Текст книги "В небе фронтовом (Сборник воспоминаний советских летчиц - участниц Великой Отечественной войны)"

Автор книги: Автор Неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Беззаботные школьные годы проходят быстро. Настоящая моя трудовая жизнь начинается по окончании ФЗУ на металлургическом заводе, в прокатном цехе. Там меня приняли в комсомол. Захватывающими, интересными делами наполнилась жизнь: горячие споры на комсомольских собраниях, производственные рекорды и общее стремление учиться, осваивать новые профессии.

В 1935 году по путевке комсомола я поехала учиться в планерную школу. Первые короткие подлеты на учебном планере "УС-3" доставляли нам, учлетам, огромную радость. Постепенно полеты усложнялись: мы отрабатывали развороты, парили над горами, совершали дальние, по нескольку часов, полеты. Затем учеба в летной школе аэроклуба и в Херсонской школе инструкторов-летчиков.

По окончании меня направили в Магнитогорский аэроклуб инструктором. К началу Великой Отечественной войны около пятидесяти молодых пилотов, моих учеников, получили "путевку в небо".

Приказ отправиться в распоряжение Расковой застал меня в Саранской военной школе, где я работала инструктором. Мечта моя сбылась: я зачислена в истребительный полк. Снова упорная учеба – и, наконец, первое боевое дежурство по охране военного объекта.

...Как-то неожиданно взвилась в небо с КП зеленая ракета – сигнал вылета, – и мы парой взлетаем на перехват фашистского разведчика. Настигаем его в 150 километрах от Саратова и с ходу атакуем. Нажимаю на гашетки пулеметы молчат! Еще одна попытка открыть огонь так же безрезультатна. Со злости стискиваю зубы и решаю идти на таран. После нескольких попыток захожу в хвост. Еще мгновение – и мой винт врежется в самолет противника. Но по вырвавшемуся дыму видно, что фашист дает форсаж моторам, мой самолет, попав в воздушную струю, переворачивается и беспорядочно падает. Враг уходит безнаказанно.

Расстроенная до слез, вернулась я на аэродром. Ух, как я была зла на себя! Так глупо упустила противника! А все из-за того, что перед вылетом не проверила исправность боевого оружия и не сумела правильно зайти на таран! Даже не успокаивает то, что противник ушел, не выполнив задания.

Многое передумала я в ту ночь. Одним энтузиазмом не победить опытного и коварного врага, нужно еще многому учиться.

...В конце 1942 года нам было поручено сопровождать к линии фронта самолеты, которые доставляли кровь для раненых Трудные это были полеты. Пользовались самой нелетной погодой, чтобы избежать встречи с фашистскими истребителями.

В один из таких вылетов мы потеряли командира эскадрильи Женю Прохорову. Я очень тяжело переживала гибель Жени. Пилот-рекордсмен Центрального аэроклуба до войны, она в полку пользовалась большим авторитетом.

Помню, как-то я, Тамара Памятных и Галя Бурдина получили боевое задание: срочно доставить в авиасоединение приказ о прикрытии с воздуха железнодорожного узла Баскунчак. Вылететь нужно было с таким расчетом, чтобы прибыть в Житкур в сумерках. Но в Житкуре дивизии не оказалось. Надо лететь дальше, в Среднюю Ахтубу, а уже наступила темнота. В то время мы еще не летали на боевых самолетах ночью. Но задание командования нужно было выполнить во что бы то ни стало. Командир звена Тамара Памятных принимает решение лететь. Мы были (уверены лишь в одном, что зарево пожаров и лента Волги не дадут нам перелететь линию фронта. Но как найти незнакомый аэродром ночью? Ведь нас не ждут и посадочных огней никто не выложит. Летим. По времени пора быть аэродрому. Даю бортовыми огнями сигнал "я свой" – с земли взлетает зеленая ракета. Встретившие нас на аэродроме механики были удивлены прибытием трех "девочек" на "Яках". Но каково было наше огорчение, когда узнали, что это не Ахтуба, а Ленинск. Дальше лететь нельзя. Идем на КП доложить о цели прилета и связаться с Ахтубой. Вскоре из Ахтубы приезжает офицер штаба за пакетом – задание выполнено. Хозяева устроили нам в землянке фронтовой ужин и долго рассказывали о своих боевых делах. Наутро взлетаем всем звеном прямо со стоянки.

* * *

Долог и труден был военный путь от Саратова до Житомира...

5 июня 1944 года мы с ведомым, лейтенантом Колей Королевым, сидели в самолетах в боевой готовности. Коля был временно прикомандирован в наш полк после тяжелого ранения во время тарана фашистского самолета. По сигналу с КП мы взлетели на перехват разведчика. Кучевые облака с редкими разрывами громоздились исполинскими башнями. Маневрируя между облаками, мы быстро набрали высоту 6 тысяч метров. Вдруг прямо перед собой увидели "хейнкеля-111". Раздумывать было некогда. Я крикнула: "Атакуем!" – и мы ринулись на фашиста, стараясь бить по кабине и крылу самолета, чтобы вызвать пожар.

Проскочили и снова развернулись для атаки. Загорелся левый мотор, черный дым потянулся за противником. Он круто развернулся в сторону линии фронта и со снижением стал уходить в облака. Боясь потерять его из виду, я пристраиваюсь к фашисту слева и длинными очередями бью по кабине летчика, забыв обо всем на свете. Только одна мысль в голове: "Добить, пока не скрылся в облаках!" Внезапно плотная белая масса окутала все вокруг, сразу стало сумрачно. Смотрю на стрелки приборов, ничего не могу сообразить – в каком же положении находится самолет? Через мгновение с креном вываливаюсь из белой пены, впереди вижу горящий самолет. Справа выныривает из облаков Коля Королев, подстраивается ко мне, и мы вместе пикируем за падающим врагом... На карте в районе Жмеринки я крестиком отмечаю могилу фашиста.

На аэродром летим вплотную, как на параде. Я вижу белозубую улыбку Коли и его поднятый вверх большой палец. Хороший хлопец. Только побыл у нас всего с месяц: в следующем воздушном бою он был смертельно ранен.

Клавдия Блинова, летчик.

Когда друзья рядом

Сентябрь 1942 года. Весь полк выстроен на аэродроме. Сегодня одна эскадрилья вылетает под Сталинград, там идут тяжелые бои, и мы идем на подмогу. Нас окружили подруги, крепко обнимают и целуют, откровенно завидуют нам. Охранять военные объекты Саратова – почетная задача, но участвовать в битвах под легендарным городом, кто из нас об этом не мечтал! Короткий митинг. Мы даем слово комсомольцев – не уронить чести полка, храбро сражаться с врагом и вернуться с победой!

Прощайте, дорогие подруги! Год мы вместе с вами делили тяготы лихого военного времени, жили в землянках, упорно учились, познали радость первой победы, когда Лера Хомякова сбила ночью фашистского стервятника! Мы выросли и окрепли за этот год как бойцы и теперь с гордостью летим защищать город-герой. До свиданья, дорогие!

Дружный, мощный рев моторов – и в воздух пара за парой взлетают истребители.

Наша эскадрилья пришла на пополнение двух полков. Я, Тоня Лебедева, Оля Шахова и Клава Нечаева попали вместе в один полк. И сразу же мы стали свидетелями неприятного разговора. Командиры эскадрилий спорили между собой, никто не хотел брать к себе девушек. Горько и обидно было слышать это. И мы решили сломать этот лед недоверия, своей боевой работой заслужить уважение товарищей.

С первых же дней мне пришлось участвовать со своей эскадрильей в воздушных боях. Эскадрилья была сильная, хорошо слетанная, и, главное, было привито чувство товарищеской взаимной выручки в бою. Не раз, ведя бой с явно превосходящими силами противника, эскадрилья выходила победительницей.

Однажды при подходе к линии фронта, выполняя задачу по прикрытию наземных войск, наша эскадрилья встретила большую группу бомбардировщиков под прикрытием восьми истребителей. После нашей первой лобовой атаки строй бомбардировщиков нарушился; два фашистских самолета пылающими факелами полетели вниз. Остальные спешно сбросили бомбы в поле и начали разворачиваться обратно. Мы вступили в бой с "мессершмиттами". К ним на выручку прибыла еще восьмерка истребителей "фокке-вульф-190". Положение сложилось тяжелое. Сбив еще одного "фоккера", наша эскадрилья, умело маневрируя, без потерь вернулась на аэродром.

В последующих вылетах я стала убеждаться в превосходстве нашей боевой техники и летного состава, но собой я была недовольна. Все мои попытки открыть огонь и сбить самолет противника не удавались. Займу выгодное положение для атаки, прицелюсь, даю очередь – самолет летит. Сказывался недостаточный боевой опыт. Мне было совестно перед товарищами. Но мне никто ничего не говорил – наоборот, хвалили, что хорошо держусь в бою. Однажды командир эскадрильи капитан Кудленко во время отдыха в землянке заметил:

– Хороший летчик-истребитель тот, кто ищет боя, а не ждет, пока ему навяжут.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Мне показалось, что эти слова адресованы ко мне.

Среди летчиков завязался оживленный спор. Особенно подробно обсуждали обязанности ведомого, который должен неотрывно следовать всем маневрам ведущего и прикрывать его от атак противника. Конечно, в воздушном бою может сложиться и так, что командир подаст команду действовать самостоятельно. Вот пут-то ведомый и должен показать все свое мастерство. Стали анализировать последний воздушный бой, разбирать отдельные ошибки летчиков, в том числе и мои. И многое тогда мне стало ясным, а товарищеская поддержка придала мне решимость и веру в свои силы.

Как-то во время атаки большой группы вражеских бомбардировщиков я услышала команду: "Действовать самостоятельно!" "Наконец-то!" – обрадовалась я, но сердце гулко забилось: надо самостоятельно принимать решение. Вижу, один фашист пытается улизнуть в облака. Круто пикирую за ним. "Догнать и уничтожить! Не да.ть уйти безнаказанно!"

Бомбардировщик метался от одного облака к другому, я – за ним! Бешеная погоня захватила меня: только бы не упустить! Заметив, что он вошел в облако с правым разворотом, я довернула свой самолет так, чтобы встретить фашиста под кромкой облаков. Через мгновение он вынырнул прямо передо мной. Почти в упор даю длинную очередь. Резко клюнув носом, "юнкерс" пошел вниз. Продолжаю преследовать. Вдруг впереди неожиданно возникло белое пушистое облачко, и меня качнуло. Гляжу вниз – прямо подо мной аэродром. Вражеские зенитки яростно бьют по моему истребителю.

Как я выбралась из этого огненного пекла, и сейчас не пойму. Скорей домой! Только бы добраться до своих, только бы хватило бензина! Наконец вижу наш аэродром. Едва самолет коснулся земли, как винт остановился – кончилось горючее.

С каждым днем моя дружба с летчиками эскадрильи крепла, и я уже чувствовала, что признана ими как равный боевой товарищ. Они откровенно делились со мной своими удачами и неудачами в бою, не таясь рассказывали о своих личных переживаниях. Вечерами, после полетов, мы танцевали, пели песни, читали стихи. Эскадрилья стала мне родной семьей, а ее командир моим отцом.

Нет войны без потерь. Шли ожесточенные бои. Постепенно ряды эскадрильи редели. В феврале 1943 года был тяжело ранен капитан Кудленко. Полк отошел на пополнение, а затем, летом 1943 года, был направлен под Орел, где сосредоточивались крупные силы противника для наступления. Наши войска готовились к нанесению контрудара. Командиром эскадрильи был назначен капитан Головин, один из лучших летчиков эскадрильи.

5 июля 1943 года немецко-фашистские войска начали наступление. Наши части перешли в контрнаступление. И наш полк вступил в бой. Порой приходилось производить по пять-шесть вылетов в день.

4 августа на втором вылете во время боя вдруг в кабине раздался страшный треск, и мой самолет стал разваливаться на куски. Я вместе с кабиной беспорядочно падала, зажав в руке бесполезную теперь ручку управления. До сознания дошло: меня сбили! Как ни странно, но в этот момент я не чувствовала никакого страха. Мысль отчетливо работала с быстротой молнии. Я отстегнула шнур шлемофона и ремни парашюта. С силой меня выбросило из кабины. Нащупав кольцо парашюта, я машинально дернула и сразу же повисла в воздухе. После сильного треска и шума стало необыкновенно тихо. Настало время обдумать, что произошло. Куда я опускаюсь? Определяю, что приземляюсь на территории, занятой противником, но не хочется этому верить. В голове мелькают разные мысли. Вспомнила один разговор в землянке, когда летчики рассуждали между собой о том, что сделал бы каждый, если бы пришлось приземлиться на вражеской территории. Один говорил: "Застрелюсь, но не сдамся!"; другой: "Если будет возможность, убегу к партизанам или к своим". Но все это говорилось в спокойной обстановке, а вот сейчас, когда остается несколько секунд на размышление, что делать?

Падаю в поле. Смотрю: со всех сторон ко мне бегут гитлеровцы, орут что-то и стреляют. Попыталась бежать, но меня ранили в ногу, и я упала. Меня схватили. Знаки отличия – погоны, медаль "За отвагу" и гвардейский значок гитлеровцы сорвали вместе с кусками гимнастерки. Начали избивать, а затем дотащили до дороги и бросили в попутную машину. Машина остановилась в каком-то селе. Тут же откуда-то появились фотокорреспонденты. Приехал фашистский генерал посмотреть на девушку-летчика. Здесь мне устроили первый допрос. На ночь втолкнули в какой-то чулан и заперли. Утром повезли в жандармерию. Там я встретила нашего летчика-штурмовика, сбитого в этот же день. Затем привезли еще стрелка-радиста с пикирующего бомбардировщика и штурмана с "По-2". Все они были ранены и зверски избиты.

После очередного допроса нас всех отвезли в лагерь военнопленных. Там меня, назвав по имени, подозвал какой-то летчик. Подхожу, всматриваюсь в обгоревшее, распухшее лицо и никак не могу узнать. Он тихо говорит: "Я твой командир Головин". Тут уж я не сдержалась и горько расплакалась.

– Перестань плакать, – сказал он тихо. – Будь осторожна, отойди и имей в виду, что я сержант Шилов.

Так он назвал себя на допросе. Я с грустью отошла.

Вскоре всех нас погрузили в два товарных вагона и повезли. Все, кто был в нашем вагоне, решили бежать. У кого-то нашелся перочинный ножик, и мы взялись прорезать им отверстие в стенке вагона, чтобы откинуть скобу на дверях. Работали все по очереди. Через двое суток отверстие было готово. Ночью мы открыли дверь вагона и все один за другим выпрыгнули на ходу поезда под откос.

Было темно, хоть глаз коли! Пройдя немного вдоль насыпи, я наткнулась на своих товарищей. Их было трое: Сазонов, Рыбалко и Поляков. Потом мы подобрали еще одного, фамилию не помню. У него была серьезная рана в боку. На счастье, у радиста, старшего сержанта Рыбалко, оказался компас. Ориентируясь по компасу, мы двинулись на восток.

По ночам было очень холодно. Устраивались спать под кустами. Раненых и ослабевших мы укладывали в середину, чтобы согреть их. Есть было нечего. Собирали ягоды, грибы, жевали всякие корешки. Кое-кто начал уговаривать остановиться в какой-нибудь деревне и подождать там прихода наших войск, другие считали необходимым сделать на несколько дней передышку. Кто-то даже предложил пойти на ближайший немецкий аэродром и наняться там на работу чернорабочими, с тем чтобы украсть немецкий самолет и перелететь к своим. Я не соглашалась и решительно настаивала идти к линии фронта.

Кто-то из нас, помню, сказал, сидя у ночного костра:

– Если выйдем отсюда живыми, обязательно после войны напишем книгу о том, что мы пережили!

Больше двух недель плутали мы в Брянских лесах, пока не услышали выстрелы на передовой. Сутки просидели в кустах, ожидая подходящего момента, чтобы перебраться к своим. Над нами пролетали снаряды и мины, мимо проходил фашистский дозор. 25 августа, ночью, мы переползли линию фронта, и, попрощавшись, каждый направился разыскивать свою часть.

Всем хотелось скорее встретить своих товарищей, скорее встать в строй и снова сражаться с врагом.

Добралась и я в свой полк.

Вскоре меня направили в Высшую офицерскую школу воздушного боя в город Люберцы, под Москвой. Получив там основательную легкую тренировку, вместе с боевыми друзьями я участвовала в сражениях за освобождение Прибалтики, Белоруссии, а затем на Берлинском направлении вплоть до дня великой Победы!

Фронтовое письмо

Сохранилось фронтовое письмо адъютанта эскадрильи отцу Тони Лебедевой Василию Павловичу:

"Здравствуйте, Василий Павлович! Получил Ваше письмо... На Вашу просьбу я сейчас ничего точного ответить не смогу, а что было раньше известно о Тоне, то напишу.

После освобождения города Орла мне было известно, что Тоня находилась в госпитале, и после эвакуации ее увезли немцы. Работники этого госпиталя рассказывали, что, когда ее допрашивали немецкие офицеры, она себя вела как большевик и патриот Родины. И когда они ей сказали: "Мы все равно победим", – она им плюнула в лицо. После этого нам ничего о ней не известно. Все наши боевые товарищи не забыли о Тоне и никогда не забудут – ведь она была исключительно смелая, храбрая и инициативная в бою и на своем счету имела три сбитых самолета противника. Память о Тоне чтим в своих сердцах. До свидания.

Пестряков Евгений Иванович, п/п 35428".

Друзья-однополчане работают над архивными документами тех дней, чтобы до конца раскрыть судьбу героической летчицы Тони Лебедевой.

Ольга Ямщикова, командир эскадрильи.

Дружба

Памяти Раи Беляевой...

Моя первая встреча с Раей осталась в памяти навсегда. И вся наша совместная жизнь и дружба были полны тепла и любви, такой материнской, трогательной заботой со стороны Раи ко мне, что и сейчас вспоминаю все это с благодарностью и грустью.

Было мне лет двенадцать, училась я в школе имени Красина в городе Кирове. В один из последних дней учебы перед летними каникулами во время большой перемены мы, как всегда, играли в "сыщики – разбойники". Я была в роли разбойника. Помню, как в большом зале школы меня окружили "сыщики". Они неслись ко мне с двух противоположных коридоров. Был один путь к бегству открытое окно. Я прыгнула – и от боли в ногах потеряла сознание.

Когда я открыла глаза, передо мной стояла девочка с чемоданом.

Я не могла встать и тихо плакала. Успокаивая меня, девочка ловко ощупывала мои ноги.

– Ты счастливая, хорошо отделалась. Разве можно гак прыгать?

– Ты кто? – спросила я.

– Я Рая Беляева, приехала к вам в город поступать в кожевенный техникум. Он будет в вашей школе.

Когда меня спустя некоторое время посадили на школьную подводу, чтобы отвезти домой, я сказала Рае:

– Бери свой чемодан, и поедем к нам, а то мне очень попадет от мамы.

Так произошла наша первая встреча.

Прошло шесть лет. Я уже работала инструктором-летчиком Ленинградского аэроклуба. Шестнадцатый трамвай возил меня от дома до завода "Электросила". Тут неподалеку было поле, где я учила летать молодых рабочих завода. Раннее, утро. Я еду и сплю. Чувствую, кто-то ласково щекочет мне лицо, начинает тормошить. Открываю глаза.

– Рая! Откуда ты?

– Я мастер кожевенного завода, еду с работы. Ты мне нужна. Хочу учиться летать.

Мы побежали с ней на аэродром, и уж никакими силами ее нельзя было оттуда увести. Рая стала учлетом аэроклуба. Все свободное время от работы она проводила у самолета.

– Учи меня скорее всему, что умеешь, – говорила она мне.

До чего же она была ловкая и сильная! Делать умела буквально все. Мыла и скребла машины, таскала бидоны и бочки. Летала как "бог", без устали и всегда, когда только можно. Густые черные косы прятала под комбинезон. Глаза, серые, большущие, всегда сияли радостью. Смеялась прищуриваясь, да так заразительно!

– До чего же хорошо в воздухе! Ура!.. – кричала она, выпрыгивая из самолета.

По дому делать мне ничего не давала. Покупала продукты, готовила, стирала и шила. Когда я задерживалась на работе, помогала оформлять мне летные книжки учлетов. Шесть часов работы на кожевенном заводе, остальные на аэродроме.

– Люблю авиацию. Умру без полетов! – говорила она.

Я инструктор-летчик, мне необходима "важность", хотя за плечами всего восемнадцать лет; я должна быть сдержанной, но в душе разделяла Раины порывистость, горячность, любовь к авиации. Самое главное в моей жизни теперь – это летать! Когда я училась летать на "Аврушке", очень многих учлетов отчисляли. И я думала, что если меня тоже отчислят, то я умру от тоски по полетам.

Прыгали мы с ней с парашютами, делая одинаковую затяжку и одновременно открывая парашюты.

– Ты – мой самый лучший друг, а я твой ангел-хранитель! – кричала она в воздухе.

Человека, любящего свою профессию более, чем она, я не встречала. Утром она "возила" группу учлетов. Летала прекрасно сама и мастерски передавала свое искусство другим. Вечером проводила прыжки. Она была неутомима. Я ни разу не видела ее усталой.

– Рая, – сказала я ей однажды, – я больше не буду брать новую группу учлетов для обучения. Одиннадцатую группу учу летать, а что сама знаю? Сейчас приходят учиться люди почти уже с высшим образованием, из институтов, и мне приходится на пальцах объяснять, почему самолет летает. Недавно меня один спросил: "А вы знаете, товарищ инструктор. как рассчитывается крыло на прочность?"

– Ну и что же ты?

– Я сказала, что в прочности своего самолета не сомневаюсь.

– А я показала бы ему такой пилотаж, что он после этого забыл бы вообще о прочности.

Через несколько дней утром у самолета встречаю Раю.

– Ты зачем здесь? Почему не отдыхаешь? Твоя же группа закончила программу.

– Все, Лелечка, решено уже с начальством. Сегодня ты знакомишь меня со своими учениками. Одну твою группу буду возить я.

– А я?

– А ты будешь возить вторую, а в оставшееся время готовиться в академию.

– Рая, милая, у тебя же и так большая загрузка!

– Никакой загрузки. Я вечером прыгаю, а утром скучаю. А мне надо летать все время, беспрерывно. Неужели ты не понимаешь этого?

И она действительно беспрерывно летала и прыгала. Еще до войны Рая налетала более тысячи часов, имела более ста прыжков с парашютом, подготовила сотни парашютистов и инструкторов парашютного дела. Когда Рая работала в Тушино, под Москвой, она была бессменной участницей авиационных парадов в лучшей женской пилотажной пятерке. Я следила за ее успехами по газетам. Ее письма заражали меня бодростью и желанием еще больше и лучше работать на благо нашей любимой Родины.

"Лелька!.. – писала она мне. – Дадим стране десять тысяч летчиков! Я инструктор-летчик и инструктор-парашютист, и я учу летать. Мои мечты сбылись. И это мне дает такое счастье в жизни!... Пришли мне карточку вашей дочки или лучше дочку пришли погостить".

* * *

Когда началась Великая Отечественная война, Рая добровольно пошла на фронт и была зачислена в истребительный полк.

"Что же ты окопалась в Сибири? Почему не едешь в наш полк? – писала она мне летом 1942 года. – Тут такие идут бои, все твои курсанты воюют, на каждом аэродроме их встречаю. Ты ведь уже кончила академию? Приезжай скорее, летчики так нужны здесь!"

На все мои просьбы отпустить на фронт мне отвечали:

– Специалисты и в тылу нужны. Что же, мы будем отсылать женщин на фронт, а мужчин вызывать сюда? Хватит того, что ваш муж воюет, а у вас дочка маленькая.

– Делайте, что вам приказывают, – говорил начальник. – Я вот тоже сижу здесь, а у меня жена на фронте. Вот так. Идите и работайте.

С помощью Марины Расковой друзья все же вытянули меня на фронт. Когда осенью 1942 года я приехала в 586-й истребительный полк, Раи там уже не было. Она с девушками своей эскадрильи воевала на Волге. Как мне не хватало ее именно в то тяжелое время, когда я получила извещение о гибели мужа!.. Но вскоре мы вновь встретились с Раей. По заданию командования я прилетела к ним на аэродром. Рая была в землянке. Как мы были рады встрече! Она сразу же захлопотала около меня, засыпала меня вопросами:

– Ты такая худюшая! Я тебя откормлю за несколько дней. Сейчас очень опасно в воздухе, как ты долетела? Надо быть настороже и не зевать. И надо так натренировать шею, чтобы голова могла вертеться на триста шестьдесят градусов. Чувствуешь ли ты машину и мотор настолько, чтобы совсем не смотреть на приборы?

Рая на минуту замолчала и, обняв меня за плечи, вновь заговорила:

– Нельзя так переживать! Мы все равно победим. Немцы здесь, на Волге, сломали свои зубы. Ты бы посмотрела, какие они нахальные были летом в воздухе и какие смирные сейчас! Они любят драться, когда их десять, а нас пара или в крайнем случае четверка, а когда и у нас столько же, они, не принимая боя, уходят. Завтра я тебе их покажу...

Такая сила и уверенность чувствовались в ее словах и движениях, что я действительно начала "оттаивать". Утром по первой же тревоге я вылетела с Раей в паре, ее ведомой.

Наша группа шла к Волге. Я с интересом смотрела на незнакомые мне места и излучины реки. Вскоре вошли в плотный слой облаков.

Из облачности я вышла одна. "Куда делась группа? – думала я. – И противника нигде не видно". Я прошла еще раз над Волгой и вернулась на аэродром. Когда я приземлилась, Раи на аэродроме не было. Она узнала, что я не вернулась, заправилась и улетела меня искать.

Я хорошо помню, что было потом, когда прилетела Рая. Я бросилась к ней. Она стояла у крыла самолета и нервными движениями скручивала и раскручивала краги. Я никогда не видела ее такой злой.

– Вы полны благодушия и спокойствия, – резко заговорила она, подчеркивая слово "вы". – Вы потеряли в бою товарищей, потеряли своего ведущего. Вы занимались созерцанием местности, а не выполнением боевой задачи. Если бы это был не ваш первый вылет, вас надо было бы судить.

Я вся похолодела, слушая ее. "И это называется друг детства! – думала я. – Дружим столько лет, я гак рвалась к ней, думала найти в ней поддержку и сочувствие, думала, что она меня поймет".

– Вы забыли, что летаете не над Ташкентом и что от ваших действий зависит жизнь ваших товарищей. Вы окончили военную академию для того, чтобы вас сразу же сбил паршивый фриц?

Она долго ругала меня, но потом, увидев выражение моего лица, смягчилась:

– Завтра мы полетим еще раз. И если ты хоть на минуту потеряешь мой хвост, с тобой здесь никто больше летать не будет...

Я не пошла спать к ней в землянку – была обижена до глубины души. Но свои ошибки я понимала.

"Действительно, растяпа! – думала я. – Вылетела, как на прогулку. Стыдно!.. И попало мне за дело".

Я устроилась на КП, но Рая пришла за мной:

– Пойдешь ко мне в землянку, а я иду дежурить! Шли молча. Мне было стыдно за себя.

На следующий день я ждала полета, как страшного суда. "Ни за что на свете я не потеряю этот "хвост"!" – думала я. Несколько раз я все проверила на самолете, но вылета не было, не было даже команды садиться в самолеты.

Уже все собрались обедать, когда дали команду вылетать. Вылетели парой и мы с Раей. Ничего больше для меня не существовало – ни земли, ни неба. Кроме этого зеленого "хвоста ", я ничего не видела. Не отстать ни на секунду! Вверх-вниз, глубокие виражи, перевороты, боевые развороты. Меня го с огромной силой вдавливает в сиденье, то отрывает от него, и голова моя упирается в фонарь кабины. Я не отрываю взгляда от Раиного самолета и точно повторяю все его маневры. Наконец самолет выравнивается. С радостью и облегчением выполняю команду "идти домой".

На аэродроме приземляемся крыло в крыло. Разбор полета гут же у самолетов. Впечатлений много. Все наперебой рассказывают, какие крылья и кресты у противника, как они зашли в атаку, сколько времени длился бой.

Я удивлена и растерянно спрашиваю:

– А что, разве действительно были немцы?

Раздается дружный хохот. Лучше было бы мне молчать – тогда никто не узнал бы, что я ничего не видела, кроме "хвоста" своего ведущего.

Рая не смеется, она подходит, обнимает меня и говорит:

– Ничего тут смешного нет, и вы не сразу асами стали. Будет она и противника видеть, зато меня ни на секунду не потеряла!

Да, на всю жизнь мне запомнился суровый наказ Раи. Научилась сама, потом учила других никогда не терять ведущего в бою. Сколько раз это спасало меня от смерти! И сколько печальных примеров видела я, когда молодые летчики не придерживались этого строгого правила!.. Как необходима и справедлива была суровость Раи.

Февраль 1943 года. Наш полк получил боевую задачу: прикрывать от бомбардировочных налетов противника железнодорожные узлы Воронеж, Отрожки, Лиски, Касторное и мосты через реки Дон и Воронеж.

Трудное это было время. Вылетать по тревоге приходилось по нескольку раз в день; каждую ночь фашистские бомбардировщики рвались к станции и мостам. Не подпустить ни одного бомбардировщика и разведчика к охраняемым объектам! Рая с присущей ей энергией, заражающей всех, не давала никому ни унывать, ни уставать. Я никогда не видела ее спящей. Ложусь – она все еще на аэродроме, просыпаюсь – ее уже нет.

– Рая, когда же ты спишь? – не раз спрашивала я ее.

– А я дремлю, как появится свободная минутка. Но этих "свободных минут" было мало.

Как-то начальник полевых авиамастерских, мой товарищ по учебе в Военно-воздушной академии, обратился ко мне с просьбой облетать самолеты-истребители после капитального ремонта. Я охотно согласилась, хотя и без этого валилась с ног от усталости.

– Ты где это пропадаешь? – спросила меня как-то Рая.

– На стоянке полевых мастерских.

– Что ты там делаешь?

– Осматриваю и облетываю самолеты после ремонта.

– А что же на них надо делать в воздухе?

– Надо выполнить пилотаж, "обжать" до максимальной скорости, проверить выход из штопора. Все это надо оценить и записать. И если все нормально самолет готов для передачи его в часть.

– Вот это да! Можно делать весь пилотаж! – сказала Рая мечтательно. Мне бы такую работу!

Дело в том, что каждый раз, возвращаясь с боевого задания, Рая у самой земли делала пилотаж: крутила бочки, петли, проходила в перевернутом полете.

– По походке видно, наш комэска летит, – говорили летчицы из ее эскадрильи.

Ее ругали, наказывали, и под конец командир полка запретил ей вообще пилотаж над аэродромом. Исключение могло быть только при маневре в воздушном бою с противником да при полетах на проверку техники пилотирования. Рая покорилась, но ей все время хотелось покуролесить в воздухе.

– Леленька, дорогая, тебе нельзя этим заниматься, – лукаво заговорила Рая. – У тебя такая загрузка: и дежурства, и вылеты, и с молодыми приходится много заниматься. Ты посмотри, на кого ты похожа! Ты должна доверить это дело мне. Лелечка, ведь это же пилотаж, ты же понимаешь, как я скучаю, как мне хочется пилотировать!

– Ты меня не уговаривай, там нужно иметь образование инженера, ответила я ей резко, чтобы не склониться на ее просьбу.

Когда вечером я пришла в полевые мастерские, мне сказали, что Беляева уже облетывает самолет.

– Она сказала, что вы больны, и заключила договор на облет самолетов на весь месяц, – сказали мне рабочие, выходя из вагонов, где была расположена мастерская. – Да вот, смотрите, как пилотирует.

Я узнала ее почерк. Рая на высоте 300-500 метров "крутила" весь каскад любимых ею пилотажных фигур. Вот замедленная тройная бочка, вот петля с "бантиком" – с бочкой в верхней части петли, перевернутый полет, двойной переворот.