Текст книги "Меченая богами (сборник) (СИ)"

Автор книги: Наталья Ушакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Глава 2 Жертва

Боль пронзила тело, когда Карачун прижал её к себе. Его дыхание обожгло шею – ледяное, с примесью дыма.

– Ты уже отметена, – прошипел он, и туман сомкнулся вокруг них, как саван.

Туман впился в кожу ледяными иглами, когда Карачун поволок её сквозь чащу. Карачун нёс её, как ветер несёт опавший лист – без усилий, без жалости.

Его пальцы, сжимавшие её горло, не оставляли синяков – только мурашки, бегущие вниз по спине, будто по ней струился расплавленный воск.

Томилла билась в его хватке, но метка на запястье светилась ядовито-синим, парализуя волю. Она пыталась кричать, но звук застревал в груди, превращаясь в хриплый стон.

– Ты звала меня каждый раз, когда рвала мой шалфей, – его губы скользнули по её уху. – Каждым вздохом, каждой каплей пота...

Лес вокруг них дышал в унисон его словам. Стволы деревьев склонились в неестественных позах, словно замершие в танце великаны, а корни, черные и блестящие, как мокрая кожа, извивались под ногами, подталкивая её вперед.

Он не спешил. Его шаги были бесшумны, но земля дрожала под ними, выпуская из трещин пар с запахом гниющей мяты. Томилла метнула взгляд вверх, пытаясь разглядеть лицо похитителя, но увидела лишь очертания – высокий силуэт, окутанный дымкой, словно луна, проглоченная тучей. Только глаза горели. Синевой глубокого льда, в котором тонут корабли.

– Ты… дышишь слишком громко, – его голос прозвучал где-то у самого виска, хотя губы не шевелились. Слова обволакивали, как лианы, проникая под кожу. – Тише. Лес слушает.

Они спустились в овраг, где воздух стал густым, словно сироп. Корни сомкнулись над головой, образовав свод, испещренный бирюзовыми прожилками – будто вены, наполненные светлячками.

Томилла почувствовала, как её тело прижало к чему-то упругому и влажному. Лишайник? Нет… Это были переплетенные стебли плюща, пульсирующие в такт её сердцу.

Карачун отпустил её горло, позволив упасть на «пол» – плотный ковер из мха, теплый и живой. Он дышал, поднимаясь и опускаясь, как грудь спящего зверя. Томилла отползла, цепляясь за скользкие побеги, но корни мгновенно оплели её лодыжки, удерживая на месте.

– Куда? – он рассмеялся, и звук напомнил треск ломающихся веток. – Ты уже в моих венах.

Теперь она видела его.

Карачун стоял, прислонившись к стволу, наполовину скрытый тенью. Его тело – гибкое, как молодая ива, – было покрыто узорами, словно кора: черные завитки на бледной коже, мерцающие, как звёздная пыль. Волосы, цвета пепла после пожара, ниспадали до пояса, смешиваясь с туманом.

Но больше всего пугали глаза.

Нечеловечески большие, с вертикальными зрачками, как у рыси. В них отражалась она сама – перепачканная землёй, с распущенными волосами, в разорванном платье.

– Зачем?.. – выдавила Томилла, сжимая комок мха в кулаке.

Он наклонился, и она вдруг почувствовала его запах – снег, растоптанный копытами оленя, и горечь полыни. Холодные пальцы скользнули по её щеке к шее, остановившись над бешено стучащей веной.

– Ты не спросила, что это за место, – прошептал он, игнорируя вопрос.

Его ноготь, острый и синеватый, провёл по её ключице, оставляя тонкую розовую полосу. Боль смешалась с щекоткой, заставив её сглотнуть.

– Это Сердце. Здесь всё, что я поглотил.

Он махнул рукой, и стены логова затрепетали. Из темноты выплыли силуэты: обрывки одежд, висящие на ветвях, как паутина; черепа животных, увитые фиалками; зеркала из чёрного льда, в которых двигались тени.

В углу, на каменном выступе, лежала кукла с вышитыми глазами – точь-в-точь как у Лукерьи, пропавшей дочери мельника.

– Ты коллекционируешь… мёртвых? – голос Томиллы дрогнул.

Карачун ухмыльнулся, обнажив клыки, слишком длинные для человека.

– Мёртвые скучны. Я коллекционирую страх. – Он поймал прядь её волос, намотал на палец и потянул, заставив вскрикнуть. – Твой пахнет… интригующе. Сладкий, как забродивший мёд. С нотами ярости.

Его рука скользнула ниже, к разрезу платья. Томилла зажмурилась, ожидая боли, но вместо этого почувствовала, как ткань расползается сама собой – будто её перегрызли невидимые жуки. Холодный воздух коснулся обнажённых бёдер.

– Не бойся, – он прошептал, и его губы почти касались её уха. – Я не испорчу тебя. Ты будешь платить за каждый мой потерянный век… но не кровью.

Его ладонь легла на её живот, и Томилла ахнула. Не от боли. От странного тепла, проникающего сквозь кожу, будто кто-то вливал в неё вино. Карачун замер, его зрачки сузились в нити.

– Интересно… – он провёл языком по её плечу, и она вздрогнула, чувствуя, как мурашки бегут к пояснице. – Ты дрожишь. Но не от ужаса.

Корни внезапно отпустили её ноги, только чтобы обвить бёдра, приподнимая Томиллу в воздух. Мох под ней превратился в подушку из лепестков пиона, шипящих под весом тела. Карачун отступил на шаг, разглядывая её, как художник холст.

– Знаешь, как я выбираю жертв? – Он снял с ветви чёрную орхидею, её лепестки блестели, как мокрый шёлк. – Они сами зовут меня. Страхом. Желанием. Болью. – Цветок коснулся её груди, и Томилла вскрикнула – лепестки были острее ножей. Тонкая царапина выступила каплей рубина. – Ты звала громче всех.

Он наклонился, слизнув кровь с её кожи. Его язык обжёг, как спирт.

– И теперь, – прошептал Карачун, прижимаясь губами к ране, – ты будешь гореть в моих снах. Пока не станешь частью этого леса. Пока не зацветёшь для меня.

Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки цвета бузины, но Томилла не смогла подавить стон. Боль переходила в жар, пульсирующий внизу живота. Она ненавидела себя за это – за предательское тело, отвечающее на прикосновения монстра.

Карачун засмеялся, уловив её дрожь.

– О, ты уже начинаешь понимать… – Он оторвался от неё, исчезая в тени, как дым. – Это только начало, меченая.

Его последние слова повисли в воздухе, смешавшись с шелестом листьев. Корни медленно опустили Томиллу на мох, но теперь он ощущался иначе – мягкий, тёплый, обволакивающий, как объятия. Она лежала, глядя в чёрное «небо» из сплетённых ветвей, и чувствовала, как царапина на груди пульсирует в такт чужому сердцу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Где-то вдалеке завыл ветер, и ей показалось, что в нём слышится её имя.

Глава 3 Игры с болью

Время в логове Карачуна текло как смола – густое, липкое, сотканное из полумрака и стонов. Томилла уже не помнила, сколько прошло дней. Сутки мерялись ритмом его прикосновений: ледяные пальцы, выжигающие узоры на коже, паузы между болью, когда он исчезал, оставляя её дрожать на мху, и возвращался с новыми способами заставить её кричать.

Сегодня он начал со снов.

Он разбудил её, вонзив в виски холодные иглы. Томилла вскрикнула, пытаясь отползти, но корни уже держали её запястья над головой, обнажая тело, испещрённое сине-лиловыми отметинами.

– Ты слишком громко дышишь во сне, – прошипел Карачун, скользя вдоль неё, как тень. Его волосы пахли дымом костра, на котором сжигают грехи. – Позволила себе… мечтать?

Он щёлкнул пальцами, и мир перевернулся.

Она стояла на краю обрыва, ветер рвал платье в клочья. Внизу бушевало море, волны бились о скалы, высекая искры. За спиной – жар, исходящий от его груди. Его руки обвили её талию, острые ногти впились в живот.

– Прыгай, – шепнул он губами в её шею.

– Нет… – Томилла попыталась вырваться, но в сновидении её тело было тяжёлым, как свинец.

– Ты же хотела свободы. – Его язык облизнул мочку уха, и колени подкосились. – Лети.

Он толкнул её вперёд. Падение длилось вечность. Воздух свистел в ушах, солёные брызги резали лицо. Она вскрикнула, готовясь к удару…

И проснулась. Настоящая боль ворвалась в сознание – он кусал её плечо, клыки пронзали кожу ровно настолько, чтобы кровь выступила рубиновыми каплями, но не хлынула потоком.

– Недотрога, – проворчал он, слизывая алое с её ключицы. – Даже в страхе ты прячешь наслаждение.

Томилла выгнулась, пытаясь вырваться, но корни туже стянули запястья. Его рука скользнула между её бёдер, холодные пальцы впились в нежную кожу.

– Вот он… – прошептал он, вдыхая её запах. – Страх с примесью стыда. Аромат спелой ежевики перед грозой.

Он прижался губами к внутренней стороне бедра, и она застонала – не от боли. Лёд его прикосновений таял, превращаясь в огонь, который разлился по венам, как горячий эль. Карачун замер, его дыхание участилось.

– Ненавижу тебя, – выдохнула Томилла, чувствуя, как предательское тепло пульсирует внизу живота.

– Лжешь, – он ухмыльнулся, и его зубы блеснули в полумраке. – Ты ненавидишь то, что я пробуждаю в тебе самой.

Его язык провёл по чувствительной коже, и она вскрикнула, корчась в противоречивых ощущениях: ледяной ожог смешивался с волнами тепла, боль перетекала в невыносимое напряжение. Он играл с ней, как кошка с мышью – то отступая, то возвращаясь, пока её тело не задрожало в мучительном предвкушении.

– Молись, – приказал он внезапно, отстраняясь.

– Кому? – прошипела она, ненавидя дрожь в голосе.

– Мне.

Он щёлкнул пальцами, и корни перевернули её, прижав лицом к мху. Томилла едва успела вдохнуть – его ладонь опустилась на поясницу, холод пронзил тело, будто лезвие. Она вскрикнула, но крик превратился в стон, когда его пальцы впились в бёдра, раздвигая их.

– Посмотри, как ты горишь, – он провёл ногтем по её позвоночнику, и на коже выступили капли крови, тут же застывшие инеем. – Даже лёд плавится в твоём пламени.

Его касания стали грубее. Ледяные ожоги сменялись шквалом щипков, укусов, царапин. Томилла кусала губу до крови, отказывая ему в криках, но тело предавало её снова и снова – мурашки бежали по коже, живот сводило от спазмов, грудь тяжелела, будто наполняясь расплавленным свинцом.

– Проси, – прошептал он, внезапно оказавшись вплотную. Его дыхание смешалось с её. – Проси, чтобы я остановился.

Она молчала, глотая слёзы. Его рука сжала её горло, перекрывая воздух. Зрачки расширились, вбирая весь свет логова.

– Проси! – рык его голоса заставил задрожать стены.

– Убей… – выдохнула она, чувствуя, как метка на запястье пульсирует в такт его ярости. – Убей меня, если можешь!

Карачун замер. Впервые за всё время на его лице мелькнуло что-то, кроме сардонической усмешки. Он отпрянул, будто обжёгшись, и исчез в вихре тумана.

Томилла рухнула на мох, дрожа всем телом. Корни ослабили хватку, но не отпустили. Где-то вдалеке завыл ветер, и ей показалось, что в нём звучит её имя – растянутое, искажённое болью.

Она провела рукой по животу, где его прикосновения всё ещё горели. Метка ответила волной тепла, и Томилла с ужасом осознала – часть её жаждет, чтобы он вернулся.

Ночью он пришёл снова. Без слов, без прикосновений. Сел у её ног, уставившись на светлячков в корнях. Томилла притворилась спящей, наблюдая сквозь ресницы.

– Ты портишь игру, – внезапно сказал он. Его голос звучал глухо, будто из-под земли. – Смерть – это скучно. А ты… ты должна гореть.

Он обернулся, и в его глазах плескалась буря – чёрные вихри с проблесками синего.

– Завтра, – пообещал он, касаясь её щеки. Палец дрожал. – Завтра я научу тебя бояться по-настоящему.

Когда он исчез, Томилла обнаружила на груди цветок – чёрную орхидею с лепестками, острыми как бритвы. Она сжала его в кулаке, ощущая, как шипы впиваются в ладонь. Боль была сладкой.

А внизу живота, там, где он оставил следы, всё ещё тлел огонь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4 Печать судьбы

Логово Карачуна дышало сегодня иначе. Воздух был густым, как забродивший сок, а светлячки в корнях мигали тревожно, будто предупреждая о буре.

Томиллу разбудил стон – низкий, животный, исходящий откуда-то из стен. Она попыталась подняться, но корни впились в её лодыжки, приковав к ложу из мха. На запястье пылала метка, ритмично пульсируя в такт чужому сердцу.

Он появился беззвучно, как всегда. Но сегодня в его глазах бушевала не ярость, а что-то иное – лихорадочный блеск, словно он горел изнутри. Его пальцы, обычно ледяные, дымились, оставляя на коже Томиллы следы, похожие на пепел.

– Время платить долги, – прошипел Карачун, срывая с неё остатки платья.

Ткань рассыпалась, будто её пережевали тени.

Он щёлкнул пальцами, и корни подняли её тело вертикально, раскинув руки в стороны. Мох под ногами расступился, обнажив каменный алтарь, испещрённый рунами. Томилла почувствовала, как её кровь застывает в жилах – это был не просто ритуал. Это было святотатство.

– Нет! – вырвалось у неё, когда он провёл ногтем по её груди, вычерчивая символ. Боль смешалась с жаром, заставив её выгнуться.

– Ты думала, я позволю тебе уйти? – Его голос дрожал, как натянутая тетива. – Ты принадлежишь мне.

Логово Карачуна погрузилось в зловещую тишину. Даже светлячки в корнях замерли, будто лес затаил дыхание.

Он стоял спиной, разглядывая стену, где корни сплелись в подобие алтаря. На нём лежали кости, обвитые шипами, и нож с рукоятью из оленьего рога.

– Сегодня, – произнёс Карачун, не оборачиваясь, – я вырву из тебя страх. До последней капли.

Томилла дёрнула запястьями, но корни стянули их ещё туже. Метка на её коже горела, как раскалённая проволока.

– Зачем? – прошептала она, наблюдая, как он проводит пальцем по лезвию.

Из пореза сочилась смола, а не кровь.

– Ты слишком живуча для обычной жертвы. – Он наконец повернулся. Его глаза были пустыми, как проруби в январе. – Но если я выжгу твою душу, лес примет её как дань… и перестанет бунтовать.

Он махнул рукой, и корни перебросили её на алтарь. Камень обжёг голую спину. Томилла закусила губу, чтобы не вскрикнуть.

– Борись, – прошипел он, наклоняясь так близко, что его волосы коснулись её груди. – Чем громче кричишь, тем слаще дым.

Нож скользнул по её ребру, чертя ритуальные знаки. Боль была острой, ясной, но странно… отстранённой, будто кто-то другой кричал её голосом. Из порезов сочился не кровь, а золотистый свет.

– Что?.. – Карачун отпрянул, будто обжёгся. Его пальцы задрожали.

Свет сгущался, образуя узор на её животе – сплетение ветвей и звёзд. Знак пульсировал, синхронизируясь с меткой на запястье. Воздух наполнился гулом, как будто лес застонал.

– Нет. – Он вонзил нож ей в плечо, но лезвие рассыпалось инеем. – Это не может быть…

Томилла почувствовала, как её тело вспыхивает изнутри. Корни, державшие её, зацвели белыми розами. Алтарь треснул, и из разлома вырвался вихрь осенних листьев.

– Суженая, – прошептал Карачун, и в его голосе впервые прозвучал страх.

Она поднялась, не в силах управлять собой. Золотые нити света оплели её тело, сбрасывая оковы. Её ладонь сама потянулась к его груди.

– Не смей! – Он схватил её за руку, но там, где их кожа соприкоснулась, проступил такой же символ – ветви, обвивающие сердце.

Логово рушилось. Стены корчей трещали, светлячки падали мёртвыми искрами. Карачун, стиснув зубы, прижал её к остаткам алтаря.

– Ты… ты украла это у меня! – Его голос звенел яростью и болью. – Тысячи лет я ждал её! Ту, что сломала меня! И теперь… теперь это ты?

Он впился губами в её шею, но поцелуй стал пыткой. Холод сменился огнём – их тела слились в спирали света и теней. Томилла вскрикнула, чувствуя, как символы на их коже горят, сплетая их души.

– Ненавижу, – рычал он, входя в неё с жестокостью, от которой трещали остатки логова. – Ненавижу, что ты заставила меня чувствовать!

Но чем яростнее он двигался, тем ярче сияли знаки. Каждое прикосновение оставляло не синяки, а цветы. Каждая слеза, упавшая с его ресниц, превращалась в жемчужину.

Когда волна накрыла их, лес взорвался светом. Томилла увидела его память: юношу у костра, давшего клятву духу леса ради спасения возлюбленной… которая предала его, бросив в петлю из тех же корней.

Он рухнул на неё, дрожа. Символ на его груди медленно гасил свечение.

– Ты… её отражение, – прошипел он. – Её искупление. Моя пытка.

Томилла коснулась его лица. Кожа под пальцами была теплее, чем когда-либо.

– Или шанс? – прошептала она.

Он отшвырнул её, исчезнув в вихре листьев. Но символы на их телах продолжали пульсировать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5 Ненависть через плоть

Томилла проснулась от того, что её тело горело. Символ суженой на животе пульсировал, выжигая изнутри, будто под кожей копошились раскалённые муравьи. Она попыталась сдержать стон, но лес уже знал её слабости. Корни, оплетавшие разрушенное логово, сжали её запястья, пригвоздив к холодному камню.

Он стоял в двух шагах, разглядывая её, как паук дрожащую в паутине муху. Его пальцы нервно перебирали лезвие из чёрного льда – новое, взамен рассыпавшегося в ритуале.

– Ты всё ещё дышишь, – произнёс Карачун, и в его голосе звенело раздражение. – Лес жаждет твоей смерти, но я… я хочу слышать, как трескаются твои кости.

Томилла закрыла глаза, стараясь не видеть его. Но запах – снег и пепел – проникал даже сквозь веки.

– Убей же, – прошептала она, и это была не просьба, а вызов.

Он рассмеялся. Холодное лезвие коснулось её щеки, оставляя тонкий порез.

– Слишком легко. Ты пока еще не заслужила.

Его рука резко рванула её за волосы, заставляя встать на колени. Томилла вскрикнула – символ суженой отозвался волной жара, смешав боль с тошнотой.

– Смотри, – он прижал её лицо к трещине в полу, откуда сочился чёрный дым. – Лес гниёт из-за тебя. Ты – язва, которую я не могу вырезать.

В дыму мелькали образы: деревья, сбрасывающие листву в разгар лета; ручьи, задыхающиеся тиной; олени с вытекшими глазами. Томилла попыталась отвернуться, но он впился пальцами в её челюсть.

– Это ты убиваешь его! – прошипел он, и его дыхание пахло гниющими ягодами. – Твоя проклятая кровь.

Она плюнула ему в лицо.

Удар был молниеносным. Лезвие вонзилось ей в бедро, пригвоздив к полу. Томилла завизжала, корчась в судорогах, но Карачун уже навис над ней, глаза горящие синим адом.

– Хочешь боли? – он вырвал нож, и кровь брызнула на камни. – Я напою тебя ею до краёв.

Его губы впились в рану, и Томилла завыла. Не от физической боли – от того, как её тело откликалось. Мурашки бежали к животу, грудь тяжелела, а между ног пульсировало предательское тепло. Символ на её коже вспыхнул, и он зарычал, отшвырнув её.

– Дерьмо! – Он схватил её за шею, тряся, как тряпичную куклу. – Ты… ты превращаешь это в…

Он не договорил. Вместо этого швырнул её на камень, разорвав остатки платья. Его прикосновения были грубее обычного – ногти рвали кожу, зубы оставляли кровавые кратеры. Томилла кричала, но с каждым укусом, с каждой царапиной символ суженой гнал по её венам волны огня, смешивая агонию с невыносимым возбуждением.

– Ненавижу! – он вонзился в неё, не давая времени на сопротивление. – Ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать это!

Томилла извивалась, пытаясь вырваться, но её тело предавало. Символ сводил их воедино, превращая боль в порочный танец. Она чувствовала его ярость как собственные эмоции – чёрный вихрь, рвущий душу. Но сквозь него пробивалось нечто иное: острое, жгучее, похожее на голод.

– Перестань… – он задыхался, ускоряя ритм, будто хотел раздавить её своим весом. – Перестань гореть!

Она не могла. Её кровь кипела, символ светился так ярко, что слепил. Карачун вскрикнул – впервые за всё время звук был человеческим. Его пальцы впились в её плечи, и Томилла поняла: он тоже заперт в этом кошмаре.

Когда волна накрыла их, лес вздрогнул. С потолка посыпались осколки чёрного льда, а из трещин в земле выползли корни, покрытые шипами. Карачун откатился от неё, держась за голову, будто боялся, что она взорвётся.

– Уйди, – прошипел он, не глядя. – Пока я не разорвал тебя на куски.

Томилла подползла к стене, обнимая себя, чтобы перестать дрожать. Кровь сочилась из десятка ран, но символ суженой уже затягивал их, оставляя розовые шрамы.

– Ты не можешь убить меня, – прошептала она, поняв это лишь сейчас.

Он обернулся. Его глаза были дикими, волосы встали дыбом, как у раненого зверя.

– Не испытывай меня, – он щёлкнул пальцами, и корни швырнули её в дальний угол. – Я найду способ.

Но когда он исчез в вихре листьев, Томилла рассмеялась. Горько, истерично. Потому что впервые за дни плена у неё появилась надежда.

Ночью он вернулся пьяным. В руках он сжимал кувшин из берёсты, из которого сочилась чёрная смола. Запах опьянял – как гнилые яблоки и дым.

– Ты… – он тыкнул в неё пальцем, едва не падая. – Ты ошибка. Огромная, мерзкая…

Томилла прижалась к стене, но корни тут же приковали её на месте. Он подполз, опрокинув кувшин. Смола растеклась по полу, и в луже замерцали лица – все те, кого он убил.

– Видишь? – он схватил её за волосы, заставляя смотреть. – Они молили о пощаде. А ты… ты даже слёз не пролила.

Его губы скользнули по её шее, липкие от смолы. Томилла скривилась, но символ уже реагировал – тепло разливалось по животу.

– Перестань бороться, – он впился зубами в её губу, пока не хрустнула кожа. – Стань моей тенью. Или я… – икота прервала его.

Он рухнул на неё, обвивая руками, как ребёнок плюшевого медведя. Смола прилипала к коже, но Томилла не шевелилась. Его дыхание стало ровным, а пальцы разжались.

Впервые она увидела его без маски тирана. Лицо юноши, измождённое веками одиночества. Символ на его груди мерцал слабо, как угасающий светлячок.

Она подняла руку, дрожа. Корни ослабли на миг – достаточно, чтобы её ногти коснулись его горла.

Один рывок. Один точный удар.

Но пальцы замерли. Символ суженой вспыхнул, и боль пронзила её, как удар кинжалом. Томилла сдержала стон.

– Проклятье… – прошептала она, опуская руку.

Карачун застонал во сне, прижимаясь к ней. В его объятиях она провела остаток ночи, ненавидя себя за то, что не смогла нажать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6 Побег

Смеркалось. Лес, словно раскалённый уголь, дышал удушливым жаром. Томилла прижалась спиной к стволу вяза, чья кора, покрытая шрамами от молний, жгла кожу сквозь истончённую ткань рубахи. Символ суженой на животе ныл, будто под ним копошились осы.

Она зажмурилась, вспоминая ту ночь – пьяный запах смолы, его руку, сжимавшую её горло, и… слезу. Одну-единственную, упавшую с его ресниц на камень, когда он, обессилев, уснул. Камень, который к утру покрылся инеем, не таявшим даже под солнцем.

«Слеза духа – ключ от его тюрьмы», – шептали в деревне старухи, когда Томилла, ещё ребёнком, приносила им травы. Тогда она думала, это просто сказка. Теперь же, глядя на шрам от его ножа на бедре, поняла: в каждой легенде есть зёрна правды.

Он вернулся на рассвете, пахнущий кровью и дымом. Томилла притворилась спящей, наблюдая сквозь ресницы, как он швыряет в угол тушу кабана – очередную «жертву» для успокоения леса. Его движения были резкими, угловатыми, будто марионетки на обрывках нитей. Символ на его груди мерцал тускло, как гнилушка.

– Вставай, – пнул её сапогом. – Лес требует очищения.

Томилла поднялась, пряча дрожь в руках. Сегодня он вёл её не к алтарю, а к Чёрному Ручью – месту, где вода бурлила, как кипящее масло, а на берегу лежали камни, усыпанные костями.

– Мой, – он толкнул её к воде. Пальцы впились в её волосы, пригибая к чёрной глади. – Твоя кровь осквернила землю. Омойся.

Томилла замерла, глядя на своё отражение. Лицо, исхудавшее за недели плена. Глаза с лихорадочным блеском. И… движение за спиной. Он повернулся, услышав шорох в кустах.

В этот миг она увидела. На камне у его ног – капля. Прозрачная, с сизым отливом.

Слеза.

Сердце забилось чаще. Карачун, отвлёкшийся на шум, не заметил, как Томилла прижала ладонь к мокрому камню. Холод пронзил кожу, и символ суженой дрогнул – впервые боль сменилась лёгким покалыванием.

Он заставил её провести в воде три часа. Чёрная жижа обжигала ноги, оставляя красные полосы. Но Томилла почти не чувствовала боли – в кулаке, прижатом к груди, она сжимала осколок камня, пропитанный слезой.

– Ты сегодня тиха, – он присел на корточки, наблюдая, как она дрожит на ветру. – Сломалась наконец?

Томилла не ответила. В ушах звенело от напряжения – каждую ночь, пока он спал, она откалывала кусочки от плачущих камней. Прятала их в щели между корнями. Ждала, пока соберёт достаточно.

– Завтра, – он провёл ногтем по её щеке, оставляя кровавую полосу, – начнём с твоих пальцев. По одному.

Когда он ушёл, Томилла разжала ладонь. Кристаллы инея, выросшие на осколке, мерцали в лунном свете.

План созрел на третий день. Она украдкой растирала слезные камни в порошок, смешивая с собственной кровью – единственной жидкостью, которую могла добыть. Символ суженой бунтовал, посылая волны тошноты, но Томилла терпела. Каждый раз, когда он пытался её тронуть, пудра на коже заставляла его дёргаться, будто от удара током.

– Что ты сделала? – он в ярости швырнул её на землю после очередной неудачной попытки прикоснуться.

– Ничего, – солгала она, пряча окровавленные пальцы за спину. – Может, лес наконец отвергает тебя?

Его удар отправил её в темноту. Но когда очнулась, на губах дрожала улыбка – он боялся.

Ночь побега пахла грозой. Карачун спал, пригвождённый к земле костяными шипами – ритуал «успокоения» леса, как он называл это. Томилла, притворившись покорной, весь день лила пудру из слезных камней в его кубок с дождевой водой.

Теперь он лежал на боку, дёргаясь в кошмаре. Символ на его груди вспыхивал алым, будто предупреждая об опасности.

Томилла подползла к груде камней у входа. Её «клад» – двадцать три осколка, каждый с каплей его боли. Она раздавила их обнажёнными пятками, шепча проклятия, выученные у деревенской знахарки:

– Что порождено страданием, пусть страданием и умрёт…

Ледяная крошка впилась в раны на ногах. Символ суженой взвыл, выжигая плоть, но Томилла стиснула зубы. Когда последний камень рассыпался, воздух дрогнул. Стена из корней перед ней покрылась инеем, затем с треском распалась.

Она побежала. Без оглядки, спотыкаясь о хватающие за лодыжки побеги. Лес ревел, метая шипы и клубы ядовитого тумана, но там, где её босые ступни касались земли, расцветали ледяные цветы. Слезы Карачуна, смешанные с её кровью, выжигали тропу.

Она упала у края леса, когда первые лучи солнца тронули верхушки сосен. Тело обгорело от внутреннего огня – порошок слез пожирал её изнутри, платя за свободу. Томилла выползла на просёлочную дорогу, обернувшись к чащобе.

– Я ненавижу тебя! – прохрипела, выплёвывая кровавую слюну. – Сгнивай в своём проклятом лесу!

Ветер донёс ответ – смех, горький и усталый. Но преследовать её не стал.

Когда деревня показалась вдали, Томилла в последний раз взглянула на метку суженой. Синий символ поблёк, но не исчез.

– Ещё нет, – прошептала она, сплёвывая на землю. – Но скоро.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7 Ложная свобода

Тени стали длиннее. Солнце, некогда золотившее поля за окном хижины, теперь пряталось за пеленой вечных туч, словно стыдясь за то, что осмелилось коснуться её кожи. Томилла сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, – боль помогала не думать о том, как дрожат её колени. О том, как горит шрам на бедре, оставленный его зубами. О том, что даже спустя неделю после побега, ночи по-прежнему принадлежали ему.

Первый сон пришёл в ту же ночь, как она переступила порог родного дома.

Она стояла в Чёрном Ручье, вода лизала её лодыжки, холодная и вязкая, как кровь. Сзади обняли руки – ледяные, с узорами, похожими на трещины в стекле.

– Скучаю, – прошептал он, и губы коснулись её шеи.

Не зубы, не укус – поцелуй. Нежный, коварный, от которого подкосились ноги.

Томилла попыталась вырваться, но тело не слушалось. Его пальцы скользнули под рубаху, оставляя на рёбрах иней, который жёг, как раскалённое железо.

– Прекрати… – она молила, но её голос звучал как стон.

– Ты же хочешь этого, – он повернул её к себе. Глаза – две синие бездны, затягивающие в пучину. – Каждая клетка твоего тела зовёт меня. Даже здесь.

Его ладонь легла между её бёдер. Холод пронзил плоть, и она проснулась с криком, вскакивая на кровати. Простынь была влажной. И не от пота.

С тех пор сны повторялись. Каждую ночь он приходил иначе: то в образе юноши с лицом, искажённым болью, то как тень с когтями изо льда. Но всегда – прикосновения. Всегда – её тело, предающее её снова и снова.

Днём она пыталась заглушить стыд работой. Собирала травы, помогала матери варить зелья, чинила забор. Но стоило остаться одной, как кожа начинала зудеть. Метка суженой на животе пульсировала, а между ног возникало глухое давление, словно там билось второе сердце.

Сегодня она уронила ступку с полынью, когда её пальцы сами потянулись к шраму на шее. Мать взглянула на неё с укором:

– Ты вся горишь. Опять лихорадка?

– Нет, – солгала Томилла, пряча дрожащие руки за спину. – Просто устала.

Но правда была в окне – в отражении, где её лицо пылало румянцем, а губы были припухшими, будто от поцелуев.

Вечером она попробовала облить себя ледяной водой из колодца. Капли стекали по груди, заставляя соски затвердеть от холода. Но вместо облегчения – волна жара.

Томилла прислонилась к стене, сдерживая стон. Её рука сама потянулась вниз, к тому месту, где пульсация стала невыносимой.

– Нет… – прошептала она, но пальцы уже скользнули под пояс юбки.

Холод. Его холод. Она ощутила его так явственно, будто он стоял за спиной.

Воображаемые пальцы впились в бёдра, воображаемый язык провёл по ключице. Томилла закусила губу, пытаясь подавить волну, но тело взорвалось. Спина выгнулась, пятки впились в землю. Она кончила с его именем на губах, ненавидя себя сильнее, чем когда-либо.

На следующее утро в деревне пропал сын кузнеца, ходивший за хворостом к опушке. Селяне шептались у колодца, бросая на Томиллу косые взгляды:

– С тех пор как она вернулась, лес озверел…

– Дух мстит за побег. Говорят, нашли одежду парнишки у Чёрного Ручья. Всё в инее, будто зима посреди лета.

Томилла прижала ладонь к метке суженой, чувствуя, как та пульсирует в такт её сердцу. Он не просто убивал – он бросал ей вызов.

Ночью он явился снова. На этот раз во сне они были в её комнате.

– Ты плачешь по мне, – он сидел на её кровати, проводя пальцем по мокрой простыне. – Каждую ночь.

– Убирайся, – Томилла прижалась спиной к стене, но одеяло сползло, обнажая грудь.

Он улыбнулся, обнажив клыки.

– Ты сама позвала. Твоя плоть… пахнет голодом.

Его рука рванула её за лодыжку. Томилла упала на кровать, и он оказался сверху, холодный, неумолимый. Его колено раздвинуло её бёдра, а пальцы впились в запястья.

– Посмотри, как ты дрожишь, – он прижался губами к её уху. – Как молишься моему имени, даже когда ненавидишь.

– Я ненавижу тебя! – выдохнула она, но бёдра сами приподнялись, ища контакта.

– Лжёшь. – Он ввёл в неё два пальца, грубо, без подготовки. Томилла вскрикнула, но её тело, предательски тёплое, сомкнулось вокруг них. – Твоё сердце бьётся в ритме моего. Твоя кровь поёт для меня. Ты моя.