Текст книги "Меченая богами (сборник) (СИ)"

Автор книги: Наталья Ушакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Он сидел на большом валуне, спиной к лагерю, лицом к темному лесу. В его руках была простая деревянная дудочка, но он не играл на ней. Она просто лежала на коленях. Он пел. На том же странном, гортанном языке, что и Мавра во время ритуала.

"Ай, лой, лой, ягорочка..." (Ой, пламя, пламя, ягодка моя...) "На пепелище росточек..." (На пепелище росток...) "Ягода ала, колюча..." (Ягода алая, колючая...) "Вечный огонь – маячок..." (Вечный огонь – маяк...) "Сердце сожгла, обуглила..." (Сердце сожгла, обуглила...) "Пепел в ладонях ношу..." (Пепел в ладонях ношу...) "Вечный огонь не угаснет..." (Вечный огонь не угаснет...) "Пока есть что жечь в тиши..." (Пока есть что жечь в тиши...)

Слова были чужими, но чувство пробивалось сквозь язык. Бесконечная усталость. Боль потери. Принятие вечного проклятия. Одиночество на вершине Башни из собственного пламени.

Индирра прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя всхлипом. Она видела, как его плечи, обычно такие прямые и уверенные, слегка ссутулились под тяжестью невидимой ноши. Видела, как лунный свет серебрил медно-огненные волосы, делая их вдруг… обычными. Просто волосами. Видела профиль – гордый нос, сильный подбородок – но теперь тень на нем лежала не от власти, а от глубокой, вековой печали.

Это был тот самый человек из видения в олове. Искаженный болью. Одинокий на своей огненной вершине. Кормящий Вечный Огонь тем, что должно было принадлежать любви. "Пепел в ладонях ношу..."

Песня оборвалась на полуслове. Игнис не пошевелился, будто застыл. Затем он медленно поднял голову, не оборачиваясь, но его поза мгновенно изменилась – спина выпрямилась, плечи расправились. Тоска исчезла, смытая привычной маской.

– Вылезай, мышка, – его голос прозвучал резко, но без прежней ледяной ярости. Была лишь усталая раздраженность. – Или цыганские баллады так очаровали твое деревенское ушко?

Индирра, застигнутая врасплох, вышла из-за дерева. Сердце колотилось. Она видела его без прикрас. Слышала его боль. Теперь он видел, что она видела и слышала. Между ними повисло тяжелое, насыщенное невысказанным молчание.

– Мавра… – начала она, не зная, что сказать, желая как-то заговорить этот провал. – Она… гадала мне. На олове.

Игнис повернулся на камне. Его золотые глаза в лунном свете казались почти серебристыми. Безразличными.

– А. Старухины страшилки. – Он махнул рукой, и между его пальцами проскочила крошечная искра, осветившая на миг его насмешливо-презрительное выражение лица. – И что же нашептала тебе старая ворона? Грядущие беды? Погибель от огня? Несчастную любовь?

Индирра молчала. Как сказать ему про Влюбленных и Башню? Про пепел и Вечный Огонь? Про его собственную песню?

– Она сказала… что твое пламя сожжет меня, если… – она запнулась, – если я отдам сердце. Показала… карты. Влюбленные. И Башню. В огне.

На лице Игниса не дрогнул ни один мускул. Но в его глазах, в самой их глубине, где секунду назад было лишь презрение, мелькнуло что-то быстрое и острое. Как вспышка гнева? Или… страха?

– Карты? – он произнес слово тихо. Слишком тихо. – Какие карты?

– В чаше… из олова… я видела образы. Как карты. Влюбленные… и Башня. Огненная Башня.

Он встал с камня. В его движении была внезапная, сокрушительная сила. Он шагнул к ней, не приближаясь вплотную, но его присутствие вдруг заполнило всю поляну, стало давящим.

– Образы в олове? – Его голос был низким, опасным. – И ты веришь этим теням? Этим старушечьим бредням? – Он резко повернулся, будто не в силах смотреть на нее. – Она всегда суетится из-за ерунды! Предсказывает гибель, несчастья, как будто в жизни и без них мало!

Он поднял руку. Не к ней. К темноте леса. На его ладони вспыхнул не крошечный огонек, а шар пламени. Багровый, яростный, размером с яблоко. Он горел не светом, а яростью.

Игнис швырнул его не глядя, куда-то в сторону лагеря, в темноту, где, Индирра знала, Мавра хранила свои ритуальные принадлежности, в том числе и старую, потертую колоду Таро.

Шар пламени пролетел бесшумно, как падающая звезда, и исчез во мраке. Через мгновение оттуда, из-за фургонов, где стоял фургон Мавры, вспыхнул яркий, но быстро погасший свет. Донесся едкий запах горелой бумаги и дерева. И все.

– Видишь? – Игнис обернулся к Индирре. Его лицо было каменным, но в глазах все еще бушевали невидимые бури. – Ерунда сгорела. Как и должно быть. Не ищи судьбу в пепле и тенях, мышка. Игра с огнем опасна сама по себе. Без помощи старых ворон. – Он бросил на землю деревянную дудочку. Звук был громким в ночной тишине. – Иди спать. Завтра угли будут горячее. И я – менее терпим к любопытным дурочкам.

Он ушел, растворившись в темноте так же быстро, как появился, оставив Индирру одну на лунной поляне с запахом гари в ноздрях и огненным хаосом в сердце.

Она знала – он не сжег просто "ерунду". Он сжег предупреждение.

Предупреждение, которое напугало его. И в этом страхе, в этой ярости, в этой древней песне тоски она увидела то, что было страшнее и реальнее любых пророчеств: его собственную, немую борьбу с судьбой, начертанной в расплавленном олове и спетой в тишине ночи. И она поняла, что ее сердце уже не принадлежит ей полностью. Оно качнулось на опасной грани – между страхом сгореть и жаждой понять пламя, которое могло и убить, и согреть в ледяной вышине одиночества.

Глава 6 Ночь огненных лилий

Летнее солнцестояние ворвалось в лагерь «Пламенных Судеб» буйством красок, огней и необузданной радости.

Воздух гудел от смеха, звенел от ударов тамбуринов и звяканья монет в шляпе у пляшущего медведя, наряженного в пестрый ковер.

Гигантские костры, больше похожие на жерла вулканов, пылали на краю поляны, отбрасывая пляшущие тени на расписные фургоны. Запахи жареного мяса, пряного вина, меда и горящей смолы смешивались в опьяняющий коктейль.

Даже воздух казался живым, вибрирующим от энергии самой короткой ночи в году.

Индирра, затерянная в толпе, чувствовала себя одновременно частью этого безумия и сторонним наблюдателем. Ее щиколотка под повязкой ныла напоминанием о «танце на углях», а знак на запястье пульсировал теплом, будто откликаясь на общий жар праздника.

Пророчество Мавры и ночная песня Игниса висели над ней темным облаком, но сегодняшняя ночь, казалось, требовала забыть. Одеться в лучшее (простое синее платье, подаренное одной из циркачек), вплести в волосы полевые цветы и… раствориться.

Она наблюдала за танцорами, их тела извивались в огненных спиралях, ловко жонглируя факелами. Смеялась над клоуном, чья рыжая борода дымилась после неудачного трюка. Пробовала сладкий, как нектар, пряный напиток из глиняной кружки. Но ее взгляд постоянно скользил по толпе, ища медно-огненную гриву. Он был центром этого мира, его солнцем. И сегодня ночью он должен был сиять ярче всех.

Он появился, как всегда, внезапно и эффектно. Не из толпы, а из самого сердца самого большого костра. Пламя взметнулось ввысь фонтаном, сформировав арку, и Игнис шагнул сквозь нее, не тронутый огнем.

Он был одет в черное – шелковистые брюки и рубаху с глубоким вырезом, открывавшим шрам-пламя на груди. Но сегодня к нему добавились детали: тяжелый серебряный браслет в виде змеи на запястье, и в руках он держал… сверток. Небольшой, затянутый в черную ткань, мерцающую на свету костра, как крыло жука.

Толпа затихла на мгновение, завороженная, потом взорвалась аплодисментами и криками.

Игнис улыбнулся – не саркастичной усмешкой, а широко, ослепительно, как само солнце. Его золотые глаза метнулись по толпе, выискивая кого-то. И остановились на Индирре.

Она почувствовала этот взгляд, как физическое прикосновение – горячее, цепкое. Он двинулся к ней, и толпа расступилась, как вода перед ножом корабля.

– Мышка, – его голос прозвучал громко, так, чтобы слышали все, но интимно, обращаясь только к ней. В его глазах играли искры настоящего веселья и… предвкушения. – Солнцестояние требует жертв красоты. А ты все еще ходишь в тряпье лесной беглянки. Пора меняться.

Он протянул ей сверток. Индирра, застигнутая врасплох, под всеобщее любопытное гудение, взяла его. Ткань была гладкой, прохладной и тяжелой.

– Открой, – скомандовал Игнис, и в его тоне снова зазвучали знакомые нотки властности, но смягченные праздничным настроением.

Она развязала шнурки. Черная ткань спала, обнажив то, что лежало внутри.

Индирра ахнула.

Это было не платье в привычном смысле. Это был… жидкий свет.

Материал, переливающийся всеми оттенками пламени: от глубокого багрового у основания до ослепительно-золотого наверху. Он струился у нее в руках, как вода, но был плотным, ощутимым. Казалось, он дышит, мерцая изнутри собственным мягким светом. На ощупь он был нежным, как шелк, но с едва уловимым теплом.

– Для тебя, – сказал Игнис, и его взгляд стал пристальным, изучающим ее реакцию. – «Огненная Лилия». Одевайся. Ночь коротка, а танцы длинны.

Индирра, краснея под сотнями взглядов, поспешила к ближайшему фургону, чтобы переодеться.

Надевать его было… странно. Материал не имел швов, застежек. Он просто обвил ее тело, как живое существо, когда она прикоснулась к нему. Он прильнул к коже, подчеркивая каждую линию, каждую кривую, но не стесняя движений. Он был невесомым и в то же время ощутимым – вторым слоем кожи, излучающим тепло.

Она посмотрела в осколок зеркала. Отражение заставило ее сердце бешено забиться. Платье сидело безупречно.

Оно светилось изнутри мягким золотистым светом, делая ее кожу перламутровой, а глаза – огромными и темными. Она чувствовала себя одновременно невероятно красивой и невероятно уязвимой. Как подарок, который может обжечь.

Когда она вышла, толпа ахнула. Игнис стоял там же, его золотые глаза загорелись ярче костров, когда он окинул ее взглядом. В этом взгляде было восхищение, обладание и… вызов.

– Идет, – прошептал кто-то из толпы.

Игнис протянул ей руку.

– Танец, мышка? Или боишься, что платье воспламенится?

Его вызов зажег в ней знакомую ярость, смешанную с волнением. Она положила свою руку на его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья – твердо, властно. Знак-язычок под его прикосновением вспыхнул ярким золотом, как маленькое солнышко.

Он повел ее к самому большому костру, где уже кружились пары под дикую, завораживающую музыку цимбал и скрипок. Но как только они вступили в круг света, музыка для Индирры перестала существовать. Существовал только он. И пламя костра. И невероятное ощущение платья на ее коже.

Танец начался. Игнис вел ее уверенно, сильно, его тело двигалось с хищной грацией. Он был огнем – неукротимым, мощным. Она пыталась следовать, но платье… Платье жило своей жизнью. Вернее, жило по его воле.

Он сжал ее талию чуть сильнее, притягивая ближе, и в тот же миг ткань на ее спине и бедрах обтянулась, став почти второй кожей, подчеркнув каждый изгиб, каждое движение мышц под ней.

Она почувствовала себя обнаженной перед его взглядом, перед взглядами толпы. Стыдливый румянец залил ее щеки.

– Не прячься, – прошептал он ей на ухо, его дыхание обожгло кожу. – Ты прекрасна. Как факел в ночи.

Он откинулся назад в танцевальном па, и платье мгновенно отреагировало. Материал на груди и плечах стал струиться свободнее, как вода, обнажая ключицы, часть плеч, создавая иллюзию, что оно вот-вот соскользнет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Индирра инстинктивно рванулась вперед, к нему, чтобы не потерять опору, но это было частью па. Он поймал ее, усмехаясь.

– Видишь? Оно слушается. Как и все вокруг.

Его слова, его полный контроль над тканью, обволакивающей ее тело, вызывали бурю чувств. Восхищение его силой. Восторг от того, как он видит ее. И острое, унизительное ощущение беспомощности.

Она была куклой в его руках, закутанной в сотканный им же огонь. Объектом его воли. Это возбуждало и пугало одновременно.

Он кружил ее, их тела то сближались почти вплотную, то отдалялись.

С каждым притяжением платье сжималось, облегая, как перчатка, с каждым отдалением – струилось, заигрывая с обнажением. Его руки скользили по ее бокам, бедрам, спине, и казалось, он управлял не только тканью, но и ее собственными реакциями.

Жар разливался по телу из каждой точки прикосновения, из самого платья, из его взгляда. Знак на запястье пылал.

Музыка набирала бешеный темп. Ритм бил в виски, сливаясь с бешеным стуком сердца. Игнис вдруг притянул ее так близко, что их тела слились от бедер до груди. Она почувствовала всю его силу, его жар, жесткую ткань его рубахи и твердые мышцы под ней.

Его дыхание смешалось с ее. Золотые глаза горели в полумраке у ее лица, отражая отблески костра и ее собственное отражение – растерянное, возбужденное.

– Устала от любопытных глаз? – прошептал он, и его губы чуть коснулись ее виска. Электрический разряд пробежал по коже. Платье на ее спине вдруг сжалось еще сильнее, заставляя выгнуться, прижаться грудью к нему. – Пойдем туда, где глаз только двое. Тысяча пар. Но все – твои.

Не дожидаясь ответа, он резко развернул ее и повел прочь от костра, от толпы, вглубь лагеря. Индирра едва поспевала, ноги подкашивались от адреналина, от его прикосновений, от магии платья.

Он вел ее к своему фургону – самому большому, самому загадочному, расписанному золотыми драконами и багровыми спиралями.

Он распахнул дверь, втолкнул ее внутрь и захлопнул за собой. Тишина фургона оглушила после шума праздника. И тут Индирра замерла, пораженная.

Стены, все стены, потолок, даже часть пола – были зеркалами. Чистыми, темными, как ночные озера, они отражали бесконечность. Бесконечность копий ее фигуры в струящемся платье огня. Бесконечность его могучей фигуры в черном. Они стояли в центре калейдоскопа из самих себя.

– Двое? – усмехнулся Игнис, его голос гулко отразился в зеркальном лабиринте. – Или целая вселенная?

Он шагнул к ней. В отражениях это было похоже на наступление армии темных богов. Платье на ее теле заволновалось, заструилось быстрее, ярче, как будто реагируя на его приближение и на ее собственный нарастающий страх и возбуждение. Золотой свет внутри него заиграл багровыми всполохами.

– Ты… ты управляешь им, – прошептала она, глядя на его отражение, приближающееся сзади. – Как игрушкой.

– Не игрушкой, – его голос прозвучал прямо у ее уха. Он стоял сзади, не касаясь, но жар от его тела был осязаем. – Топливом. Ты вся горишь, мышка. От страха? От гнева? От… желания?

Его руки медленно легли ей на плечи. Через тончайшую ткань платья его прикосновение обожгло. Платье мгновенно отозвалось: ткань на груди и животе стала тонкой, почти прозрачной, обрисовывая контуры тела под ним, а на спине сжалась, прижимая ее к нему. Она почувствовала всю длину его тела вдоль своей спины, твердость мышц, тепло. Его дыхание опалило шею.

– Я не… – начала она, но голос сорвался.

– Не ври зеркалам, – он прошептал, а его руки скользнули с плеч вниз, по рукам, к ее запястьям. Он поднял ее руки, заставляя ее увидеть в бесчисленных отражениях, как платье обтекает ее поднятые руки, как светится знак. – Они видят правду. Видят, как ты дрожишь. Видят, как твой огонь отвечает моему.

Он повернул ее к себе. Его золотые глаза пылали в полумраке фургона, освещенного лишь внутренним светом платья и отраженным пламенем знака на ее запястье. В зеркалах их отражения множились, сливаясь в бесконечных объятиях и поцелуях, которые еще не случились.

– Страх – топливо, – прошептал он, его губы чуть коснулись ее виска, затем скулы.

Каждое прикосновение было как искра. Платье на ее груди стянулось, подчеркивая жесткие соски под тканью, выдавая ее возбуждение.

– Гнев – топливо. Но это… – его губы нашли ее шею, чуть ниже уха, и он прикусил кожу, не больно, но достаточно, чтобы она вскрикнула и выгнулась, прижимаясь к нему всем телом. В зеркалах отразилось, как платье вспыхнуло ярко-багровым. – …это – чистое пламя. И оно мое.

Его руки опустились на ее бедра, крепко держа, а затем одна рука скользнула вверх, под струящуюся ткань платья. Его пальцы, горячие и шершавые, коснулись обнаженной кожи живота.

Индирра вздрогнула, как от удара током. Зеркала отразили, как ее глаза широко раскрылись, как губы приоткрылись в беззвучном стоне. Платье заструилось по телу, словно пытаясь то прикрыть, то обнажить путь его руке.

– Ты видишь? – он заставил ее посмотреть в одно из зеркал прямо перед ними.

Видеть себя: растрепанную, с пылающими щеками, с платьем, сияющим, как закат, с его рукой под тканью, скользящей все выше. Видеть его лицо у своего плеча – властное, прекрасное, с горящими глазами.

– Видишь, как ты горишь для меня? Как твое тело поет под моими пальцами?

Его пальцы нашли подъем груди, скользнули по чувствительной коже, едва коснувшись соска.

Индирра вскрикнула, ее голова откинулась назад на его плечо. Платье на груди растворилось, став почти невесомой дымкой, лишь подчеркивая то, что теперь было открыто его взгляду и взгляду тысяч их зеркальных двойников.

Жар охватил ее, исходящий изнутри, от его прикосновений, от платья, от его взгляда в зеркале.

– Игнис… – она прошептала его имя, и это было одновременно и мольбой, и признанием.

Он развернул ее к себе, оторвав от зеркал, но они все еще были окружены своими бесчисленными отражениями.

Его губы нашли ее губы.

Это был не поцелуй. Это было завоевание. Горячее, властное, безжалостное.

В нем было пламя костра, ярость борьбы и темный мед ночи Солнцестояния.

Она ответила с такой же яростью, кусая его губы, впиваясь пальцами в его волосы, срывая с него шелковую рубаху.

Зеркала множили их борьбу-объятие, их слившиеся тела, его руки, срывающие с нее остатки иллюзорной защиты платья, ее пальцы, впивающиеся в его спину с шрамами-пламенями.

Платье, словно живое, стекало с нее, как вода, ложась у ног золотисто-багровой лужей света.

Теперь отражалась только их кожа – его золотисто-бронзовая, покрытая шрамами и силой, ее – бледная, как лунный свет, с ожогом на щиколотке и пылающим знаком на запястье. Их тела сплелись на разбросанных подушках перед зеркальной стеной, и тысячи отражений зафиксировали каждое движение, каждый стон, каждое прикосновение.

Он был огнем, обжигающим, неумолимым.

Каждое прикосновение его губ, его рук, его тела зажигало в ней новые очаги пламени. Он исследовал ее с властным любопытством, сжигая стыд, оставляя только животную жажду.

Его пальцы, его язык находили места, о которых она не подозревала, заставляя ее выгибаться и стонать, глядя в бесконечные зеркала на свое отражение – дикое, покоренное, прекрасное в своем неистовстве.

Она отвечала ему с той же дерзостью, кусая его плечо, проводя ногтями по шраму на груди, чувствуя, как он вздрагивает, как его дыхание срывается. Знак на ее запястье горел, как маленькая звезда, синхронно с бешеным ритмом ее сердца.

Когда он вошел в нее, это было как падение в костер. Больно, ослепительно, необратимо.

Она вскрикнула, впиваясь ногтями ему в спину, ее тело сопротивлялось вторжению, но тут же охватило его, потянуло глубже. Он замер на мгновение, его золотые глаза впились в ее, в отражения вокруг – в них мелькнуло нечто большее, чем страсть. Удивление? Признание? Затем он начал двигаться. Медленно сначала, давая ей привыкнуть, но с каждым толчком набирая силу, ритм.

Он вел их танец теперь здесь, в этом зеркальном аду-раю, и каждое движение отражалось и множилось до бесконечности. Она видела свое лицо, искаженное наслаждением, его напряженную шею, как их тела сливались в едином порыве. Звуки – ее стоны, его хриплое дыхание, влажный шум их соединения – отражались от зеркал, создавая жутковато-чувственную симфонию.

Он ускорился. Волны наслаждения накатывали на нее, горячие и тяжелые, рождаясь в самой глубине и разливаясь по всему телу. Она цеплялась за него, теряя себя в зеркальном лабиринте их тел, в его глазах, пылающих так близко. Пламя собиралось внизу живота, сжимаясь, готовое взорваться.

– Смотри! – он хрипло прошептал, заставляя ее открыть глаза, смотрящие в зеркало перед ними. – Смотри, как ты горишь! Как ты прекрасна в своем падении!

Он толкнул в нее особенно сильно и глубоко. И пламя взорвалось.

Она закричала, ее тело выгнулось, неистово сжимая его внутри.

Тысячи отражений зафиксировали ее экстаз – рот, открытый в беззвучном крике, глаза, закатившиеся, тело, затрепетавшее в последних конвульсиях наслаждения.

Он последовал за ней почти сразу, с глухим стоном, вонзившись в нее до предела, его тело напряглось, как лук, и он излил в нее поток жара, который показался ей жидким огнем.

Они рухнули на подушки, сплетенные, покрытые потом, дышащие навзрыд.

Зеркала вокруг тихо отражали их усталое, опустошенное, но странно умиротворенное после бури единение. Платье-огонь лежало сбоку, все еще слабо мерцая, как тлеющий уголек. Знак на ее запястье пульсировал ровным, теплым светом.

Игнис лежал на спине, одна рука все еще обнимала ее, другая была закинута за голову. Его глаза были закрыты, но на губах играла странная, усталая улыбка. Он выглядел… удовлетворенным. И, возможно, на мгновение, свободным от той тени, что обычно висела над ним.

Индирра прижалась щекой к его груди, слушая бешеный стук его сердца, постепенно замедляющийся. В зеркалах их отражения, спокойные теперь, казалось, наблюдали за ними. Тысячи пар глаз. Но ей было не страшно. Было… цельно.

Она отдала ему свое тело в эту ночь Солнцестояния. Отдала ли она сердце? Пророчество Мавры всплыло в памяти, но казалось далеким, нереальным на фоне этого жара, этой близости, этой немой связи, отразившейся в бесконечности зеркал. Он взял ее огонь. И дал ей свой. И теперь они горели вместе. Насколько хватит топлива? Этот вопрос остался за пределами зеркального фургона, в прохладной ночи праздника, который еще не закончился.

Глава 7 Эхо пепла и шепот теней

Город Ветров стоял на скалах, омываемых свинцовыми волнами северного моря. Воздух здесь был другим – соленым, резким, пропитанным запахом рыбы, дегтя и вековой меланхолии. Цирк «Пламенные Судьбы» раскинул шатры на старой рыночной площади, но праздничная суета лагеря здесь казалась чужеродной, натянутой.

Ветер, вечный спутник города, выл в щелях фургонов, словно предупреждая. Индирра чувствовала это с первых шагов по булыжным мостовым. Взгляды местных жителей, острые и недобрые, скользили по артистам, но чаще всего – задерживались на Игнисе и… на ней. В них было не просто любопытство. Было знание. И осуждение.

– Здесь не любят огонь, мышка, – бросил Игнис как-то утром, наблюдая, как она пытается раздуть костер для завтрака под настороженными взглядами старух у колодца.

Его лицо было непроницаемо, но в золотых глазах светилась знакомая тень – смесь презрения и… настороженности?

– Они помнят. Огонь здесь однажды вышел из-под контроля. Оставил шрамы.

Он не стал пояснять, но Индирра догадалась: это место было связано с ней, с Кинэрой. Ее имя цыгане шептали ночью и еле слышно, словно оно было под запретом. Естественно, она полюбопытствовала, кто это такая. На нее замахали руками и со страхом огляделись – нет ли рядом его. И велели никогда это имя не произносить. Если она, конечно, не хочет навлечь на себя гнев огненного. Индирра только поняла, что девушка была в составе цирковой труппы, но погибла. Как – она не узнала.

Предчувствие холодной тяжестью легло на сердце.

Вечернее шоу проходило под аккомпанемент не только аплодисментов, но и настороженного шепота, доносившегося с задних рядов. Когда Игнис вышел на арену, шепот стал громче, сливаясь в зловещий гул.

Индирра, стоя за кулисами, видела, как его спина напряглась, как пламя в его руках вспыхнуло чуть ярче, чуть яростнее, чем обычно. Он танцевал с огнем как одержимый, превратив представление не в шоу, а в вызов. В демонстрацию силы перед теми, кто осмеливался шептаться. Индирра видела, как лица в первых рядах бледнели, как люди отводили глаза, осеняли себя защитой. Они видели в нем не артиста. Видели призрак своего горя.

И тогда она увидела его. В проходе между рядами, опершись на резную трость, стоял мужчина.

Высокий, стройный, одетый с изысканной, но слегка поношенной элегантностью – темно-синий бархатный сюртук, белоснежная рубашка, печальные глаза цвета штормового моря.

Его лицо, когда-то, наверное, красивое, было изборождено тонкими морщинками страдания и ранней сединой у висков. Его взгляд был прикован не к Игнису, а… к ней. Взгляд тяжелый, полный такой бездонной скорби и чего-то еще… признания? Он знал ее. Или знал, кто она для Игниса.

После шоу, когда Игнис исчез в своей гримерке, вероятно, чтобы заплатить привычную кровавую цену за сегодняшнюю ярость, Индирра вышла подышать.

Городская площадь опустела, лишь ветер гонял клочья афиш «Пламенных Судеб». Она направилась к обрыву, откуда открывался вид на бушующее море, пытаясь смыть с себя напряжение и тяжелые взгляды.

– Он не сказал вам, куда привел вас цирк? – Голос прозвучал за ее спиной, тихо, но отчетливо сквозь вой ветра.

Тот мужчина вышел из тени колоннады ратуши. Его шаги были бесшумными, как у кошки:

– В город своей последней любви… или своей последней… жертвы?

Индирра обернулась, сердце екнуло. Она попятилась, наткнувшись на холодный камень парапета.

– Отойдите. Я вас не знаю.

– Марко. Хотя мое имя вам ничего не скажет. Но скажет другое. Его вы знаете или узнаете. – Мужчина сделал шаг ближе. Его глаза, вблизи казавшиеся бездонными и усталыми, изучали ее лицо с мучительной интенсивностью. – Я вижу… он уже оставил на вас свой знак. – Его взгляд скользнул к ее запястью, где язычок пламени пульсировал тревожно. – И, судя по вашему виду после вчерашнего Солнцестояния… не только знак.

Индирра вспыхнула от стыда и гнева.

– Это не ваше дело!

– О, но это самое что ни на есть мое дело, девочка, – его голос зазвучал с горькой усмешкой.

Он достал из внутреннего кармана сюртука небольшой предмет, висевший на тонкой серебряной цепочке.

Медальон. Старинный, серебряный, с причудливой гравировкой.

Он щелкнул крышечкой. Внутри, под стеклом, лежала не миниатюра, а… прядь волос. Ярко-рыжих, как мед на солнце, но тусклых, безжизненных.

– Кинэра, – прошептал он, и в этом имени была целая вселенная боли. Его палец с нежностью, граничащей с отчаянием, коснулся стекла. – Моя Кинэра. Она тоже носила знак огня на запястье. Она тоже светилась изнутри после его прикосновений. Она тоже думала, что он… особенный. Неповторимый. Любовь всей ее короткой жизни.

Индирра смотрела на прядь волос. Такие же огненные, как у Игниса. Сердце сжалось от леденящего предчувствия.

– Что… что с ней случилось?

– Случилось? – Марко резко захлопнул медальон, спрятав его, как самое дорогое и самое больное. Его глаза вспыхнули. – Он сжег ее! Как сжигает все, к чему прикасается! Его пламя не греет, девочка. Оно пожирает! Оно требует пищи! Постоянной, жаркой, мучительной пищи! Боль! Страдание! Агония! Чужую или свою – ему все равно!

Он шагнул так близко, что Индирра почувствовала запах его одеколона – лаванда и морская соль, и под ним – запах старой печали.

– Он бессмертен, пока питается болью других. Пока есть такие, как вы, готовые отдать ему свои сердца, свои тела, свою… боль. Кинэра отдала все. И превратилась в пепел. Буквально. Осталась лишь эта прядь… да воспоминания, которые жгут сильнее любого костра.

Его слова падали, как раскаленные угли, на ее душу. Она вспомнила гримерку, кровь, превращающуюся в пепел. Вспомнила мимолетную усталость на его лице после магии. Вспомнила пророчество Мавры. "Пищей для его вечного огня". Игнис не отрицал этого. Он лишь сказал, что это его путь.

– Он не хотел… – попыталась она защитить то, что было между ними в зеркальном фургоне, ту близость, что казалась настоящей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Не хотел? – Марко засмеялся, и это был страшный, безрадостный звук. – Он не может иначе! Его сила – это проклятие! Он прикован к ней цепями боли! И чтобы выжить, он будет ломать. Ломать жизни. Ломать сердца. Как сломал мое, когда увел ее! Как сломал ее, когда сжег дотла! – В его глазах стояли слезы ярости и неподдельной скорби. Он был не просто мстителем. Он был вдовцом, чье горе не утихло за годы. – Он сожжет и тебя, – прошептал он с леденящей уверенностью.

Его рука с неожиданной быстротой взметнулась к ее плечу. Холодные пальцы вцепились в тонкий ремешок ее простого платья (огненное она надела лишь на шоу).

Резким движением он сорвал бретельку вниз, обнажив плечо и часть груди.

Индирра вскрикнула, пытаясь прикрыться, но он схватил ее руку.

– Посмотри! – он прошипел, заставляя ее смотреть на обнаженную кожу. – Ты уже горишь? Уже чувствуешь, как твоя плоть начинает тлеть изнутри? Как он будет кормиться твоей болью, твоим страхом потерять его, твоей агонией, когда поймешь, что ты – лишь дрова для его вечного огня? Как сжег мою Кинэру!

Его лицо было искажено болью и ненавистью, но в его хватке не было сексуального насилия. Было отчаянное желание донести, предупредить, спасти. Он тряс ее, а холодный металл медальона с волосами Кинэры прижался к ее обнаженной коже, как печать смерти.

– Отпустите! – вырвалось у нее, и она рванулась с такой силой, что он, застигнутый врасплох, выпустил ее.

Она попятилась, прижимая порванное платье к груди, сердце бешено колотилось. Страх перед ним смешивался с ужасом от его слов и… со жгучим состраданием к его боли. И к себе.

Марко не стал преследовать. Он стоял, тяжело дыша, сжимая медальон в руке, как якорь спасения.

– Беги, девочка, – его голос внезапно стал просто усталым, сломленным. – Пока не поздно. Пока не стала еще одним призраком, который будет преследовать его по ночам. Как они преследуют меня.

Он повернулся и зашагал прочь, его силуэт растворился в наступающих сумерках и враждебных тенях Города Ветров.

Индирра бежала обратно в лагерь, не чувствуя камней под ногами. Воздух вокруг казался густым от шепота. Шепота горожан? Или… других? Она слышала их еще с вечера – едва уловимые вздохи на ветру, плач, смешанный с шипением гаснущего угля.

Тени между фургонами казались гуще, в них мерещились очертания – стройная фигура с огненными волосами, печальные глаза, руки, протянутые в немой мольбе или обвинении. Призраки? Продукт ее расшатанных нервов? Или эхо прошлых жертв Игниса, притянутое болью Марко и памятью этого проклятого места?

Она ворвалась в свой фургон, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Знак на запястье горел, как раскаленный уголек. Обнаженное плечо, где коснулся холодный медальон, леденело. В голове гудели слова Марко: "Он сожжет тебя! Как сжег мою Кинэру!" И его предсмертный крик: "Пока не стала еще одним призраком!"

Она упала на жесткую койку, зарывшись лицом в подушку, пытаясь заглушить хаос в душе. Страх. Сомнение. Жалость к Марко. Неверие в то, что Игнис мог… Но она видела ритуал с кинжалом. Видела цену силы. Чувствовала его темную, всепоглощающую страсть. Любила ли он Кинэру? Или она была лишь… пищей? Станет ли она, Индирра, следующей порцией?