной свастикой на хвосте.

Так вот в чем дело! Вот почему была такая зловещая тишина.

Леля крикнула:

– Смотри, Галя, сейчас будет делать следующий заход: он же видит, что не сбил! Попробуем выскочить из прожекторов.

Но истребитель, видимо, попал в свои же лучи, его ослепило, и удар получился не точный, несмотря на то, что дистанция была минимальной.

Воспользовавшись этим, мы вошли в пикирование и, набирая скорость, стали уходить. Противник, очевидно, решил, что самолет подбит. Прожекторы долго провожали нас в затяжном; пике, а когда высота стала небольшой, начали гаснуть один за другим. Вышли из пикирования мы на высоте 200 метров и пройдя линию фронта, пошли на свой аэродром, в Ивановскую.

Еще во время обстрела в моторе начались выхлопы и какой-то странный стук. Мы очень испугались, но потом выяснили, что это открылась левая "щечка" капота и все время угрожающе хлопала. Мотор же работал безотказно.

Атака не повторилась, но нам все время казалось, что истребитель где-то тут, рядом, и мы очень боялись привести его на свой аэродром. Когда приземлились, то увидели в самолете много пробоин, особенно была повреждена правая плоскость, перебит лонжерон. Не успели мы сесть, к нам уже бежали девушки. Первой подбежала Гашева.

– Живы? – был первый ее вопрос. – А мы-то переживали! "Неужели, думаем, – вам не удастся выпутаться и уйти от проклятого фашиста!"

Но все обошлось благополучно, если не считать повреждений в самолете, чем особенно была огорчена техник Тоня Вахромеева.

* * *

...Шли бои под Новороссийском. Как всегда, работали с большим напряжением. Как нигде, здесь было особенно опасно и трудно летать – кругом горы и море. Мощные потоки воздуха, вырываясь из ущелий, с огромной силой бросают наш легкий "По-2" на сотни метров вверх и вниз, беспощадно треплют его. Огромных усилий стоило удержать ручку управления.

Однажды я и Магуба Сыртланова (в полку ее все звали Мартой) вылетели на боевое задание. Целью был перевал Волчьи Ворота северо-западнее Новороссийска. Мы же базировались южнее Новороссийска, на берегу моря. Маршрут лежал над морем. В восьми-десяти километрах от берега вдруг самолет начал быстро терять высоту. Не успели опомниться, как вместо 1200 метров стало 300, 200, 100 метров!

– Марта, это нисходящий поток! – крикнула я.

Огромные черные волны плыли под самолетом. И казалось, не было никакой силы, которая могла бы противостоять неумолимой стихии.

Спасательные куртки мы надевали очень редко; они мешали работать и лежали обычно на дне кабины. Так было и на этот раз. Инстинктивно я опустила руку, потрогала куртку. Вода приближалась с каждой секундой. Выступил холодный пот. Охватило бешенство от полной беспомощности, что ничего не можешь предпринять ради своего спасения.

– Марточка, дорогая, – прошу я подругу, – разверни самолет по направлению к берегу, хоть еще раз взглянуть на землю.

Какой она казалась сейчас дорогой и недосягаемой, эта земля, эти берега, эти темные силуэты гор!..

Ни слова не говоря, Марта осторожно развернула самолет носом к берегу. Еще несколько мгновений, все так же теряя высоту, неслись мы к воде и... вдруг стрелка высотомера с быстротой молнии стала отсчитывать 500, 800, 1 000, 1 200 метров!

О, спасение! Оказывается, совсем рядом был уже восходящий поток. Быстро набрав высоту, мы пошли прежним курсом. Удачно отбомбились и, все время маневрируя, вышли из зоны огня и вернулись на свой аэродром.

* * *

...Март 1945 года. Полк наш стоял в местечке Тухоля. Работа была напряженная, а погода, как назло, стояла отвратительная. Однажды ночью весь полк был поднят в воздух. Мы с Юшиной Раей тоже взлетели и легли на курс. Шел снег. Вдали виднелось огромное зарево пожара. Это горели Данциг и Гдыня.

Отбомбившись, развернулись в обратный путь. Снег стал еще гуще, шел сплошной стеной. Включили АНО{3}. Не было видно ничего, всюду снег, снег и снег... Никаких видимых ориентиров. Шли только по компасу и по расчету времени. Рая начала уставать. Я старалась подбодрить ее: "По времени скоро должен быть аэродром". Но, увы, время шло, а аэродрома все не было...

Решили идти восточным курсом до Вислы, а там, возможно, пристроимся на какой-нибудь запасной аэродром. Трудно что-либо разглядеть в таком снегопаде, да еще ночью! Вислу найти не удалось. Неожиданно впереди мелькнул маяк. Это аэродром одного из соседних полков. Но, к великому огорчению, посадить они нас не смогли. Ракеты, которые они посылали нам с аэродрома, казались мутным пятном в молоке, и определить по ним расстояние до земли было трудно. А потом маяк совсем погас, перестали давать ракеты, и мы опять потеряли все. Опять кругом лишь один снег. Горючего оставалось все меньше и меньше.

Нужно было принимать какое-то решение. Выбрать подходящую площадку не было времени, поэтому пришлось садиться гам, где только просматривалась земля.

Несколько раз пытались мы зайти на посадку, но, подсветив себе ракетой, обязательно обнаруживали впереди какое-нибудь препятствие.

Наконец мелькнул лесок, показалось несколько домиков, я рядом ровная небольшая полоска земли. Раздумывать нечего. Решаем садиться, хотя ясно представляем грозившую нам опасность: ведь где-то здесь находилась немецкая группировка войск, и, может быть, нас отнесло туда. Ориентировку мы давно потеряли, и что это за местность, кто здесь – неизвестно. Для подсвета расходую последнюю ракету, и Рая идет на посадку. Когда самолет остановился, прямо перед нами торчал телеграфный столб, а вверху целая сеть проводов.

Видимо, как говорят в народе, мы родились в рубашке. Стали прислушиваться – слух и нервы напряжены до предела. Мотор не выключаем: в случае опасности нужно взлететь, пусть даже горючего совсем мало. Но прошло много времени, никто не появился. Выключили мотор и стали ждать рассвета. Потом выяснилось, что дня два назад отсюда ушли немцы, а наших еще не было, селение пустовало.

К утру непогода утихла.

По карте мы восстановили ориентировку и вскоре были на своем аэродроме. А ночью – снова в бой!

Наталья Меклин, Герой Советского Союза, летчик.

Однажды ночью...

Маленькая Маринка хватает меня ручонками за волосы и, довольная, смешно морщит курносый носик. Мы с ней знакомы ровно год – с тех пор, как она появилась на свет.

Маринка похожа на маму: у нее такие же, как у Руфы, зеленоватые глаза с золотистыми искорками, такие же, только по-детски припухлые, губы, такой же подбородок.

– Она похожа на тебя, – говорю я Руфе, – твоя Марина Михайловна.

Когда я произношу это имя, я невольно вспоминаю Раскову. Наверное, в честь ее назвала так Руфа свою дочь. Но спрашивать об этом не хочется. Зачем? Мы все любили эту чудесную, обаятельную женщину, нашего первого командира. О ней остались у нас самые светлые воспоминания. Мы редко и мало говорим о Расковой. Так бывает, когда хочешь навсегда сохранить в памяти дорогой образ таким, каким он остался в твоем представление – от слов он может потускнеть, поблекнуть...

– Похожа? Ну, это полбеды... – улыбается Руфа и вдруг, вспомнив о чем-то, умолкает.

Я знаю, чего она не досказала: "Только бы не пришлось ей, Маринке, испытать войну. Ни ей, ни Вовке..."

То, что в 1941 году еще совсем девчонками мы ушли на фронт, никому из нас не казалось удивительным ни тогда, ни сейчас, спустя двадцать лет. Наоборот, это было естественно: тысячи девушек шли защищать Родину. Но дети... Нет, наши дети пусть не знают войны! Она не должна повториться!

И все же, когда я прихожу к Руфе, мы часто вспоминаем годы войны. Может быть, потому, что на фронте прошли наши лучшие молодые годы. Вспоминается разное, большей частью хорошее, приятное, часто смешное. О трудном и тяжелом мы почти не говорим – это осталось у нас еще с военных лет, когда тревоги и опасности были частью нашей повседневной жизни.

Но сегодня я прошу Руфу подробнее рассказать мне о том вылете, когда ей удалось чудом спастись, выпрыгнуть с парашютом из горящего самолета.

Руфа укладывает Маринку спать, и мы с ней удобно устраиваемся на диване. Она заметно волнуется – я вижу это по ее лицу, по легкому вздрагиванию руки, потянувшейся за папиросой... Рассказать – значит частично вновь пережить. А это нелегко...

Вот что она рассказала мне...

"После всего происшедшего я как-то перестала ощущать жизнь. Ни на что не реагировала не могла ни есть, ни спать. Меня отправили в санаторий. У меня была "психотравма", как говорили врачи. Все дни я проводила у камина, глядя на огонь, не говоря ни слова. Уставившись в одну точку, я смотрела на языки пламени, трепетавшие на поленьях. Огонь то ярко вспыхивал, то медленно угасал, чтобы снова разгореться. И мне казалось, что я опять сижу в самолете, а пламя жадно лижет крыло, приближаясь к кабине..

Все, что случилось в ту ночь, никак не могло улечься в голове и стать прошлым. То мне казалось все тяжелым сном, го я вновь остро переживала отдельные моменты случившегося. И вот однажды, когда я, как обычно, сидела, тупо уставившись на огонь, обрывки воспоминаний как-то сами собой соединились в одно связное целое, и мне стало легче. Вечером я уснула и впервые за все это время проспала до утра. Через десять дней я снова вернулась в полк.

В ту памятную ночь 13 декабря 1944 года мы с Лелей Санфировой, уже сделав два вылета, летели в третий. Это был мой 813-й боевой вылет. Бомбили мы тогда железнодорожную станцию Насельск, севернее Варшавы. Прицелившись, я сбросила бомбы. Снизу нас обстреляли. Развернувшись, Леля взяла курс домой. Далеко впереди поблескивала лента реки Нарев. Линия фронта была уже близко, когда я вдруг увидела, что загорелось правое крыло. Сначала я не поверила своим глазам и не могла понять почему. Ведь мы, кажется, благополучно вышли из обстрела. Несколько секунд Леля и я летели молча. Неприятно засосало под ложечкой. Вот так же тогда, на Кубани, полтора года назад, когда перестал работать мотор, мы с Лелей летели, теряя высоту, и знали, что не долетим до своих, сядем у противника. Неужели опять?.. Не хотелось верить. Но это не было сном. Огонь быстро расползался в стороны, приближаясь к кабине. Леля тянула время: хотела подлететь ближе к линии фронта. Но вот больше медлить нельзя, и я слышу Лелин голос:

– Руфа, быстрей вылезай! Прыгай!..

Инстинктивно ощупав парашют, я машинально начала выбираться из кабины. Все еще не верилось, что придется прыгать Обеими ногами встала на крыло – в лицо пахнуло горячей волной, обдало жаром. Успела лишь заметить, что Леля тоже вылезает, и меня сдуло струей воздуха. А может быть, я сама соскользнула в темноту ночи, не знаю. Падая, дернула за кольцо. Парашют почему-то не раскрылся, и я камнем понеслась в черную пропасть. Ужас охватил меня. Собрав последние силы, я еще раз рванула трос. Меня сильно тряхнуло, и надо мной раскрылся белый купол. Приземлилась благополучно. В темноте ничего не было видно. Отстегнув лямки, я высвободилась из парашюта и, отбежав в сторону, поползла. На земле стоял сильный грохот – казалось, стреляли сразу со всех сторон. Где-то близко раздавались взрывы, что-то ухало, свистело. Я нашла воронку от снаряда и спряталась в ней.

Первое, что я увидела, был наш пылавший в небе "По-2". Он беспорядочно падал, разваливаясь на части. Мне он казался тогда живым существом, боевым товарищем, принявшим смерть без крика, без стонов, как и подобает настоящему воину. Несмотря на холод, мне было жарко, лицо горело, мысли путались. "Где я? Куда идти? А Леля? Где она? Что с ней?" В висках стучало. Почему-то назойливо лез в голову один и тот же веселый мотив из "Севильского цирюльника". Нужно было успокоиться, сосредоточиться на главном. Я прислонилась к краю воронки, стараясь ни о чем не думать. Неприятный холодок пробежал по телу. Мысли, наскакивавшие перед этим одна на другую, пришли в порядок. Прежде всего – определить, где восток. Но как? Звезды не просматривались, небо было закрыто облаками. Значит, по приводным прожекторам. Их было несколько, и все они работали по-разному. Сосредоточившись, я вспомнила, где каждый из них стоит и как работает. Начала считать повороты и качания лучей. Определившись, поползла на восток.

Мысль о Леле не покидала меня. Что с ней? Может быть, она ушиблась, сломала ногу и лежит одна, беспомощная? А может, ее схватили немцы? Я вспомнила случай на Кубани. Тогда мы ползли вместе. Вместе... как хорошо!..

Вдруг рука моя наткнулась на что-то холодное, металлическое. Предмет имел цилиндрическую форму. Я осторожно ощупала его и догадалась: "Мина!" Что же делать? Здесь минное поле. Я огляделась кругом, но ничего не увидела на -земле. Только сзади на небольшой горке, где я приземлилась, белел мой парашют.

Нужно ползти, ничего другого не придумаешь. Ползти, пока темно. И я снова двинулась в путь, шаря перед собой рукой, а потом палкой, как будто это могло спасти от внезапного взрыва. Вдруг передо мной возникла стена из колючей проволоки. Я попыталась подлезть под нее. И когда случайно посмотрела влево, то совсем близко при свете ракеты увидела небольшую группу людей – человека три-четыре. Они быстро шли, пригнувшись к земле, по направлению к белевшему в темноте парашюту. Я замерла на месте: "Свои или немцы?" Когда они прошли, я снова сделала попытку пробраться через проволоку. Долго возилась, исцарапала руки и лицо, порвала комбинезон. Наконец мне удалось преодолеть ее. Через некоторое время мне показалось, что впереди разговаривают. Подползла поближе, прислушалась. И вдруг совершенно отчетливо услышала русскую речь. "Свои!" Я встала и" громко крикнула: "Послушайте!" В ответ закричали: "Давай сюда, родная!" И сразу же другой голос: "Стой, осторожно! Тут мины!" Но я была уже в траншее.

Только тут я почувствовала, что устала. Ноги замерзли – унты были потеряны. На одной ноге остался меховой носок, другого не было. Его потом нашли и передали мне солдаты, ходившие к парашюту искать меня. По небольшому размеру носка они догадались, что на горевшем самолете летели девушки. Им, конечно, известно было, что на их участке фронта находится женский полк. В траншее меня окружили бойцы, дали горячего чаю, кто-то снял с себя сапоги и предложил их мне. Потом меня повели на КП. Мы долго шли по извилистой траншее, наконец пришли в блиндаж. Меня расспрашивали, я отвечала. Качали головой – чуть бы раньше прыгнуть, и снесло бы прямо к немцам. Ширина нейтральной полосы, на которую я опустилась, была не больше 300 метров. Они все видели: как загорелся самолет, как падал. Мне хотелось спросить о Леле, но я не могла решиться. "Почему они ничего не говорят о ней?" И, словно угадав мои мысли, кто-то произнес:

– А подружке вашей не повезло – подорвалась на минах.

Это сказано было таким равнодушным, привычным ко всему голосом, что я не сразу поняла. А когда смысл этих слов дошел до моего сознания, внутри у меня как будто что-то оборвалось...

Я автоматически продолжала разговаривать, слушала, что мне говорили, произносила какие-то слова... Но все окружающее перестало для меня существовать, все, кроме Лели. "Подорвалась... Леля подорвалась..."

– Она тоже шла через минное поле. Но там были мины противопехотные. А вы наткнулись на противотанковые, потому и прошли.

"Да, да... Я прошла... А вот Леля..."

Я ни о чем больше не могла думать. Меня куда-то повезли на машине, привели в землянку. Передо мной оказался генерал, о чем-то расспрашивал. Я что-то односложно отвечала ему, ничего не понимая, не переживая, как каменная. Генерал протянул мне стакан: "Пей!" Это был спирт. Покачав головой, я отказалась: "Не хочу". Тогда он решительно приказал: "Пей, тебе говорят!.." Я выпила его, как воду, но ничего не почувствовала. Пришла медсестра, дала мне снотворное, но я не уснула. На рассвете Лелю должны были вынести с минного поля. Уставившись стеклянными глазами куда-то в угол, я сидела и ждала. И опять в ушах звучал все тот же веселый мотив. Он преследовал меня упорно, навязчиво...

Часто приходила медсестра, что-то говорила мне. В моей памяти оставалось только то, что касалось Лели. Утром ее будут искать. Пошлют лучшего минера старшину Ткаченко и еще двух человек. Они принесут Лелю. А может быть, она жива?

Наступило утро. Лелю нашли, принесли. Я вышла из землянки посмотреть на нее. Она лежала на двуколке. Казалось, она спит, склонив голову на плечо. Я видела только лицо, все остальное было закрыто брезентом. Передо мной лежала Леля. Она была мертва. Ей оторвало ногу и вырвало правый бок. Все это я уже знала. Но ничто не шевельнулось во мне. Я равнодушно смотрела на нее, как будто это была не она, а груда камней.

Потом приехали девушки из полка. Меня обнимали, утешали. Я что-то говорила им. Сели в машину, я сняла сапоги – передать солдату. Кто-то укутал мне ноги. Когда я подъехала к дому, где мы жили, я сразу встрепенулась, заспешила и, выпрыгнув из машины, босиком побежала в свою комнату. Мне казалось, что Леля там, настоящая, живая...

Помню, как я лежала с открытыми глазами на койке и никак не могла уснуть. Приходили девушки, командир полка. Возле меня дежурили, давали мне какие-то порошки. Я послушно принимала их, но сон все равно не приходил.

Лелю решили похоронить в Гродно. Узнав, что ее увозят, я ночью пошла с ней попрощаться. Девушки-часовые пропустили меня в клуб, где она лежала. Я подошла к гробу... И дальше ничего не помню. Очнулась опять у себя в комнате. Потом меня отправили самолетом в санаторий.

Вернувшись в полк, я первое время очень боялась – вдруг мне страшно будет летать? Ведь бывает так... Но все обошлось, и я снова летала, как и прежде. Только летчику меня был другой..."

* * *

Руфа кончила. Она сидела грустная, опустив голову. Мы помолчали. Я начала собираться домой, чувствуя себя как-то неловко. Расстроила хорошего человека – и может быть, напрасно: выйдет ли у меня рассказ? Пожалуй, в конце нужно добавить, что через два месяца после гибели Лели в полк пришло известие о присвоении звания Героя Советского Союза девяти девушкам, летчикам и штурманам, в том числе Леле Санфировой и Руфе Гашевой.

Зашевелилась в кроватке Маринка, пробормотала что-то во сне, сладко зачмокала губами и затихла. Вовка в соседней комнате кончил делать уроки и заглянул в дверь:

– Мам, я в магазин. Чего купить?

Руфа подняла голову, лицо ее посветлело. Она посмотрела на мирно спавшую Маринку, на Вовку и улыбнулась виноватой и в то же время счастливой улыбкой.

Лариса Розанова, Герой Советского Союза, штурман полка.

На Кубани

Это было ранней весной 1943 года. Стояла непролазная грязь. Все дороги развезло. Ни одна машина не могла тронуться с места. На фронте наступило затишье. Ни танки, ни артиллерия, ни авиация как с нашей стороны, так и со стороны противника не действовали.

На полевом аэродроме у станции Джерелиевская – огромные лужи. Самолеты укрыты и стоят около домов местных жителей. Только к ночи, когда морозец немного скует землю, самолеты выруливают на аэродром. Для работы нужны бензин и масло. Подвезти не на чем – все автомашины стоят. Кроме того, кончались продукты. Положение, прямо сказать, тяжелое. Даже настроение стало портиться.

Вызывает нас командир полка и дает задание вылететь в Кропоткино, получить муку, сахар, соль и крупу, бомбы и бензин и все это привезти на свой аэродром.

С января я была назначена командиром звена и летала теперь не штурманом, а летчиком. Проверив готовность своего звена, я вылетела вслед за другими экипажами. Мне пришлось возить бензин. На крыло у самой кабины подвязывали по три канистры, каждая по двадцать килограммов, в заднюю кабину устанавливали еще четыре. За день каждый из нас делал по три рейса. А с наступлением темноты мы были готовы к боевым полетам.

Вылетели мы как-то со штурманом Верой Белик на бомбежку станицы Славянской. В полете часто летчик передавал управление штурману, так как каждый штурман хотел научиться управлять самолетом, да это было и необходимо, например в случае ранения летчика. И как-то повелось, что полет до цели ведет летчик, а обратно – штурман. Да это и понятно, ведь иногда приходилось за ночь делать по восемь-десять и даже двенадцать вылетов! При таком напряжении летчики переутомлялись и, случалось, что просто засыпали в воздухе. И поэтому радовались, когда штурманы научились водить самолеты: можно по очереди поспать. Были случаи, когда засыпали одновременно и летчик и штурман. Очнешься, бывало, и понять не можешь, где ты и что с тобой.

Так случилось и с нами в эту ночь. Едва мы взлетели, как я почувствовала, что меня после дневной напряженной работы сильно клонит в сон. Вера Белик была опытным штурманом и летчиком, ей вполне можно было доверить управление.

– Вера, поведешь? – спросила я. – А я подремлю немножко. Разбудишь, когда будем подходить.

Вера согласилась. Я тут же заснула и, как мне показалось, вздремнула всего одну минутку. Вдруг слышу:

– Лора, проснись, подходим!

Я протерла глаза, взяла управление и никак не могу понять, где я.

– Где мы?

– Славянская перед нами. Подходим!

Смотрю – и ничего не вижу. Ночь темная, облачная, на небе ни одной звездочки, видимость очень плохая. Включились прожекторы. Яркий луч сразу ослепил меня. И я, вместо того чтобы сейчас же перевести взгляд на приборы, продолжаю смотреть по сторонам и на землю. Кругом огненные шары – это рвутся снаряды, и я от неожиданности, спросонья растерялась. Совершенно машинально отжала штурвал и стала пикировать, а затем вошла в глубокую спираль. Все еще не глядя на приборы, я таращилась куда-то на землю и вдруг увидела, как снизу, из-под правой плоскости, прямо на меня направляется зажженная фара. Решила, что это ночной истребитель. Переложила самолет в левый разворот и вижу: слева сверху летит второй истребитель. Тут я не выдержала:

– Вера, беда, истребители, видишь?

– Где истребители? Тебе померещилось! Да проснись же ты, наконец! Ты спишь, что ли? Посмотри, скорость сто восемьдесят километров!

Я все еще ничего не могла понять.

– Скорость, скорость, Лорка! – яростно закричала Вера.

Наконец я опомнилась. На приборах ничего не вижу. В глазах круги, бабочки и никаких цифр. До боли сжимаю веки, тру их рукой. Открою – и снова ничего не вижу. А Вера все кричит:

– Скорость, скорость! Держи самолет!

Вдруг я почувствовала, что Вера взялась за управление. Постепенно начинаю различать приборы. В ушах свист, высота уже 500 метров. Значит, мы падаем уже тысячу метров. Не мигая, впиваюсь в приборы и начинаю выравнивать машину. Только на высоте 200 метров мне удалось, наконец, выйти в горизонтальный полет.

Вера давно уже сбросила бомбы. Вражеские зенитчики, наблюдая наше беспорядочное падение, очевидно, решили, что мы сбиты, ослабили огонь. Но когда они увидели, что самолет выровнялся, снова обрушили на нас шквал огня... Затем наступила кромешная тьма и еще более страшная тишина. Я перестала даже слышать работу мотора. Винт вращается, а гула не слышно. Руки и ноги дрожат, зубы выстукивают какую-то противную дробь, не чувствую ни педалей, ни ручки. Вдруг слышу ласковый голос Веры:

– Лорочка, ты жива? Не ранена?

Этот голос как бы отрезвил меня. Я сразу успокоилась, дрожь пропала.

– Я жива, Вера. А ты как? Напугала я тебя, да? Я ведь прожекторы приняла за фары истребителя. Чуть не натворила беды...

– Мы еще хорошо отделались – видно, в сорочке родились, – а то сейчас бы попали к фрицам на ужин. Небось они уже ждали нас... – И голос Веры дрогнул.

– Ничего, Вера, мы еще им покажем, где раки зимуют!.. Но летать в ту ночь нам больше не пришлось: самолет требовал ремонта – очень много было в нем пробоин.

* * *

В трудных метеорологических условиях начались бои за освобождение Тамани.

Наш аэродром – узкая полоска морского берега; куда ни глянешь – всюду вода: с севера – Азовское море, с востока – Темрюкский залив, с юга Ахтанизовский лиман и с запада – Таманский залив. Бывало, летишь и не можешь попять, то ли это туман, то ли вода. У нас даже родилась такая поговорка: "Это, братцы, не туман – это море да лиман".

Я хорошо помню свой 500-й вылет – юбилейная дата запоминается крепко! Мы вылетели с Лелей Радчиковой. Подлетая к Таманскому заливу, мы попали в сплошное месиво тумана. Как же быть? Юбилейный вылет – и вдруг с невыполненным заданием? Нет, это не годится! Решаем идти дальше – может, цель открыта. И действительно, через несколько минут напряженного полета мы увидели среди сплошных туманов как на ладони город Тамань. Дальше были видны большие пожары, в самом городе тоже несколько пожаров. Значит, дневные бомбардировщики поработали хорошо. Молодцы ребята!

Легли на боевой курс, целясь на западную окраину города. Там, по данным разведки, скопилось много танков и автомашин противника. Но стоило нам появиться над городом, как заработали зенитки. Заградительный огонь был так плотен, что трудно было надеяться на прорыв. Пришлось вернуться, чтобы зайти с другой стороны, с запада. Но там зенитки били еще сильнее. Хорошо еще, что прожекторов нет. Опять пришлось повернуть от города.

Что делать? Как подойти к цели? Нужно перехитрить врага. Выключаю мотор и планирую бесшумно. Цель под нами. Штурман сбрасывает бомбы. Уходим под оглушительные разрывы зенитных снарядов, рвущихся совсем рядом огненными шарами. Но под крылом уже разгорается пожар. В огне сверкают молниями вспышки. Не иначе, как попали в склад с боеприпасами. Так рвутся только снаряды. Яркие магниевые вспышки мелькают все чаще, почти непрерывно. Пламя пожара становится все ярче и ярче. Да, 500-й вылет удачен!

Как кошмарный сон, встает в памяти страшная ночь 31 июля 1943 года.

Мы с Надей Студилиной вылетели на бомбежку станицы Крымской. Раньше нас вылетели три экипажа, мы поднялись четвертыми. Над рекой Кубанью, примерно на полпути, мы увидели: над целью зажглись прожекторы. Зенитки почему-то молчали. Что бы это значило?..

Не успели мы разгадать маневр врага, как самолет, находившийся в лучах прожекторов, загорелся. В чем дело? Почему он загорелся? Обстрела не было, а самолет горит. И кто попал в беду? Кто вылетел сегодня первым?

Горящий самолет медленно падал. Из него вылетали разноцветные ракеты значит, загорелись уже кабины. И тут я вспоминаю, кто это. На наших глазах гибли Женя Крутова и Лена Саликова. Первыми сегодня поднялись они. Но мы ничем не можем помочь им. Не успели они еще упасть, как снова заработали прожекторы. И снова молчат зенитки. Удивляясь этой необычайной картине, мы с Надей неотрывно смотрим на происходящее.

Вдруг совсем рядом со светлой точкой – самолетом, чуть выше скрещивания лучей, вспыхнула красная ракета, и вслед за ней несколько вспышек выстрелов.

– Обстрел с воздуха! – разом закричали мы с Надей. Значит, в воздухе истребитель противника! Так вот почему без зенитного огня загорелся самолет Жени Крутовой – он сбит истребителем.

Мы подошли уже совсем близко – всего километров пятнадцать осталось до цели и лишь несколько километров до линии фронта. И тут мы увидели второй пылающий самолет, который медленно, освещенный прожекторами, падал немного севернее первого. Вели его Аня Высоцкая и Галя Докутович. Это гибнут они! Прощайте, дорогие подруги!..