Текст книги "Меченая богами (сборник) (СИ)"

Автор книги: Наталья Ушакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

И тогда, в тревожном полусне, на грани изнеможения, она увидела ее. Кинэру. Не как призрак, а как живую.

Она стояла у окна фургона, которого не было, омытая лунным светом. Та самая, с огненными волосами из медальона, но не тусклыми – сияющими, как у Игниса. Она была одета в струящееся платье цвета заката, похожее на то огненное, что подарил ей Игнис.

Она улыбалась, но в ее глазах была бездонная печаль.

Она не говорила. Она лишь подняла руку, показав на свое запястье. Там горел знак – не маленький язычок, как у Индирры, а целая спираль пламени, охватывающая руку до локтя. Знак сиял ослепительно, болезненно ярко.

Затем Кинэра повернулась и указала пальцем… в пустоту за окном. Туда, где должен был быть фургон Игниса. И ее фигура начала рассыпаться. Не в дым. В искры.

В миллионы золотисто-багровых искр, которые закрутились вихрем и угасли, оставив в воздухе лишь запах… горького пепла и сладкой горечи утраченной любви.

Индирра вскрикнула и села на койке. Сердце бешено колотилось. В фургоне было пусто. Лишь лунный свет струился через щели. Но запах пепла висел в воздухе. Реальный. Осязаемый. И знак на ее запястье пылал, как никогда раньше, синхронно с бешеным ритмом ее сердца, напоминая о спирали пламени на руке призрака.

Это было не сновидение. Это было предупреждение. От тех, кто уже прошел этот путь. От тех, чья боль стала топливом для Вечного Огня. От Кинэры.

Она прижала ладонь к пылающему знаку. Больно. Горячо. Как первый ожог. Но теперь это был ожог не просто от огня. Это был ожог от знания. Горького, страшного, но неотвратимого.

Игнис был проклят. И ее сердце, отданное ему в ночь Солнцестояния, могло стать последним топливом в его печи.

Или… ключом к его освобождению? Мысль была безумной. Но после видения Кинэры, после горящих слов Марко, после шепота этого города безнадежность боролась в ней с новым, отчаянным упрямством. Она не хотела быть пеплом. Но и убежать… уже не могла. Огонь в ее сердце и на запястье был зажжен. И погасить его мог только он. Даже если это будет последнее, что он сделает.

Глава 8: Анатомия пламени и грань боли

После города Ветров воздух в лагере «Пламенных Судеб» сгустился, как дым после ливня. Шепот о Кинэре, тяжелый взгляд Марко и призрачное видение в фургоне висели над Индиррой черной пеленой.

Знак на запястье горел постоянным, тревожным теплом, напоминая о спирали пламени на руке призрака. Но бежать? Бегство казалось предательством – не только Игниса, но и той искры собственной силы, что он зажег в ней. Она пришла к нему не за любовью, а за свободой. И теперь свобода требовала понимания огня во всех его проявлениях. Даже самого опасного.

Игнис, казалось, ощущал ее смятение. Его тренировки стали жестче, требовательнее. Меньше словесных дуэлей, больше концентрации. Сегодняшний урок проходил в его фургоне – в том самом, зеркальном логове, где они слились в ночь Солнцестояния. Но атмосфера была иной. Не страстной, а… хирургической.

– Огонь – он не только в руках, мышка, – его голос звучал низко, методично.

Он стоял перед ней, обнаженный по пояс. Лунный свет и отблески от зеркал скользили по рельефу мышц, по шрамам-пламеням на груди и спине.

– Он в крови. В дыхании. В самой сердцевине. Чтобы управлять им, нужно стать им. Понять его анатомию. Его голод.

Он положил руку ей на живот, чуть ниже диафрагмы. Прикосновение было твердым, профессиональным, но его пальцы излучали привычный жар. Знак на ее запястье дернулся в ответ.

– Здесь. Источник. Печь. Топка. Чувствуешь тепло? Тот самый огонек, что зажгла, убегая от женишка? Раздувай его. Не руками. Дыханием.

Индирра закрыла глаза, стараясь отбросить тревожные мысли. Она сосредоточилась на точке под его ладонью. На крошечной искре решимости, ярости, желания жить по-своему.

Она вдохнула глубоко, медленно, представляя, как воздух раздувает тлеющий уголек. Выдохнула – плавно, концентрируя тепло внизу живота. Повторила. И снова.

– Да, – одобрил он, его рука чуть сильнее прижалась. – Глубже. Медленнее. Представь, как пламя растекается по жилам. Как свет заполняет каждую клетку.

Она дышала, входя в ритм. Тепло под его рукой росло, становилось осязаемым, приятно тяжелым. Оно разливалось по животу, поднималось к груди. Знак на запястье засиял ярче. В зеркалах вокруг она видела свое лицо – сосредоточенное, с чуть приоткрытыми губами, озаренное внутренним светом. Видела его – статую из бронзы и пламени, внимательно следящую за ней.

– Хорошо, – прошептал он, и его рука скользнула выше, к ее груди, чуть ниже ключиц. – Теперь… канал. Путь. По нему огонь идет к рукам. К сердцу. К губам. Дыши… и веди его. Сюда.

Его пальцы легли на ее грудину. Жар от его прикосновения смешался с ее внутренним теплом, усилив его. Она вдохнула, направляя поток тепла вверх, к его пальцам. Выдохнула – и почувствовала, как что-то проскакивает между ее кожей и его пальцами. Маленькая, золотистая искра, как тогда в самом начале. Она ахнула от неожиданности.

Игнис усмехнулся, коротко, беззвучно.

– Прогресс. Теперь… губы. Ворота. Через них огонь может входить… и выходить. Самый опасный путь. И самый сильный.

Он подошел ближе. Слишком близко. Его дыхание, горячее и пахнущее дымом, смешалось с ее. Золотые глаза были прикованы к ее губам.

– Дыши, – приказал он, и его губы были в сантиметре от ее. – Вдохни мой огонь. Выдохни свой.

Она замерла, ошеломленная близостью, вспомнив их последний поцелуй здесь же, в этом зеркальном аду-раю. Страх (топливо!) смешался с волнением.

Она вдохнула. Вдыхая запах его кожи, дыма, дикой силы. И в тот же миг его губы накрыли ее.

Этот поцелуй не был завоеванием. Это было передачей. Через прикосновение губ, через общее дыхание, он вдыхал в нее частичку своего пламени.

Она почувствовала не жар, а искры. Мириады крошечных, острых, электрических искр, проникающих сквозь губы в кровь, бегущих по венам навстречу ее собственному разгоревшемуся огню.

Она вскрикнула в поцелуй, и это был крик не боли, а изумления, смешанного с наслаждением. Ее тело выгнулось навстречу ему, руки инстинктивно впились в его плечи.

Он оторвался, его дыхание сбилось. Золотые глаза горели нечеловеческой яркостью.

– Теперь… выдохни, – прохрипел он. – Выдохни огонь.

Она не думала. Она подчинилась инстинкту, дикому порыву, рожденному его искрами внутри. Она выдохнула ему в губы. И не просто воздух. Из ее губ вырвался тонкий ручеек золотистого пламени, как дыхание дракона. Оно коснулось его губ, его подбородка, рассыпалось искрами.

Игнис вздрогнул, как от удара. Его глаза вспыхнули так ярко, что ослепили. На его губах, куда коснулось ее пламя, остался легкий, дымчатый след. Он не отпрянул. Наоборот, его руки сжали ее талию почти болезненно.

– Боги… – вырвалось у него, голос был хриплым от чего-то большего, чем удивление. Восхищение? Жажда? – Ты учишься… слишком быстро.

Ее руки все еще были на его плечах. Ее пальцы скользили по горячей, как раскаленный металл, коже. Внутри нее бушевал пожар, разожженный его поцелуем, его искрами, ее собственным выдохом-пламенем. Она видела шрам на его груди – тот самый, в форме языка пламени. Без мысли, движимая чистой, огненной потребностью ощутить, соединиться, она прижала ладонь прямо к нему. К центру шрама.

И случилось.

Ее внутренний огонь, раздутый дыханием и его искрами, рванул наружу не через губы, а через пальцы. Тонкая, ослепительно-белая полоска пламени вырвалась из ее кончиков и выжгла линию на его коже.

Не просто оставила красный след. Она прожгла тонкую, извилистую линию, похожую на ветку, отходящую от основного шрама-пламени. Запах паленой кожи, едкий и острый, ударил в нос.

Игнис взревел.

Не от боли. От шока, смешанного с чем-то невероятным. Его тело напряглось, как тетива, мускулы под кожей вздулись буграми. Голова откинулась назад, обнажив мощную шею, на которой играли сухожилия.

Его глаза вспыхнули, как два миниатюрных солнца, заливая зеркальный фургон ослепительным, бело-золотым светом. На его лице застыла гримаса – невыразимая смесь агонии и экстаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Боль от ожога была реальной, физической, но в ней было и нечто иное. Глубокое, вибрационное наслаждение, как будто ее пламя коснулось не кожи, а самой сути его силы, его проклятия. Как будто оно накормило голодного зверя внутри него не болью, а чистой, необузданной энергией.

– Ты… – он захрипел, его руки сжали ее так, что кости затрещали. Он притянул ее к себе, их тела слились воедино – ее дрожащее от шока и внезапной силы, его – напряженное, как раскаленная сталь, излучающее невероятный жар. – …учишься слишком… ДЬЯВОЛЬСКИ быстро!

Его губы нашли ее снова. Но это не был поцелуй передачи. Это был пожар. Голодный, яростный, всепоглощающий.

Его язык вторгся в ее рот, требуя ответа, требуя ее огня, ее сущности. Его руки рвали ее простое платье, как бумагу, обнажая кожу, которая тут же покрылась мурашками от его жара и от собственного возбуждения. В зеркалах отражались их слившиеся фигуры, ее рука все еще прижатая к его груди, к только что выжженному узору, который слабо тлел, как угольки.

Он поднял ее, как перышко, и бросил на груду подушек у зеркальной стены. Его глаза пылали, в них не осталось ни учителя, ни сарказма. Только первобытная потребность. Потребность в ней. В ее огне. В той силе, что она только что проявила.

– Ты видела? – он рухнул на нее, его вес пригвоздил ее к полу, его бедра раздвинули ее ноги. – Видела, что ты сделала? Ты коснулась ядра! Ты накормила не болью! Ты… – он не договорил, его губы обжигали ее шею, грудь, живот. Его руки, шершавые и горячие, исследовали ее тело с дерзкой быстротой, зажигая новые очаги пламени под кожей. – Ты другая. Ты… опасная.

Индирра не сопротивлялась. Она горела.

Горела от его прикосновений, от осознания своей силы, от той немыслимой смеси боли и наслаждения на его лице, когда она выжгла узор.

Она обвила его ногами, впилась пальцами в его спину, чувствуя под ними шрамы, старые и только что нанесенный ею. Она хотела этого огня. Хотела его силы. Хотела его темной, опасной сущности. Даже если это погубит ее.

Он вошел в нее резко, без прелюдий, заполнив до предела. Боль смешалась с невероятным чувством полноты, власти. Он был внутри нее. Его пламя горело в ее крови.

Она крикнула, выгнувшись, и в ответ он зарычал, как зверь, и начал двигаться. Не как в ту ночь Солнцестояния – с властной театральностью. Сейчас это был шторм.

Яростный, неистовый, лишенный контроля.

Каждый толчок был глубоким, требовательным. Его руки держали ее бедра, пальцы впивались в плоть, оставляя синяки, которые тут же заливал жар.

Зеркала отражали бешеный ритм их соединения, его напряженную спину, ее запрокинутую голову, ее руку, все еще лежащую на его груди над тлеющим узором.

Она чувствовала, как ее внутренний огонь, раздутый им же, собирается в тугой, раскаленный шар внизу живота. Каждое его движение, каждый стон, каждое прикосновение его губ к ее коже подливали масла в этот костер.

Знак на запястье пылал, как маяк в ночи. Она видела в зеркале его лицо над собой – искаженное наслаждением, но в глубине золотых глаз горело что-то дикое, почти испуганное ее силой, ее ответным огнем.

– Гори! – прохрипел он, ускоряясь, его дыхание стало рваным, как у загнанного зверя. – Гори со мной!

Она не могла сдержаться. Пламя рвануло из нее, сжимая его внутри, заставляя его вскрикнуть от неожиданной волны ее экстаза.

Ее тело затрепетало в неконтролируемых спазмах, белое пламя наслаждения ослепило ее, отразившись в тысячах зеркал.

Он последовал за ней почти сразу, с глухим рыком, вонзившись в нее до предела, его тело выгнулось, и он излил в нее поток огня, который казался не семенем, а расплавленным металлом.

Они рухнули, сплетенные, покрытые потом, дышащие навзрыд. Зеркала тихо отражали их усталое опустошение. Жар медленно спадал, оставляя липкую прохладу и ломоту в мышцах. Знак на ее запястье все еще горел, но теперь ровным, теплым светом.

На его груди, поверх старого шрама-пламени, четко выделялся новый узор – тонкая, извилистая ветвь, выжженная ее пальцами. Она была красной, воспаленной, но уже не дымилась. Как татуировка из боли и невероятной близости.

Игнис лежал на спине, его рука была заброшена на лоб. Он молчал.

Его дыхание выравнивалось. Но в его глазах, когда он наконец открыл их и посмотрел в зеркальный потолок, не было удовлетворения. Была тревога. Та самая, что мелькнула в момент экстаза. Тревога перед скоростью ее обучения. Перед силой, которую она неосознанно проявила. Перед тем, как их огни слились не в унисон, а в опасный, непредсказуемый взрыв.

Он повернул голову, его золотые глаза встретились с ее в отражении.

– Слишком быстро, – повторил он шепотом, но теперь это звучало не как комплимент. Как предостережение. Предостережение ей? Или самому себе? – Завтра… угли будут холоднее. Надо замедлиться.

Но Индирра, глядя на выжженный ею узор на его груди, на его тревожные глаза, понимала: замедлиться уже невозможно. Она коснулась ядра его силы. И ядро отозвалось.

Теперь их связь была не просто страстью или ученичеством. Это была взаимозависимость. Готовил ли он ее как новую жертву? Или она, сама того не ведая, нашла ключ к его проклятию? Одна мысль пугала, другая – зажигала новую искру надежды. Опасной, как само пламя.

Глава 9 Пепел ярости и иллюзия спасения

Город Ветров не отпускал. Его холодное дыхание, пропитанное солью и памятью, цеплялось за фургоны «Пламенных Судеб», шептало в щелях шатров.

Индирра чувствовала его даже на арене, под ослепляющими лучами прожекторов и ревом толпы, которая сегодня казалась особенно ненасытной, особенно жаждущей зрелищ.

После урока в зеркальном фургоне, после того, как она выжгла узор на его груди, связь с Игнисом стала током высокого напряжения – притягивающим и обжигающим одновременно. Знак на запястье пульсировал в такт ее тревожному сердцу.

Шоу было накалено до предела. Игнис, казалось, бросал вызов самому городу, его мрачным воспоминаниям. Его номера с огнем были не просто трюками – это были акты доминирования. Он заставлял пламя выстраиваться в арки над головами зрителей, взрывать фонтаны искр у самых ног скептиков, танцевал по углям, которые раскалялись до ослепительной белизны.

Его золотые глаза метали молнии, а медно-огненные волосы пылали в свете софитов.

Он был богом, демоном, хозяином стихии, и город, затаив дыхание, вынужден был признать его власть.

Индирра помогала с реквизитом, ее роль была незначительной – подать факел, убрать пепел. Но ее взгляд не отрывался от него. От нового узора на его груди, скрытого сейчас под черной кожей камзола, который она выжгла. От тени, мелькавшей в его взгляде – тревоги? Предчувствия?

И тогда она увидела клетку. Ее прикатили на арену для номера с «огненным львом» – чучелом, оживляемым иллюзиями и потоками пламени.

Но клетка была необычной. Старая, кованая, с толстыми прутьями, покрытыми странными, переплетающимися рунами. Они были знакомы. Такие же, как на медальоне Марко!

Индирру бросило в холод. Она инстинктивно шагнула назад, но было поздно. Игнис, в разгаре номера, создавая огненного феникса над клеткой, жестом указал ей:

– Мышка! Факел к основанию! Быстро!

Это была часть сценария. Поднести зажженный факел к скрытой полости у основания клетки, чтобы пламя «оживило» льва изнутри. Но когда она наклонилась, ее нога наступила на что-то скользкое – масло? – и она поскользнулась.

Факел вырвался из рук, ударился о прутья клетки у самого основания… и вспыхнул не естественным пламенем, а ядовито-зеленым огнем, который с треском побежал по руническим узорам на прутьях.

Замок клетки щелкнул, дверь распахнулась… но не наружу. Она захлопнулась, когда Индирра, пытаясь удержать равновесие, инстинктивно сделала шаг вперед. И оказалась внутри.

– Нет! – крикнул Игнис, но его голос потонул в грохоте.

Зеленое пламя, пробежав по рунам, превратилось в стену огня, охватившую клетку со всех сторон. Не просто огонь. Липкий, едкий, шипящий, как тысяча змей. Он источал не жар, а морозное зловоние гнили и серы.

Прутья раскалились докрасна за секунды. Индирра вжалась в центр клетки, закашлявшись от удушливого дыма. Паника сжала горло ледяными пальцами.

Это была ловушка. Марко. И руны на клетке… они были усилены, направлены на нее.

Она чувствовала, как знак на запястье бьется в истерике, как ее внутренний огонь, только что спокойный, бурлит в ответ на угрозу, но не может пробиться сквозь чадящую зеленую мглу.

– Индирра! – раздался крик. Не Игниса. Это был Марко.

Он появился словно из ниоткуда, сбоку от арены, его лицо было искажено искренним ужасом. Он рванулся к клетке, не обращая внимания на зеленое пламя, на раскаленные прутья.

– Держись! Я тебя вытащу!

Он схватил длинный шест, валявшийся поблизости, и с силой ударил по замку. Шест обуглился и сломался. Марко вскрикнул от боли, отшвырнув обгоревший обломок, его рука дымилась. Он был беззащитен перед этим пламенем! Но его глаза… в них горела отчаянная решимость.

Он рванулся вперед, к самым прутьям, словно собирался разорвать их голыми руками, невзирая на боль. В этот момент он выглядел не мстителем, а героем, готовым погибнуть, чтобы спасти ее от участи Кинэры. И это было так убедительно!

Сердце Индирры сжалось от внезапной, дикой надежды. Он попытался! Он пострадал! Он не враг!

– НЕ ТРОГАЙ ЕЕ! – Рев Игниса потряс арену. Нечеловеческий. Звериный.

Он стоял перед клеткой, но не смотрел на Марко. Его взгляд был прикован к Индирре, запертой в зеленом аду. Его тело содрогалось. И тогда его пламя изменилось. Ярко-золотые, багровые языки, танцующие у него в ладонях, вдруг почернели. Не темнели. Стали абсолютно черными, как ночь без звезд, как сажа, как сама смерть.

Они втягивали свет, а не излучали его. Воздух вокруг него заколебался, стал вязким, тяжелым. Запах озона и гари сменился запахом гроба, старой земли и тлена. Толпа завыла от ужаса, люди бросились к выходам.

Игнис поднял руки. Черное пламя взметнулось ввысь, сформировав два огромных, извивающихся щупальца. Они обрушились на зеленую клетку не с жаром, а с ледяным свирепым ударом.

Зеленое пламя взвыло, затрещало, как ломаемый лед, и рассыпалось. Не погасло. Распалось на миллионы ядовито-зеленых искр, которые тут же угасли в воздухе. Раскаленные докрасна прутья клетки искривились, будто от чудовищного давления, и с грохотом разошлись в стороны, как сломанные спички.

Прежде чем Индирра успела упасть от обрушившегося потока холодного, чистого воздуха, черные щупальца пламени обвили ее талию и вырвали из разрушенной клетки.

Она приземлилась не на жесткие доски арены, а на руки Игниса. Он держал ее, его лицо было в сантиметре от ее.

Черные языки пламени все еще лизали его руки, его плечи, но не жгли ее. Они были ледяными, как прикосновение смерти. Его золотые глаза, обычно пылающие, были черными безднами. Полными первозданной ярости и чего-то еще… животного страха за нее.

– Ты… цела? – его голос был хриплым скрежетом, чужим.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово, дрожа всем телом.

Он прижал ее к себе так крепко, что было больно. Его черное пламя начало медленно угасать, втягиваясь обратно в него, оставляя на его коже и на ее одежде тонкий слой пепла – холодного, серого, как прах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Затем его взгляд метнулся туда, где стоял Марко. Но там никого не было. Лишь обгоревший обломок шеста валялся на арене. Иллюзионист исчез, как дым. Его «спасение» было спектаклем. Фальшивым, но таким убедительным в момент паники!

Ночь после шоу была тихой и мертвой. Лагерь замер. Страх перед черным пламенем Игниса витал в воздухе гуще дыма.

Индирра сидела в своем фургоне, обняв колени, все еще дрожа. Она смывала с себя пепел и запах серы, но ощущение ледяного прикосновения черного пламени и горячих рук Игниса оставалось.

Знак на запястье горел тревожно, напоминая о выжженном узоре на его груди. Она видела его ярость. Видела его страх. И видела фальшь в глазах Марко, который так ловко сыграл героя.

Скрип дверцы заставил ее вздрогнуть.

Без стука, тяжелая дверь открылась, и в проеме встал он. Игнис.

Он был без камзола, в простой черной рубахе, расстегнутой на груди. На смуглой коже четко выделялись два шрама-пламени – старый и новый, выжженный ею.

Его волосы были растрепаны, лицо – бледным под загаром, а в золотых глазах, вернувших свой цвет, бушевали остатки той черной бури, смешанные с чем-то темным, невысказанным.

Он пах дымом, пеплом и дикой силой.

– Ты… цела? – он повторил свой вопрос с арены, но теперь голос был глуше, хриплым.

Он не вошел, остановившись на пороге, как хищник, оценивающий добычу.

– Цела, – прошептала Индирра, вставая. Ее собственный голос дрожал.

Он шагнул внутрь, захлопнул дверь. Фургон наполнился его присутствием, его жаром, его яростью, которая все еще вибрировала в воздухе.

– Он тронул тебя? – спросил он резко, его взгляд скользнул к ее порванной бретельке (новая, после той, что сорвал Марко в городе), к возможным синякам. – Марко. Когда «спасал».

– Нет, – ответила она честно. – Только… играл. Как всегда.

Игнис издал звук, похожий на рычание. Он подошел к ней так близко, что она почувствовала жар его тела, запах его гнева.

– Играл… с твоей жизнью. Ради чего? Чтобы напугать? Чтобы показать, какой я монстр? – Его рука взметнулась, не для удара, а к ее лицу. Горячие пальцы грубо провели по ее щеке, смахивая невидимую грязь. – Он видел черное пламя. Теперь он знает, на что я способен, когда… – он запнулся, его пальцы сжали ее подбородок, заставляя смотреть в его глаза, – …когда трогают мое.

Его слова, его прикосновение, его ярость, направленная на Марко, но обжигающая ее, – все это смешалось в Индирре. Страх перед его силой. Гнев на Марко за подлость. И дикое, неконтролируемое возбуждение от его власти, от его абсолютной, разрушительной реакции на угрозу ей.

Она не думала. Она действовала.

Ее рука взметнулась в ответ. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы сорвать с него рубаху.

Ткань поддалась с треском, обнажив мощную грудь, шрамы, выжженный ею узор. Его глаза расширились от шока, но он не остановил ее.

Она прижала ладонь к выжженной ветви на его груди – не нежно. Жестко. Как бы подтверждая свое право на этот знак, на эту связь, на его ярость, направленную в ее защиту.

– Он играл с огнем, – прошипела она, ее голос звучал хрипло, как у него. – И ты его сжег. Черным пламенем. Теперь он знает.

Его дыхание перехватило. Ярость в его глазах сменилась на мгновение чем-то другим – изумлением, признанием ее дерзости. Затем оно вернулось, но преображенное. Не разрушительное. Созидательное. Голодное.

– Да, – прохрипел он, и его руки схватили ее за талию, притянув так, что их тела врезались друг в друга. – Сжег. И сейчас… я горю.

Его губы нашли ее с яростью, сравнимой с той, что разрушила клетку.

Это не был поцелуй. Это было нападение. Губы, зубы, язык – все требовало, завоевывало, наказывало и вознаграждало одновременно.

Он сорвал с нее остатки одежды, его руки не ласкали – они метили, оставляя синяки на бедрах, на груди, на ягодицах, утверждая владение.

Индирра отвечала с той же дикой энергией. Она царапала его спину, впивалась зубами в плечо, чувствуя соленый вкус его кожи, срывала с него штаны. Их борьба была танцем ярости и вожделения на краю пропасти.

Он поднял ее и бросил на грубый деревянный пол фургона. Боль от удара смешалась с острым удовольствием. Он рухнул на нее, его колени раздвинули ее ноги, его руки приковали ее запястья к полу по обе стороны головы. Его глаза, пылающие золотым огнем в полумраке, смотрели на нее без тени снисхождения. Только голод и вызов.

– Ты хотела огня, мышка? – он прошипел, его бедра прижались к ее лобку, жесткое возбуждение впивалось в нежную плоть. – Получи его. Весь. Гори со мной в этом пепле!

Он вошел в нее одним резким, безжалостным толчком. Больно. Глубоко. До самых пределов.

Она вскрикнула, выгнувшись, но не отстраняясь, а наоборот – сжимая его бедрами, принимая всю его ярость, всю его мощь. Он не стал ждать, пока она привыкнет. Он начал двигаться сразу – с бешеной, разрушительной силой.

Каждый толчок вгонял ее в жесткий пол, каждый отход – оставлял ощущение пустоты, которое тут же заполнялось новым, еще более яростным вторжением. Его руки сжимали ее запястья, его губы обжигали шею, грудь, плечи укусами и поцелуями, которые были больнее и слаще любого прикосновения раньше.

В этом не было нежности ночи Солнцестояния или опасной игры урока в зеркальном фургоне. Это было разрядкой адреналина, страха, ярости. Это был секс на пепле разрушенной клетки, на фоне фальшивого спасения Марко, под знаком черного пламени, что он вызвал.

Зеркал не было, но они отражались друг в друге – в его золотых глазах, полных первобытной власти, в ее темных, расширенных от боли и нарастающего безумия наслаждения.

Он ускорялся, его дыхание стало хриплым, как у зверя. Его пальцы впились в ее запястья так, что кости затрещали. Знак на ней пылал, как уголь в кузнице. Волны огненного удовольствия начали накатывать на нее, рождаясь не в нежности, а в самой глубине этого грубого соединения, в трениях, в боли, в его хриплых приказах:

– Гори! Гори для меня! Отдай весь свой огонь!

Она не сдерживалась. Крик экстаза вырвался из ее горла, когда волна накрыла с головой. Ее тело затрепетало, сжимая его внутри с невероятной силой, выжимая из него стон, смешанный с рыком.

Он рухнул на нее, вонзившись до предела, его тело выгнулось в последнем, мощном толчке, и он излил в нее поток жара, который казался не семенем, а расплавленной лавой его ярости и страсти.

Они лежали на полу, сплетенные, покрытые потом, пеплом с его рук и ее слезами, дыша навзрыд. Ярость ушла, оставив пустоту и странную, горестную близость. Он не отпускал ее запястья сразу.

Его пальцы разжались медленно, оставив на коже темные, четкие отпечатки. Он поднялся на локти, его золотые глаза, теперь потухшие, усталые, смотрели на ее лицо, на следы его страсти – покусанные губы, синяк на ключице, слезы на ресницах.

– Цела? – спросил он в третий раз, но теперь это был шепот, полный немого вопроса.

Цела ли она после него? После этой бури?

Индирра кивнула, не в силах говорить.

Она прижалась лицом к его груди, к шрамам, к выжженной ею ветви.

Больно. Там, где кожа терлась о выжженный узор. Но она прижималась сильнее. Он не спас ее нежно. Он спас ее черным пламенем. И взял ее с яростью. Но он взял ее живую.

И в этом грубом соединении на пепле страха и лжи было что-то более настоящее, чем все зеркальные иллюзии Солнцестояния. Что-то опасное, как само пламя. Что-то, что могло и сжечь, и согреть в ледяном дыхании Ветров. Она не знала, что их ждет. Но знала, что убежать уже не сможет. И не захочет. Даже если пепел станет ее уделом.

Глава 10 Сердце из пепла

Рассвет после ночи ярости был серым и безрадостным. Холодный ветер с моря пробирался сквозь щели фургона, заставляя Индирру ежиться под грубым одеялом. Тело ныло – синяки от его пальцев, ломота в мышцах от жесткого пола, глубокая, сладкая боль там, где он владел ею с такой разрушительной силой.

На запястье знак горел ровным, но тревожным теплом. На душе лежал тяжелый камень – смесь остаточного возбуждения, стыда и жгучего вопроса: Что дальше?

Игнис исчез на рассвете, оставив лишь запах дыма, пепла и мужчины на подушке рядом и на ее коже. Фургон казался пустым и чужим без его всепоглощающего присутствия.

Индирра встала, ощущая каждую мышцу, и начала убирать следы ночи – смятые одеяла, порванную одежду, тонкий слой серого пепла, осевший на полу и мебели после его черного пламени. Она мыла пол, стараясь стереть память о яростном соитии, но ощущение его рук, его веса, его вторжения оставалось.

Именно под койкой, двигая ее, чтобы вымести скопившийся там мусор и пепел, она нащупала что-то твердое и холодное. Не камень. Металлическую застежку.

Она наклонилась, раздвинув слой пыли и пепла. В полу, почти незаметно, была врезана небольшая металлическая панель с потайной задвижкой. Любопытство, сильнее страха и усталости, заставило ее нажать.

Панель бесшумно отъехала в сторону, открывая неглубокую нишу. Внутри лежал предмет, завернутый в выцветшую черную ткань.

Индирра вытащила его. Ткань была прочной, но ветхой, пропитанной запахом старой кожи, дыма и… печали.

Она развернула сверток. На ее ладони оказался дневник. Небольшая книга в толстом кожаном переплете, потертом до дыр по углам, с массивными железными застежками, похожими на миниатюрные кандалы.

Кожа была темной, почти черной, и на ощупь казалась необычно теплой, даже спустя годы, проведенные в темноте. На обложке не было надписи. Только выжженный символ – стилизованное пламя, заключенное в круг, как в клетку.

Сердце Индирры забилось тревожно. Это было его. Тайное. Спрятанное. То, что он не хотел, чтобы кто-либо видел.

Знак на ее запястье пульсировал в такт ее мыслям, как будто предупреждая. Не открывай. Не лезь. Но она уже не могла остановиться. Она должна была знать. Правду, стоящую за черным пламенем, за ритуалом с кинжалом, за болью в его глазах после магии и после их страсти.

Она расстегнула тяжелые застежки. Страницы были пожелтевшими, хрупкими, исписанными сильными, угловатыми буквами. Чернила местами выцвели, местами расплылись от времени или… слез?

Она начала читать. Сначала с трудом, потом все быстрее, погружаясь в прошлое, написанное его рукой.

"...Сегодня старый Бориво сказал: 'Огонь выбирает сильных, Игнац. Но сила требует платы. Ты уверен, что готов?' Я смеялся. Глупец. Какая плата может быть страшнее нищеты, болезней, смерти? Я видел, как умирает мать. От лихорадки, что сожрала ее за неделю. Я не хочу так. Никогда. Я хочу силу. Вечный огонь. Пусть плата будет хоть душой..."

Игнац? Его человеческое имя. Индирра почувствовала странный укол. Он был реальным. Не духом. Человеком. С матерью. Со страхом смерти.

"...Ритуал на перекрестке трех дорог. Луна в зените. Бориво чертит знаки моей кровью. Больно. Как будто режут по живому. Но я терплю. Он дает мне чашу. Внутри – не вино. Расплавленное золото? Нет. Это... пламя. Жидкое, живое. Я должен выпить. Я пью. Горло, желудок – все горит. Я падаю. Вижу Бориво – он стареет на глазах, превращается в пыль. Его сила... переходит ко мне? Я кричу. От боли. От восторга. Я чувствую ОГОНЬ в венах! Я... бессмертен?..."

Индирра сглотнула ком в горле. Он продал душу. Не метафорически. Буквально. Выпил живой огонь ценою жизни другого. Чтобы избежать смерти.

"...Прошли годы. Сила... она изумительна. Я повелеваю пламенем. Я не старею. Но Бориво не сказал... о ГОЛОДЕ. Огонь внутри требует... подпитки. Не дров. Боли. Страдания. Сначала чужие – я иду на войны, в чумные города. Боль насыщает. Но ненадолго. Потом... я понял. Глубже. Сильнее. Боль тех, кто... любит. Кто отдает сердце. Их любовь... это чистейшее топливо. Их боль от потери себя во мне... их агония, когда пламя пожирает их изнутри... Ничто не сравнится. Я пытался сопротивляться. Не подпускать близко. Но они идут. Как мотыльки. И я... я слаб. Я беру. И они... гаснут. Оставляя лишь пепел в моей ладони и новый шрам на сердце..."