Текст книги "Твоя... Ваша... Навеки (СИ)"

Автор книги: Наталья Кириллова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

– Прямо сейчас? – я теряюсь, но Арсенио не медлит, тянет меня уверенно к одной из оконных ниш.

– Можно было бы и сейчас, однако, боюсь, наш зануда Байрон не одобрит столь вопиющего отступления от правил.

– Арсенио, что ты делаешь? – я не сопротивляюсь, но оглядываюсь суетливо, надеясь, что на нас никто не обращает внимания.

Почти не обращает.

– Мои намерения вполне очевидны.

– Нас увидят…

– Тем лучше.

– Что же хорошего в том, что нас застанут за… – я умолкаю, не желая повторять вслух того, что и так слишком уж ясно.

Благородному мужчине, скомпрометировавшему прилюдно благородную же девушку, только одна дорога – прямиком в храм, восстанавливать тем самым честь и репутацию дамы.

Особенно если отец дамы или иной близкий родственник мужского пола достаточно влиятелен, или состоятелен, или принципиален, чтобы заставить этого бедолагу жениться.

А в принципах Эвана сомневаться не приходилось.

– Значит, сэкономим время и сразу поженимся.

– Так ты нарочно? – догадываюсь я.

– Возможно, – Арсенио и не думает возражать или оправдываться.

Волчица соглашается, едва ли не повизгивая от радости, – и впрямь, к чему тянуть, отсрочивать неизбежное данью человеческим приличиям? И мысль о зеленых долинах, о возможности побегать на воле, без ограничений ловушки лилатских стен, на мгновение захватывает даже больше, чем тревога о полнолунии.

Тень от тяжелой бархатной портьеры укрывает нас зыбким, ненадежным пологом и инкуб, прижав меня к стене, приникает к моим губам, целует жадно, требовательно. Голова кружится от стремительного вальса, от жара мужского тела рядом и мое собственное откликается немедленно, я обвиваю шею Арсенио руками, пытаюсь ответить на поцелуй со всей неловкой неопытностью. Я слышу ровный гул голосов, звон бокалов, шелест одежд, слышу, как стихает постепенно музыка, как веера раскрывают и закрывают с резким хлопком, но все звуки эти долетают словно издалека, я отмечаю их скорее по привычке, свойственной оборотням во время посещения общественных мероприятий.

Ладони Арсенио недолго остаются на моей талии. Они скользят то вверх, по моим бокам, затянутым в жесткий корсет и узкий лиф платья, то вниз, по бедрам, путаются в складках юбки. Волица словно обезумела и человеческий рассудок вместе с ней, желание обдает душистой волной, удивительным, непостижимым для меня образом одновременно и сковывая тело до болезненной ломоты в мышцах, и наполняя диким чувством свободы, когда все старое, наносное теряет прежнее значение.

Волчица чует приближение Байрона и разум ухватывается за эту спасительную соломинку, удерживая меня на тонкой грани между окончательным падением в бездну и пониманием, что мы среди людей и нелюдей, в общественном месте, что застать нас здесь может не только Байрон.

– Так я и думал, – в голосе Байрона переплетаются обычное твердое спокойствие и толика недовольства. – Ни на минуту нельзя оставить одних.

Арсенио отстраняется от меня неохотно, оборачивается к Байрон, вошедшему в нишу и замершему перед окном так, будто бы он всего-навсего любуется садом и вечерним небом. Пользуясь моментом, я сначала провожу ладонями по платью, затем касаюсь осторожно прически, убеждаясь, что и наряд, и волосы в порядке. Кусаю горящие от поцелуя губы, чувствуя разочарование волчицы и как краска запоздалого смущения заливает лицо. Подумать только, и недели не прошло, а я уже целуюсь с одним инкубом в присутствии другого.

– Извини, но у меня же нет твоей железной выдержки, – отзывается Арсенио раздраженно.

– Начать тренировать ее никогда не поздно, – с любезной полуулыбкой парирует Байрон.

Арсенио корчит гримасу, словно уязвленный маленький мальчик, убирает руки, отступает от меня, насколько позволяет размер тесного закутка.

– У меня предложение – сва… сбежать отсюда пораньше.

– И куда?

– Куда-нибудь, – Арсенио пожимает плечами. – По городу покататься. Все лучше, чем скучать здесь.

– Можно, – соглашается Байрон и удостаивает вопросительным взглядом меня. – Рианн?

– Удивлена, что вы меня вообще хоть о чем-то спрашиваете, – не удерживаюсь я от шпильки. – Мне казалось, вы так и будете делать все по-своему, ставя меня уже перед свершившимся фактом.

– Насколько я успел заметить, Эван поступает так постоянно, – возражает Арсенио.

– Он мой брат.

– И факт близкой кровной связи дает ему право решать за тебя?

– Почему бы и нет? По крайней мере, у нас есть наша родственная связь, а кто вам дал право выбирать за меня? – я ужом проскальзываю мимо инкубов и окунаюсь в свет, блеск и голоса, кипящие в зале, словно вода в стоящей на огне кастрюле.

Иду вдоль длинного ряда оконных ниш, нюх подсказывает – в некоторых из них тоже скрываются парочки, кто-то шепчется, кто-то, не стесняясь, целуется. Краем глаза я улавливаю движение в густой тени за портьерами, слышу шорохи одежды и иные звуки, свидетельствующие недвусмысленно о происходящем за бордовыми бархатными складками. Обычное меня не волнует столь откровенное пренебрежение элементарными правилами приличий, я попросту не обращаю на это внимания, однако сегодня и слух, и нюх будто обострились и понимание, что рядом какая-то пара сливается тайком в страстном поцелуе, раздражает, напоминая о том, как всего пару минут назад и мои горели огнем от мужского прикосновения.

– Рианн! – Арсенио догоняет меня первым, подстраивается под мой шаг. Байрон привычно следует за нами, как прежде сопровождал клиенток, но, не сомневаюсь, не упускает ни единого слова из нашего разговора. – Скажи честно, если бы мы оба сейчас затеяли ухаживания по всем правилам, спросили разрешения и благословения у Эвана, несколько месяцев кряду водили вокруг тебя хороводы, а после в один прекрасный день сделали предложение, ты бы ответила согласием?

– Нет, конечно, – я даже не задумываюсь над формулировкой, слова сами срываются с языка.

– То есть тебя не устраивает ни текущий вариант, ни тот, который с ухаживаниями и соблюдением приличий?

– Да.

– Тогда смысл тянуть время? – удивляется Арсенио совершенно искренне.

– И давать тебе возможность избавиться от нашего внимания путем скоропалительного замужества? – добавляет Байрон.

– А как вы себе представляли второй вариант? – я возмущена тем, как все легко и просто звучит в их устах. Кажется, и сложностей никаких нет, знай себе наслаждайся вниманием приятных молодых кавалеров, весело проводи время и когда придет срок, отравляйся в храм богини любви, или кто там у инкубов покровительствует браку. – Вы бы ухаживали за мной по очереди, вынуждая выбирать между вами, а затем заявили бы: «Выходи за нас замуж. Да-да, за обоих сразу»?

– Поэтому второй вариант и был отброшен как неэффективный, – резюмирует Байрон.

– И мне ты один раз уже отказала, – подхватывает Арсенио. – Второй мне ни к чему.

– Только не уверяй, что ты рассчитывал на положительный ответ!

– Не рассчитывал. Но все равно слышать отказ было неприятно.

– А чего вы хотели? – я инстинктивно понижаю голос – ни к чему ставить окружающих в известность обо всех подробностях моей жизни, достаточно и того, что на нас оглядываются, смотрят недоуменно. И если видеть подле меня Арсенио обществу не в первой, то присутствие Байрона вызывает волну изумления, непонимания, шепотков жадных до скандальных новостей сплетниц. – Вы инкубы, а я оборотень, вас двое, а я одна, для вас союз на троих приемлем, а для меня аморален. И, в конце концов, вы едва не изнасиловали Тессу.

– Да не собирался ее никто насиловать, – спорит Арсенио. – Кто вообще опускается до насилия, когда есть средства понадежнее?

– Какая-нибудь наркотическая дрянь? – я не скрываю презрения. Опоить беззащитную девушку зельем с афродизиаком и все, формально она на все согласна.

– Ты не поверишь, но инкубы в большинстве своем предпочитают женщин, кричащих от удовольствия, а не от боли. Это и на вкус намного приятнее, и для здоровья полезнее.

– О, как благородно!

– Ну да, и не будем вспоминать оборотней, которым и по сей день нет-нет да случается задрать какого-нибудь неудачно подвернувшегося под лапу прохожего, или собеседника, с которым оборотень категорически не согласен. Или девушек, изнасилованных оборотнями-мужчинами в полнолуние.

Да как он смеет?!

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к Арсенио. Инкубы замирают вслед за мной.

– Никто в нашей семье никогда не позволял себе ничего подобного! – я едва ли не кричу.

– И ты полагаешь, это делает вас белыми, пушистыми и невинными? – наседает Арсенио. – В моей семье такого нет и поэтому я не такая, как остальные, я лучше?

– Давайте успокоимся, пока не наговорили лишнего, все равно спор беспредметный, – вмешивается Байрон. Достает из кармана жилета часы, открывает золотую крышку. – Еще полчаса, и покинем бал. Все согласны?

– Да, – отвечает Арсенио неохотно.

– Разумеется, – бросаю я и отворачиваюсь от Арсенио.

* * *

Я с разочарованием отмечаю, что спорю с Арсенио уже не в первый раз, и удивляюсь, как вообще можно выносить его, вспыльчивого, упрямого, убежденного твердо в своей правоте? Подумать только, он еще смеет доказывать мне, будто оборотни не лучше инкубов! Я не уверяю, что все представители нашего народа идеальны, чисты в делах и помыслах, словно бесплотные стихийные духи, нет, мы разные и порой даже слишком разные, среди нас есть и хорошие, и плохие, как и везде и у всех народов, но в семье Лобо и впрямь не было ничего из того, на что намекал Арсенио, никто из мужчин рода Лобо никогда не позволял себе ничего подобного, в то время как инкубы постоянно творят вещи, от которых шесть на загривке встает дыбом.

Я демонстративно игнорирую Арсенио, он не обращает внимания на меня, хотя и по-прежнему держится рядом. Байрон насмешливо наблюдает за нами, иногда в шутку предлагая сделать ставку, кто из нас двоих дольше будет обижаться, и вскоре ледок глупого спора тает сам собой, мы начинаем беседовать на какие-то пустяковые темы и вот уже смотрим друг на друга, улыбаемся, позабыв о недавнем конфликте. Я несколько раз выхожу танцевать то с Арсенио, то с Байроном – просто потому, что нельзя весь вечер отдавать предпочтение лишь одному партнеру по танцам, других кавалеров инкубы ко мне не подпускали, а скандальных выходок на сегодня и так было более чем достаточно.

Я с немалым изумлением узнаю, что брат успел стать героем сплетен не только из-за свежеприобретенной невесты. Мне охотно и в деталях пересказывают, что Эван ни с того ни с сего набросился на честного господина Гериберта Норвилла, известного на весь Лилат торговца живым товаром, ударил того – и в подтверждение мне предлагают разыскать самого господина Норвилла, дабы лично засвидетельствовать наличие разбитой губы, – и, даже не удосужившись извиниться, ушел в обществе своей рыжеволосой невесты-провинциалки. Лилатские почтенные матроны сочувственно смотрят на меня, неодобрительно качают головами и роняют будто вскользь, что, дескать, чего еще ожидать от волка и человека со столь низким происхождением и замашками грубияна и забияки. Затем, словно спохватившись, дамы начинают наперебой уверять меня, как мне повезло с матерью, да будут воды Вечной реки тихими для нее, как хорошо, что она воспитала единственную дочь истинной леди, не чета сыну, перенявшему плебейские манеры своего батюшки. Я улыбаюсь женщинам натянуто, через силу, понимая прекрасно, что едва я отвернусь и отойду подальше, как они с не меньшим энтузиазмом начнут обсуждать меня. К счастью, за танцами и беседами проходит время, даже больше получаса, и мы можем покинуть бал. Эван и Тесса, как ни странно, и тут успевают опередить нас, уехав раньше. Финис остается, я чую его, насколько это возможно в душном, переполненном запахами разных людей и нелюдей зале, однако к нам он не приближается, даже на глаза не показывается, держится в тени. Что же, раз Эван уехал, не сделав мне выговор, не упрекнув и ничего не сказав инкубам, значит, этот вечер мой.

Наш.

И вся ночь.

Мы действительно долго катаемся по городу на мобиле Байрона, серебристо-стальном, с открывающимся верхом. Я так давно не видела ночного Лилата, что любуюсь им, будто в первый раз. Рассматриваю освещенные улицы, полные народу, яркие вывески заведений, работающих до рассвете, слушаю голоса, не разделяя их на отдельные, музыку, доносящуюся из клубов и ресторанов, рокот других мобилей. Впитываю ощущение жизни этого города, странной, диковатой, совершенно безумной в порождение и удовлетворении самых низменных желаний его обитателей и одновременно холодной, расчетливой, как у всякого хорошего дельца. Вся моя жизнь до сего момента прошла в стенах Лилата – я родилась и выросла в Верхнем городе, провела тяжелые, страшные годы ранней юности в Нижнем и благодаря упорству и труду Эвана смогла вернуться в Верхний. Вернуться молодой, красивой, уверенной в себе, не сломленной ударами судьбы, не истрепанной Нижним городом, будто коврик собакой.

Была ли я счастлива здесь?

Была.

Когда-то давно, при жизни родителей.

А ныне я и сама не знаю в точности, чего хочу по-настоящему, что вновь сделало бы меня счастливой, не ждущей от судьбы подвоха, а от окружающего мира – предательства.

Мы перекусываем в одном из ночных ресторанчиков, а затем едем на канал, рассекающий Верхний город надвое. Байрон останавливает мобиль на просторной смотровой площадке, с самого края, подальше от другого транспорта, опускает верх, и мы просто сидим на заднем сиденье, встречаем рассвет. Наблюдаем, как светлеет небо, сбрасывая покров гаснущих городских огней, как поднимающееся солнце окутывает макушки деревьев парка на противоположном берегу слепящей белой каймой.

Это и странно, и удивительно. Мне казалось, волчица и дальше будет сходить с ума от близости обоих инкубов, изводить снедающим изнутри желанием, но нет, она успокоилась, словно убедившись в том, что мужчины здесь и никуда не денутся. Я не думаю о времени, о возвращении домой – едва ли Эвану понравится, что я отсутствовала всю ночь, пропадала невесть где в компании двоих инкубов. Знаю, что брат будет недоволен, что это эгоистично по отношению к нему, но пока мне все равно. Фраки и жилеты давно сняты и брошены на переднее сиденье, да и я, сказать по чести, еще в туалете ресторана тайком распустила слишком тугую шнуровку корсета. Я сижу между инкубами и не без некоторой растерянности отмечаю не только собственную спокойную реакцию на мужчин, но и факт, что ни один из них не пытается прикоснуться ко мне, обнять.

– Сегодня можно поехать в театр, – предлагает вдруг Байрон.

– Тетушка настойчиво приглашает меня на этот свой пикник, – морщится Арсенио.

– Пикник у Лизетты – это, к сожалению, без меня. Но вам будет полезно его посетить.

– Зачем? – настораживаюсь я.

– Если Арсенио представит тебя своей невестой перед леди Дэлгас, то это будет равносильно объявлению о помолвке, – поясняет Байрон.

– О да, – усмехается Арсенио. – К вечеру об этом событии станет известно половине лилатской аристократии как минимум.

– И Эвану нечего будет возразить.

– И мне тоже, – добавляю я. – Ловко же вы меня окрутили.

– Рианн, только не начинай снова, – Арсенио возводит мученический взор к бледному голубому небу над нами.

– Рианн, тебя никто не окручивает и не окучивает, – возражает Байрон с терпением, которому я, признаться, начинаю завидовать. – А если бы и хотели, то поступили бы проще и бесчестнее: вполне достаточно было оставить тебя наедине с Арсенио… на несколько минут, а затем позволить твоему брату… и желательно кому-нибудь еще… для надежности, так сказать, обнаружить ваш в момент пикантный и недвусмысленный, но при том не слишком… поздно.

Обо всем прочем позаботились бы природа твоя и наша, принципы Эвана и правила хорошего, хм-м, тона.

Предписывающие в таких случаях жениться немедля.

– И вы бы пошли на подобное?

– Нет, конечно, – отрицает Арсенио.

– А в ту нишу ты меня поволок сугубо по велению души?

– Я бы не сказал, что прямо по велению души…

– Прости его, Рианн, – советует Байрон. – Арсенио просто-напросто немного не хватает терпения, но за отсутствие злого умысла я могу поручиться.

А я – нет. Не уверена, что к сексуальному желанию инкуба действительно не примешивалась толика расчета, стремления скомпрометировать меня, тем самым ускорив события. Тем более он этого даже не отрицал, и кто тогда подтвердит, шутил ли Арсенио или и впрямь имел твердое намерение соблазнить меня на глазах гостей Огденов?

– Если мы сейчас позволим себе лишнего в отношении тебя, то ты же потом и замучаешь нас попреками и обвинениями, – продолжает Байрон. – Будешь говорить, что ты тут не при чем, что во всем виновато полнолуние, что мы бессовестно воспользовались твоим состоянием.

– Плешь прогрызешь в байроновской шевелюре, – замечает Арсенио меланхоличным тоном. – Знаешь, как он ее обожает, холит и лелеет? Не каждая девушка столько внимания своим волосам уделяет, сколько он.

– Правда? – я бросаю любопытный взгляд на густые золотисто-каштановые волосы, чуть вьющиеся, уложенные прядка к прядке, даже сейчас казавшиеся лишь самую малость растрепанными, в то время как моя прическа давно уже потеряла всякий пристойный вид, а Арсенио, похоже, и вовсе постоянно ходит небрежно взлохмаченным, словно причесывается раз в день, с утра.

– Истинная, – серьезно заверяет Арсенио. – Он салон красоты посещает. Укладка, маникюр, эпиляция и что там еще бывает.

– И что тут такого? – терпение Байрона испаряется разом, уступая место искреннему возмущению, выражению оскорбленной невинности в зеленых глазах, и я не могу удержаться от улыбки. – Помимо всего прочего, это моя профессиональная обязанность – хорошо выглядеть.

– Ты же теперь безработный, забыл?

– Да иди ты, – отмахивается Байрон и отворачивается от нас.

Несколько минут молчим, глядя на пылающий диск солнца. Из одного из мобилей, стоящих неподалеку, доносится негромкая приятная музыка. И я ловлю себя на мысли, что мне хорошо.

Здесь. Сейчас. С этими мужчинами и пониманием, что Финис совершенно ни к чему ни мне, ни волчице, уютно устроившейся между двумя инкубами.

– Давайте сделаем так, – предлагаю я наконец. – Вы не будете спешить с объявлением, что я твоя… ваша… в общем, невеста кого-то из вас, а я, в свою очередь, откажусь от помолвки с Финисом.

– И Эван не станет возражать? – уточняет Арсенио недоверчиво.

– Станет, конечно же. Он любит меня и заботится обо мне так, как ему кажется правильным. Но брату придется смириться с моим решением, каким бы оно ни было. И отвезите меня домой, пожалуйста. Не хотелось бы возвращаться слишком поздно.

Я надеюсь успеть прежде, чем Эван приедет домой. Он верен своим привычкам и для него, как и для каждого свободного мужчины-оборотня, полнолуние не несет трудностей, подобных моим. Эван и не скрывал, что намерен немного побыть с Тессой на балу, а после Финис должен отвезти меня и ее домой, пока брат будет перебираться в место, о котором добродетельной юной леди не положено знать. И если мне повезет, то есть шанс, что я вернусь раньше Эвана, проскользну незаметно в свою спальню, и тогда никто не сможет доказать, сколь долго я отсутствовала.

Байрон отвозит меня домой, сдержанно прощается, не делая попытки поцеловать меня. Арсенио следует примеру приятеля, хотя я вижу по глазам – он бы с куда большим удовольствием не выпускал меня из объятий несколько минут, а то и вовсе увез в место потише и поукромнее.

Я пользуюсь задней калиткой в ограде и черным входом в дом, крадусь на цыпочках, будто воровка или загулявший подросток. Переступаю порог, тщательно закрываю за собой заднюю дверь и неожиданно понимаю – Эван дома. Оборачиваюсь и вижу брата, одетого в повседневный костюм, умытого и причесанного – успел уже привести себя в порядок и, значит, вернулся раньше меня.

– Доброе утро, – произношу ровно, стараясь, чтобы в голосе не звучали оправдывающиеся нотки.

– Пока сомневаюсь, что оно доброе, – Эван делает шаг ко мне, я замечаю, как он принюхивается, как осматривает внимательно, придирчиво, пытаясь понять, не перешла ли я черту. – И где, позволь спросить, ты была всю ночь?

Глава 5

Мы с Эваном не поссорились, нет, лишь немного покричали друг на друга в попытке отстоять каждый свою точку зрения, но установившийся между нами тон общения, подчеркнуто вежливый, откровенно сдержанный, больше походит на напряженное, подозрительное ожидание ответных действий противника, нежели на настоящее перемирие.

От Дороти я узнаю, что накануне брат сам привез Тессу домой, да так никуда после и не поехал. По некоторому размышлению я захожу в спальню Эвана прежде, чем горничная начнет в комнате уборку, и с удивлением обнаруживаю там запах Тессы. Более того, я понимаю, что брат спал с девушкой в одной постели, не посягнув при том на честь нашей гостьи, несмотря на полнолуние и порождаемые им инстинктивные желания. Это так странно, что я даже не сразу вспоминаю, что сама провела всю ночь в обществе пары инкубов и прекрасно себя чувствовала, не испытывая мучительных, разъедающих изнутри сексуальных порывов.

Или, быть может, в этом заключен некий смысл, скрытый пока от нашего понимания?

Вечером мы, как и договорились, отправляемся в театр. К моему облегчению, дом я покидаю задолго до возвращения Эвана с работы. Едем в Большой лилатский театр, на спектакль «Шипы и грезы роз», весьма популярный в этом сезоне. В ярко освещенном фойе уже полно народу, мы здороваемся с знакомыми, обмениваемся с подошедшими поприветствовать меня или Арсенио пустыми, ничего не значащими любезностями. Байрон продолжает привычно держаться позади, словно он слуга, отрок, вынужденный сопровождать родителей на светском мероприятии, или все еще мальчик по вызову. Я замечаю вдруг, как реагируют на него окружающие, – искоса поглядывают с обычным жадным любопытством, но при разговоре со мной и Арсенио демонстративно не обращают внимания, не здороваются, будто Байрона с нами и вовсе нет. Наконец я теряю терпение и, обернувшись, беру Байрона под локоть, рывком вынуждаю поравняться с нами, встать по другую сторону от меня.

– Рианн, не стоит, – возражает Байрон.

– Почему нет? – не могу сдержать негодования.

– Потому что все равно не поймут.

– Зато представители нашего народа, наоборот, воспримут все именно так, как есть, – добавляет Арсенио. – И наверняка еще кое-кто, кто разбирается в наших обычаях.

– Какая разница?

– Ты же вроде не хотела раньше времени афишировать наши… не совсем традиционные для большинства отношения.

– Не хотела, – соглашаюсь. – Но не ценой же, что один из вас будет плестись за остальными как собачка на поводке.

– Я давно привык и перестал обращать внимание, – отмахивается Байрон. – И тебе не следует. Мы в любом случае вызываем вспышку нездорового интереса со стороны окружающих.

– Тогда тем более не вижу разницы – если все или знают, или предполагают, или догадываются, то не лучше ли в таком случае тебе идти с нами, как равному, а не тащиться в хвосте, словно слуге? – не отступаю я.

– Леди Рианн!

Вздрагиваю невольно, заслышав голос леди Валентины Регис. Она – под ручку с Клеоном, конечно же, – приближается к нам, улыбается почти искренне.

– Не ожидала встретить вас здесь сегодня, – произносит Валентина и кивает Арсенио. – Лорд Абелардо.

– Леди Регис, – отзывается Арсенио.

– Я тоже не ожидал, – бормочет Клеон, изучая меня тем же цепким, колючим, слишком пристальным взглядом, что и накануне, вызывающим острое желание или зарычать на чужака, нарушающего допустимые границы, или спрятаться за спинами своих мужчин, как и положено слабой беспомощной женщине.

– Полагаю, мы не обязаны отчитываться перед тобой, – немедля отвечает Арсенио.

– В целом да, не обязаны, – повышает голос Клеон. – Но я как-то всегда считал, что дружеские отношения предполагают некоторую степень… скажем так, откровенности. Особенно в таких… хм-м, серьезных вопросах.

– Лео, давай обсудим все позже и в более подходящей обстановке, – вмешивается Байрон.

– Да, разумеется, – не спорит Клеон и мне кажется, он безошибочно видит во мне главную причину охлаждения их строгой, проверенной мужской дружбы.

– Доброго вечера, леди Рианн, – говорит Валентина, благоразумно игнорируя замечания инкубов.

– Доброго, леди Регис, – улыбаюсь я вежливо.

Пара удаляется, и я надеюсь, что наши места в зале расположены достаточно далеко друг от друга, чтобы не создавать лишних неудобств и не мешать смотреть постановку.

– Я его убью, – обещает Арсенио мрачно.

– В сущности, он имеет право знать, – возражает Байрон.

– Ну вот и узнал.

– От нас, Арсенио, а не по факту в бальном зале.

– Да какого вурдалака я должен перед ним оправдываться или объясняться? – возмущается Арсенио. – Лео что, советовался с кем-то из нас, когда выбирал себе это обледеневшее бревно, не способное дать ему ничего, кроме денег и статуса? Зато сколько праведного гнева было, когда я забрал Тессу! Я, дескать, и избалованный маменькин сынок, далекий от суровой лилатской жизни, и эгоист, не думающий о друзьях, и безнадежно влюбленный дурак, и еще куча непечатных эпитетов в адрес мой и моей родни.

– Тут другой случай.

– Мне надо знать еще что-то о ваших традициях? – перебиваю я, не вполне понимая всего того, о чем говорили мужчины.

Но нутром чую, что дело не только в дружеской ревности или зависти.

– Нет, – в один голос отрезают оба инкуба, и я хмурюсь, глядя с подозрением на каждого по очереди.

– По-моему, нам пора пройти в зал, – напоминает Байрон мягко. Берет меня под локоть и ведет к входу в зал.

Арсенио не отстает, а я оборачиваюсь, ищу глазами Клеона и леди Валентину. Вижу, они не успели отойти далеко, Валентина вновь остановилась, беседуя с кем-то, а Клеон оглянулся, посмотрел прямо на меня. От тяжелого, по-мужски оценивающего взгляда краска бросается мне в лицо, и я отворачиваюсь поспешно, с облегчением позволяю инкубам увести меня.

* * *

Следующим вечером мы посещаем ресторацию «Бархат», заведение дорогое, респектабельное и популярное среди высших кругов знати не меньше вчерашнего спектакля. Я вновь малодушно сбегаю из дома задолго до приезда брата с работы, предоставив Дороти объяснять, куда я ушла на сей раз, и не без внутреннего содрогания ожидаю, как Эван встретит меня по возвращению.

Мы опять появляемся на публике втроем.

И я снова наблюдаю, как повторяется вчерашняя реакция на Байрона. Его по-прежнему не замечают, вернее, тщательно создают и поддерживают иллюзию, будто бывший мальчик по вызову для прочего мира – всего-навсего невидимка, пустое место, тень, следующая привычно за своим хозяином, пусть бы теперь за хозяина, по мнению общества, считался Арсенио.

Действительно, один инкуб ухаживает за молодой леди, а его приятель просто ходит хвостиком за другом, и никто не возражает.

Я задумываюсь, не сменить ли нам выходы в свет на посещение мест попроще, менее официальных, где никто не знает нас в лицо, не знает, кто мы и кем были, и где мы сможем проводить время более спокойно, не тратить его на чужие взгляды, что щипали беспрестанно, преследовали назойливо, словно сотрудники желтой прессы.

Вечер несколько портит и факт, что Клеон и леди Валентина тоже ужинают в «Бархате». Конечно же, мы ограничиваемся короткими приветствиями и воздерживаемся от взаимных предложений пересесть за столы друг друга и провести оставшееся время одной компанией – и я, и леди Валентина без слов понимаем всю неуместность, всю возможную неловкость подобной дани вежливости, а Арсенио и Клеон по-простому буравят друг друга тяжелыми, недовольными взглядами. И даже когда мы занимаем заказанный накануне столик и нам приносят меню, я не могу избавиться от ощущения, что Клеон не сводит с меня пристального взора, что он следит за каждым моим движением, присматривается ко мне хищно, пытливо, изучает в стремлении разобраться, почему я, что именно связывает меня с двумя его друзьями. Волчица испуганно поджимает хвост и тянется за защитой к мужчинам, которых полагает своими, я не сразу замечаю, что во время разговора подаюсь ближе к собеседнику, инстинктивно норовлю прикоснуться то к одному, то к другому. Прикосновения вполне невинны – к руке или к плечу, – легки и почти незначительны, но в эти моменты чужой злой взгляд едва ли не хлещет наотмашь, будто я провожу время не со своими кавалерами, а кокетничаю с посторонним мужчиной на глазах жениха.

К счастью, Клеон и Валентина заканчивают ужин раньше нас и, не задерживаясь, покидают ресторацию.

– Он привыкнет, – роняет Байрон.

– К чему? – спрашиваю я немедленно.

– К тому, что у нас теперь своя жизнь, а у него своя, – отвечает Арсенио раздраженно.

– Возможно, мне лишь кажется, но не странно ли он реагирует на, в сущности, естественное и неизбежное событие? – замечаю я осторожно. – Понимаю, крепкая мужская дружба не чета нашей женской, легкомысленной и ненадежной… – сарказма я не скрываю, и Арсенио хмыкает, а Байрон улыбается, – однако у меня невольно возникает чувство, словно я нахально влезла в вашу совместную жизнь, разбила и разрушила до основания все хорошее, что между вами троими было, и увела вас обоих у него.

– Какое хорошее определение – увела, – невесть чему радуется Арсенио. – Надо признать, меня еще никто ни от кого не уводил, тем более чтобы девушка от друга.

– Дело в нашей природе, – поясняет Байрон, смерив Арсенио неодобрительным взглядом. – Тебе может показаться это удивительным, но при наличии искренних чувств мы довольно сильно и быстро привязываемся к себе подобным. К своим родителям, детям, любимым…

– Такие привязанности возникают у всех, – напоминаю я. – В этом вопросе ваш народ отнюдь не уникален.

– В отличие от остальных, мы привязываемся много сильнее – это позволяет избежать соперничества в семье, где больше одного супруга, обеспечивает выживание потомства и сохранение нас как вида. Мы почти не способны причинить физического вреда себе подобным, ни один инкуб никогда не поднимет руку ни на суккубу, ни на ее ребенка.

– Только не говорите, что я и впрямь вас увела у бедного Клеона.

– Не в то смысле, о котором ты могла подумать, – уточняет Арсенио. – К моему преогромному облегчению, мы не испытываем ни романтического, ни физического интереса к представителям своего пола. В принципе не испытываем. Ибо невкусно, непитательно и не вызывает ничего, кроме отвращения.

– Сколь полагаю, это должно служить мне облегчением?

– Разве нет?

– О, я счастлива безмерно!

– Но дружеской привязанности оно не отменяет, – вмешивается Байрон. – И порой, когда у одного появляется спутница, могут возникать… небольшие казусы. Однако тебе не о чем волноваться, Рианн. Как я уже говорил, Лео привыкнет, тем паче, у него и самого есть невеста.

– На которой он, кстати, твердо намерен жениться в течение полугода, – добавляет Арсенио.