Текст книги "Меченая богами (сборник) (СИ)"

Автор книги: Наталья Ушакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Игнис уже смотрел на нее своим обычным, насмешливо-презрительным взглядом, будто ничего не произошло. Но Индирра увидела. Увидела эту мгновенную утечку силы, эту крошечную плату за крошечную магию. Усталость? Пустоту? Боль? Она не знала. Но это был первый проблеск чего-то хрупкого под броней сарказма и власти.

– Дерев… деревенская робость, – снова начала она, голос дрожал от боли и адреналина, но она заставила его звучать, – она… проходит после первого ожога?

Его губы снова искривились в усмешке, но в глубине золотых глаз шевельнулся новый виток любопытства.

– О, милая мышка, – прошептал он, и в его голосе появился новый оттенок – опасный, бархатистый. – Это был лишь первый ожог. Самый маленький. Робость – это сорняк. Она прорастает снова и снова. И чтобы выжечь ее под корень… – Он медленно провел пальцем по воздуху в сантиметре от ее щеки. Индирра почувствовала волну жара, заставившую ее кожу покрыться мурашками. – …нужен настоящий огонь. Готовься. Уроки начинаются завтра на рассвете. Не опаздывай. Огонь не ждет трусов.

Он развернулся и растворился в темноте шатра так же бесшумно, как появился, оставив ее одну посреди моря пепла, с пульсирующим знаком огня на запястье и с сотней новых вопросов, жгучих, как только что полученный ожог. Боль была реальной. Знак – огненным и странно живым. А в памяти ярко горел тот миг его мгновенной, скрытой слабости – первый намек на бездну под ослепительной маской Духа Огня.

Глава 3 Танец на углях

Лагерь «Пламенных Судеб» погрузился в сон, окутанный серебристой дымкой лунного света и тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих костров да храпом лошадей. Воздух был прохладным, почти холодным после дневного зноя, и пропитанным ароматами древесного дыма, сушеных трав и далекой свободы.

Но для Индирры ночь только начиналась.

Ее сердце бешено колотилось в такт шагам, уводящим ее от спящих фургонов к багровому шатру Игниса. Знак-язычок на запястье пульсировал слабым теплом, напоминая о первом ожоге, о его золотых глазах и той мимолетной тени усталости.

Он велел прийти на рассвете, но ее разбудил тихий свист за стеной фургона – как будто ветер играл в щели, но слишком мелодично, нарочито.

Она поняла: сейчас. Испытание не терпит расписаний.

Шатер встретил ее не темной тишиной, как в прошлый раз, а мрачным, зловещим свечением.

В самом центре огромного пространства, на очищенном от пепла участке земли, пылало кострище. Но не обычное. Это было ложе из раскаленных добела углей.

Они горели ровным, яростным светом, без дыма, лишь с тихим шипением, напоминающим дыхание спящего дракона. Жар волнами расходился по шатру, заставляя воздух дрожать, как над раскаленной сковородой.

В этом аду, стоя спиной к ней, неподвижный, как идол, возвышался Игнис.

Он был бос, одет лишь в просторные черные штаны, обтягивающие узкие бедра. Его спина, широкая и мускулистая, была обнажена, и лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в пологе, скользил по рельефу мышц, подсвечивая их медным отливом. Его медно-огненные волосы были стянуты на затылке, обнажая сильную шею. От него исходила не просто жара – он был источником жара, ядром этого маленького солнца у ее ног.

– Опоздала, – его голос прозвучал ровно, без интонации, но гулко раскатился под куполом шатра. Он не обернулся. – Рассвет еще далеко. Страх сковывает ноги, мышка?

Индирра вдохнула воздух, обжигающий гортань.

– Я здесь, – ее голос звучал хрипло, но твердо.

Она сбросила грубые башмаки, подаренные Маврой, и старую шаль. Под ней было лишь простое льняное платье, короткое, до колен, не стесняющее движений. Босые ноги почувствовали тепло пола даже на расстоянии от углей.

– Что нужно делать?

Игнис медленно повернулся. Его лицо в отсветах адского пламени казалось вырезанным из темного янтаря. Золотые глаза горели холодным, оценивающим светом.

– Идти, – сказал он просто. – По огню. Шаг за шагом. Без спешки. Без страха. Вернее… – Его губы тронула знакомая насмешливая усмешка. – Со страхом. Но укрощенным. Превращенным в топливо. Только так можно пройти по углям и не сгореть.

Он сделал шаг к краю угольного ложа. Индирра увидела, как его босые ступни, казалось, впитывают жар, а не страдают от него. Кожа на них была гладкой, без следов ожогов. Он поднял руку, и над раскаленной поверхностью заплясали крошечные огненные вихри, подчиняясь движению его пальцев.

– Огонь – это жизнь, – его голос зазвучал гипнотически, ритмично. – Дыхание земли. Он чувствует твой страх, твою неуверенность. Он пожирает слабость. Но он уважает силу. Уважает управляемый огонь внутри тебя. – Он посмотрел прямо на нее. – Ты чувствуешь его? Тот маленький огонек, что зажегся в тебе, когда ты сказала "нет" своей старой жизни? Раздуй его. Сделай щитом. Позволь ему течь по венам, а не сжигать изнутри.

Индирра закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Она вспоминала ярость, гнавшую ее из Буйволовичей. Решимость стоять перед ним, несмотря на страх. Тепло знака на запястье.

Внутри, глубоко в груди, что-то отозвалось – крошечная, трепетная искра. Она попыталась представить, как она растет, разливается теплом по телу, обволакивает кожу невидимой защитой.

– Открой глаза. Иди, – приказал Игнис.

Он стоял у противоположного края углей, его фигура была силуэтом на фоне пылающего ада.

Индирра подошла к краю. Жар бил в лицо, высушивая слезы, которые она даже не заметила. Угли светились ослепительно белым в центре, переходя в оранжевый и кроваво-красный по краям. Шипение стало громче, угрожающим. Ноги отказывались слушаться. Страх, холодный и липкий, сковывал мышцы. Но где-то там, под грудью, та самая искра дернулась, напоминая о себе.

Она сделала первый шаг.

Боль. Острая, молниеносная, как удар раскаленного ножа, вонзилась в подошву. Она вскрикнула, инстинктивно отдернула ногу. Сердце бешено заколотилось. Безумие! Он сожжет меня заживо!

– Страх – лучшее топливо, Индирра, – голос Игниса донесся сквозь шипение углей. Он звучал спокойно, почти отстраненно. – Но только если ты направляешь его. Не беги от боли. Прими ее. Сделай частью своего огня. Иди. Медленно.

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Вспомнила презрительный взгляд Готама. Холодную грязь леса под босыми ногами. Отчаяние перед яркими фургонами.

Этот огонь – мой выбор. Моя свобода или моя могила. Она сосредоточилась на той внутренней искре, заставила ее вспыхнуть ярче, представить, как тепло струится вниз, к ступням.

Сделала шаг. Снова. Боль была адской, пронзительной, но она не отдернула ногу.

Она перенесла вес. Поставила ногу на следующий уголек. Шипение усилилось. Запах… не горелой плоти, а скорее раскаленного камня и чего-то древнего, минерального.

Она шла. Шаг за шагом. Каждый шаг был агонией. Каждый – победой. Жар поднимался по ногам, пылал в крови. Пульсирующий знак на запястье горел теперь в такт ее шагам. Она видела только угли перед собой, мерцающий пепел под ногами. Мир сузился до этого пылающего моста и голоса, звучавшего где-то впереди, направляющего, как гипнотический ритм барабана.

– Да… Так… Дыши… Глубоко… Чувствуй огонь под ногами. Он не враг. Он… партнер… в танце…

Она была почти на середине. Жар стал невыносимым. Воздух обжигал легкие. Внутренняя искра, казалось, колебалась под натиском внешнего пламени. И тогда она оступилась. Не из-за страха. Из-за усталости, из-за ослепляющей боли, из-за крошечного, незаметного глазу неровного уголька. Ее нога соскользнула в сторону, потеряв опору.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она почувствовала, как тело, потеряв равновесие, падает вниз, прямо в пекло белых углей. Ужас, чистый и первобытный, вырвал из груди беззвучный крик. Она зажмурилась, ожидая всепоглощающей агонии.

Но вместо удара о раскаленную твердь ее поймали. Сильные руки обхватили ее за талию и грудь, резко выдернув из падения вверх и на себя. Она врезалась в твердую, обнаженную грудь, обжигающе горячую, как печь.

Запах озона, раскаленного металла и чего-то дикого, первозданного, ударил в нос. Ее ноги болтались в сантиметрах над шипящими углями.

Он держал ее. Игнис. Прижал к себе так плотно, что она чувствовала каждый мускул его торса, бешеный ритм его сердца, стучавшего удивительно… по-человечески?

Жар от его кожи был почти таким же интенсивным, как от углей внизу. Их тела слились в одном порыве, в одном инстинкте спасения и близости, рожденной адом.

Его дыхание, горячее, обжигало ее щеку. Его руки, охватившие ее, были невероятно сильными, но… она почувствовала нечто странное. Его пальцы, прижатые к ее боку и спине, были холодными. Не ледяными, но прохладными, как металл в тени, на фоне всепоглощающего жара его тела и шатра. Это было так неожиданно, так диссонировало, что на миг перебило даже панический страх.

Он не сразу отпустил ее. Золотые глаза, огромные и непостижимо глубокие вблизи, смотрели прямо в ее расширенные от ужаса зрачки. В них не было насмешки. Была… концентрация? И что-то еще. Темное, бурлящее, как само пламя под ними. В этом взгляде было столько первобытной силы и необъяснимой притягательности, что у Индирры перехватило дыхание сильнее, чем от падения.

Медленно, не сводя с нее глаз, он опустил ее на безопасный край угольного ложа, где глубокий пепел смягчил жар земли.

Ее ноги подкосились, она едва устояла, цепляясь за его предплечья. Его кожа под ее пальцами была гладкой и все той же странной, контрастной прохладой.

Он не отстранялся. Его рука скользнула вниз, обхватив ее лодыжку – ту самую, которой она оступилась. Прикосновение было твердым, безжалостным в своей точности. Боль, забытая на миг в объятиях, вновь вонзилась в нее – щиколотка горела, кожа была обожжена, пульсировала.

– Страх – лучшее топливо, – прошептал он, его голос был низким, хриплым, как шелест углей.

Он провел большим пальцем прямо по обожженной коже ее щиколотки. Боль смешалась с чем-то иным – пронзительным ощущением, которое побежало вверх по ноге, заставив ее содрогнуться.

Его палец не обжигал. Он был все той же аномальной прохладой, приносящей почти болезненное облегчение на раскаленную кожу.

– Ты научилась гнать его вперед. Заставить работать на себя.

Его палец задержался на ожоге, и Индирра почувствовала, как под его прикосновением боль чуть притухает, заменяясь странным, глубоким покалыванием.

– Но ты еще не готова танцевать с ним внутри огня. Не готова пустить его в самое сердце.

Он отпустил ее ногу. Ощущение его прохладных пальцев и приглушенной боли осталось. Он отступил на шаг, его лицо снова стало маской властного, саркастичного учителя. Но Индирра уже видела мимолетную тень чего-то другого. Вв его глазах, когда он смотрел на ее ожог… Не было ли это искрой… сожаления? Или это был лишь отсвет пылающих углей?

– На сегодня хватит, – сказал он резко, поворачиваясь спиной к углям. Он поднял руку, и пламя на ложе вдруг схлопнулось, угли мгновенно потемнели, покрываясь пеплом, лишь слабо тлея в центре. Жар в шатре стал спадать. – Уходи. И пусть этот ожог напоминает тебе: один неверный шаг – и танец закончен. Навсегда.

Индирра стояла, дрожа всем телом. Боль в щиколотке была реальной, огненной. Знак на запястье горел синхронно с ней.

Но сильнее всего горело воспоминание. Память о падении в его объятия. О нечеловеческой силе его рук. О пронизывающем золотом взгляде, в котором не было насмешки. О странной, контрастной прохладе его прикосновений на ее обожженной коже. И о его словах, произнесенных шепотом, который обжег сильнее углей: "Ты еще не готова".

Она не была готова. Она это знала. Но впервые с момента побега из Буйволовичей она почувствовала не только страх и ярость. Она почувствовала нечто опасное, манящее и невероятно сложное. Желание вернуться.

Вернуться в этот жаркий шатер. Вернуться к огню. Вернуться к нему. Чтобы доказать. Себе? Ему? Что она сможет научиться не просто ходить по углям. Но и танцевать с самим Духом Огня. Даже если этот танец оставит шрамы глубже, чем ожог на щиколотке.

Глава 4 Кровь и пепел

Цирк «Пламенные Судьбы» был живым существом, пульсирующим ритмом тамбуринов, криками восторженной толпы и всполохами невероятных огней.

Но для Индирры этот вечер стал первым, когда она ощутила себя не чужим придатком, а... частью чего-то большего. Не артисткой, нет. Пока лишь тенью у кулис, подающей реквизит, убирающей пепел после номеров. Но она была внутри этого магического механизма. И главным его сердцем, его ядром, был Он.

Шоу Игниса.

Она наблюдала за ним из-за тяжелого бархатного занавеса, спрятавшись в густой тени.

Он был богом на арене. Пламя не просто слушалось его – оно было им. Оно лилось из его рук водопадами золота и багрянца, взвивалось ввысь фениксами, обвивало его тело живыми змеями света, не причиняя вреда.

Он шагал по ковру из раскаленных углей, будто по утренней росе, его смех – низкий, чарующий – смешивался с шипением пламени и восторженными воплями толпы. Его костюм – черная кожа, расшитая крошечными зеркальцами, отражавшими тысячи огней – превращал его в ходячую звезду. Его медные волосы пылали в отсветах.

Золотые глаза метали молнии в зал, гипнотизируя, завораживая. Он излучал такую мощь, такую абсолютную власть над стихией, что у Индирры перехватывало дыхание.

Страх смешивался с восхищением, с чем-то острым и запретным, что кольнуло внизу живота, когда он, проходя близко к кулисам, бросил мимолетный, испепеляющий взгляд прямо в ее укрытие. Он знал, что она там.

После финального салюта, когда огненный дракон, выдохнутый им, растворился в дыму под гром оваций, Индирра почувствовала странную опустошенность. Магия рассеялась, оставив лишь запах гари, пота и воска.

Она помогала убирать арену, ее движения были механическими. Щиколотка, обожженная во время ночной тренировки, ныла под повязкой, напоминая о его прикосновении, о той пронзительной прохладе его пальцев на раскаленной коже. О его словах: "Ты еще не готова".

Она несла корзину с остывшими, почерневшими углями в сторону задних выходов, мимо ряда маленьких, завешанных тканью гримерок. Большинство уже опустели, артисты спешили к кострам и праздничному ужину после удачного шоу. Но из-за тяжелой, темной занавески самой дальней гримерки – той, что принадлежала Игнису – доносился звук. Не звук триумфа. Сдавленный стон. Глухой, как от боли.

Индирра замерла. Корзина с углями вдруг стала невыносимо тяжелой. Разум кричал: Уйди! Не лезь! Но ноги, будто движимые тем же необъяснимым влечением, что тянуло ее к огню, понесли ее вперед.

Она бесшумно поставила корзину, краем глаза отметив, как пепел на ее руках смешался с потом, оставив серые разводы.

Осторожно, затаив дыхание, она раздвинула тяжелую ткань занавески ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.

Игнис сидел спиной к выходу на низком табурете. Его великолепный кожаный камзол был сброшен на пол. Он был обнажен по пояс. В тусклом свете единственной керосиновой лампы его спина, мощная и рельефная, казалась высеченной из бронзы.

Но не это привлекло ее взгляд. В его правой руке, сильной и уверенной, был кинжал.

Не орудие сцены. Настоящий. Древний. Клинок из темного, тускло мерцающего металла, похожего на обсидиан, с рукоятью, выточенной из желтоватой кости, покрытой странными, переплетающимися рунами. Лезвие было узким, смертельно острым.

Индирра замерла, леденея от предчувствия. Она видела напряжение в его широких плечах. Видела, как его левая рука, сжатая в кулак, лежит на колене. И видела, как он подносит острие кожаной ладони своей правой руки.

Движение было быстрым, точным, лишенным колебаний. Глубокий, ровный разрез. Темная, почти черная в тусклом свете, кровь хлынула обильно, заструившись по запястью и каплями упав на грязный деревянный пол.

Индирра подавила вскрик, впиваясь пальцами в ткань занавески. Боль должна была быть адской. Но Игнис не издал ни звука. Только его спина чуть сильнее выгнулась, мускулы напряглись, как тетива.

И тогда произошло нечто невообразимое.

Кровь… не просто текла. Она шипела. Словно капли падали не на дерево, а на раскаленную плиту.

И там, где она касалась кожи у края раны, где должна была быть открытая плоть… появлялся пепел. Серый, мелкий, как пыль. Он высыпался из разреза, смешиваясь с темной кровью, будто рана была наполнена не плотью и кровью, а горсткой холодного пепла.

И по мере того как пепел высыпался, разрез… затягивался. Не как живая плоть, заживающая. А как трещина в раскаленной глине, которую засыпают и утрамбовывают. Кровотечение замедлялось, останавливалось.

Кожа стягивалась, оставляя после себя лишь тонкую, темную линию – шрам, похожий на те, что она уже видела у него на груди. Шрам из пепла и застывшей крови.

Весь процесс занял считанные секунды. От глубокой, кровавой раны до тонкого, пепельного шрама.

Игнис опустил кинжал, его плечи слегка опустились. Он сделал глубокий, шумный вдох, как человек, вышедший из воды.

И в этот миг Индирра увидела то, что было не для ее глаз. Как только шрам затянулся, по его спине пробежала легкая, едва заметная дрожь. Не от боли. От чего-то другого. От опустошения? От… насыщения?

Его осанка, только что излучавшая нечеловеческую мощь на арене, на мгновение сникла. Голова чуть поникла. В свете лампы его медные волосы у виска показались на долю секунды… тусклее? Как будто пламя в них чуть пригасло.

Это была та же мимолетная тень уязвимости, что мелькнула после первого ожога на ее запястье, но теперь – усиленная, кричащая о цене. Цене его силы. Боль. Он черпает силу из боли. Своей? Чужой?

Ужас сжал ее горло ледяной рукой. Сострадание – острое и беспомощное – кольнуло в грудь.

Но было и нечто третье. Темное, скользкое, пугающее своей силой. Соблазн. Соблазн такой мощи, которая покупается ценой страдания. Которая превращает кровь в пепел, а боль – в огненные фонтаны. Которая позволяет повелевать стихией.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В ее собственной груди, в глубине души, израненной неволей и страхом, что-то отозвалось на это темное знание глухим, неразумным гулом. А если бы я могла?..

Стеклянный флакон с маслом для лампы, стоявший на тумбочке у входа, соскользнул под ее дрожащей рукой и разбился с оглушительным звоном.

Игнис вздрогнул и обернулся так быстро, что его движение было почти невидимым. Золотые глаза, еще секунду назад казавшиеся потухшими, вспыхнули яростным, хищным светом. В них не было ни усталости, ни уязвимости. Только холодная ярость и… опасность. Смертельная опасность.

– Кто там? – его голос был тихим, как шипение змеи, но он резал тишину, как тот самый кинжал.

Индирра отпрянула, но было поздно. Тяжелая занавеска отдернулась, и он предстал перед ней. Высокий, могучий, с обнаженным торсом, по которому струились капли пота, смешанные с темными подтеками крови у запястья. В его руке все еще был тот зловещий кинжал. Запах крови, железа и пепла ударил ей в нос.

– Мышка-подслушка, – он произнес ее прозвище с ледяной интонацией, в которой не осталось ни капли прежней насмешки. Только угроза.

Его взгляд скользнул по ее бледному, искаженному ужасом лицу, по ее рукам, испачканным пеплом и углем.

– Любопытная до смерти.

Он сделал шаг вперед. Индирра отступила, наткнувшись спиной на холодную стену фургона. Выхода не было. Его аура жара и силы снова сомкнулась вокруг нее, но теперь в ней не было гипнотического обаяния шоу. Теперь она душила.

– Я… я ничего… – начала она, но голос предательски сорвался.

– Ты видела, – он перебил ее, не повышая тона.

Еще один шаг. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Она видела тонкую линию свежего шрама на его ладони, еще влажную от крови и пепла. Видела бесконечную глубину его золотых глаз, в которых теперь плясали настоящие язычки пламени.

– Видела, как Дух Огня платит по счетам. Дорого платит. Или дешево? – Его губы искривились в гримасе, не имеющей ничего общего с улыбкой. – Зависит от точки зрения.

Он поднял руку с кинжалом. Не для удара. Он медленно, с ледяной театральностью, повернул клинок в пальцах. Капли его темной крови, еще не успевшие засохнуть, стекали по обсидиановому лезвию.

Он поднес острие к ее горлу. Холод металла прикоснулся к коже чуть ниже кадыка.

Индирра вжалась в стену, застыв. Сердце бешено колотилось, глотая воздух. Ужас парализовал.

Но сквозь ужас пробивалось то самое темное любопытство, смешанное с острым, почти болезненным состраданием к нему, к этой ужасной цене его силы. И к себе – к тому, что внутри нее что-то отозвалось на это.

– Любопытство, – прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание, горячее и пахнущее дымом, опалило ее щеку, – убило не только кошек, глупышка. Оно сожгло целые города. Сломало богов. – Острие слегка надавило, и она почувствовала острую, точечную боль – обещание того, что может последовать. – Хочешь попробовать? Узнать, каков на вкус истинный огонь? Цену истинной силы?

Индирра не отводила глаз от его лица. От шрама на его ладони. От той невысказанной, глубокой усталости, что все еще таилась где-то в глубине его взгляда, несмотря на ярость.

Страх кричал в ней, требовал закрыться, отречься, убежать. Но было и другое. Желание понять. Жалость к нему, запертому в этом цикле боли и силы. И тот опасный, темный шепот соблазна: А что, если это единственный путь к настоящей силе? К свободе, которую не отнять?

– Боль… – ее голос был хриплым шепотом, почти неслышным. Она видела, как пламя в его глазах чуть дернулось. – Это… единственное топливо? Нет ли… другого пути?

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с запахом крови, пепла и ее собственного страха. Его лицо не дрогнуло. Но давление острия у ее горла чуть ослабло. На долю секунды.

Золотые глаза впились в нее с такой пронзительной интенсивностью, что ей показалось, он видит не ее лицо, а самые темные уголки ее души, где прятались и страх, и сострадание, и тот опасный отклик на его тайну.

– Для меня? – его губы растянулись в безрадостной, страшной усмешке. – Нет, мышка. Путь один. Сквозь боль. Сквозь пепел. Сквозь кровь. Все остальное – иллюзия. Как огонь в ладонях глупца. Красиво, но… – Он резко отдернул кинжал, и клинок с тихим звоном вонзился в деревянную стойку рядом с ее головой, едва не задев волосы. – …обжигает только его самого.

Он развернулся и ушел вглубь гримерки, к зеркалу, оставив ее одну у стены, дрожащую, с холодным пятном от клинка на горле и с огненным хаосом в душе.

Она знала его страшную тайну. И эта тайна была не просто источником его силы. Она была ключом к его плену.

И теперь Индирра не могла отделаться от мысли: если единственный путь к его силе лежит через боль… что она готова была бы отдать, чтобы однажды разделить эту силу? Или… чтобы освободить его от нее?

Мысль была безумной. Но ожог на щиколотке пульсировал, знак на запястье горел, а в глазах стоял образ его спины, напряженной под ударом кинжала, и той мимолетной, всепоглощающей усталости, что следовала за ритуалом. Сострадание и темный соблазн сплелись в тугой узел, который, она чувствовала, уже нельзя было развязать.

Глава 5: Песня пепла и знамение огня

Лагерь жил в предвкушении Солнцестояния. Воздух вибрировал от стука молотков, возводящих праздничные помосты, смеха женщин, плетущих гирлянды из полевых цветов и алых лент, и пряных запахов готовящихся угощений.

Но для Индирры мир сузился до жгучей тайны, открытой в душной гримерке.

Образ Игниса с кинжалом, его кровь, превращающаяся в пепел, и его вопрос: "Хочешь попробовать?" – преследовали ее.

Соблазн темной силы и острое сострадание сплелись в тугой, болезненный узел под грудиной. Знак на запястье, обычно лишь теплый, теперь иногда пульсировал в такт ее мыслям, напоминая о его прикосновении.

Именно в этом состоянии смятения ее нашла Мавра. Старая цыганка появилась бесшумно, как тень, возле фургона, где Индирра пыталась отдраить до блеска медные подсвечники от шоу Игниса.

– Дитя леса, – голос Мавры был сухим, как шелест прошлогодней листвы, но в нем не было обычной отстраненности. Была… настороженность? – Луна на ущербе, ночь тиха. Время спросить у Огня о дорогах, что впереди. Пойдем.

Это не было предложением. Это был приказ, облеченный в ритуальную форму.

Индирра почувствовала ледяную полосу страха вдоль позвоночника. Предчувствие?

Но отказаться было равносильно признанию в слабости, в страхе перед знанием. А страх был топливом. Топливом для огня… и для ее собственной решимости понять.

Она молча отложила тряпку, вытерла руки о грубую ткань платья, оставив медные разводы, и последовала за сгорбленной фигурой.

Мавра привела ее не к своему фургону, а к небольшой, отдаленной поляне у самого края леса. Здесь уже было приготовлено место ритуала. Не ковер с картами Таро.

Посредине поляны, на голой земле, горел небольшой, но очень горячий костер из сухих, смолистых веток. Рядом стоял низкий треножник из кованого железа, а на нем – небольшая, глубокая чугунная чаша с толстыми стенками.

Внутри чаши что-то темное и тяжелое уже плавилось на жарком огне костра, издавая тихое, зловещее шипение и испуская едкий металлический запах. Олово. Индирра узнала запах.

– Гадание на расплавленной судьбе, – прошептала Мавра, ее темные, как смоль, глаза отражали прыгающие языки пламени. – Огонь плавит металл, металл принимает форму грядущего. Читать будем по бликам, по пару, по тому, как остывает истина. Садись. Не шевелись. Не дыши громко. Огонь слушает.

Индирра опустилась на колени на холодную землю напротив чаши, чувствуя, как жар костра обжигает лицо, а страх сковывает внутренности. Мавра взяла длинную, обугленную на конце палку и помешала расплавленное олово в чаше.

Оно зашипело яростнее, забулькало, заискрилось крошечными брызгами смертельно горячего металла.

Старуха забормотала что-то на странном, гортанном языке, похожем на шум ветра в пещерах. Ее движения стали резче, почти танцующими вокруг треножника.

– Вопрос в сердце твоем, дитя, – проговорила она, внезапно перейдя на понятный язык, но не глядя на Индирру. Ее взгляд был прикован к бурлящей серебристо-серой поверхности металла. – Вопрос о пути. О пламени. О цене. Огонь ответит.

Она резко выдернула палку и отступила на шаг. На мгновение в чаше установилась почти зеркальная гладь.

Индирра затаила дыхание. И тогда на поверхности расплавленного олова начали появляться образы. Не четкие картинки, а тени, блики, силуэты, рожденные игрой пламени костра, парами и внутренним напряжением самого металла.

Сначала она увидела две фигуры. Они сливались в объятии, как в страстном танце, их очертания были плавными, почти единым целым. Сердце Индирры екнуло – Влюбленные.

Но фигуры светились не теплом, а ослепительно-белым, болезненным светом, как раскаленная добела сталь. И от этого света исходило не благословение, а предупреждение ожога.

Затем фигуры начали меняться.

Одна, более высокая, мужская, стала излучать все больше этого ослепительного, пожирающего света. Другая, женская, казалось, таяла в его сиянии, ее контуры расплывались, становились прозрачными, как дым.

И тогда из глубин чаши, из самого сердца расплавленного металла, выросла Башня. Не крепкая, каменная, а огненная. Сложенная из яростных, багровых языков пламени. Она росла стремительно, поглощая фигуры.

Женская тень растворилась в ее основании без следа.

Мужская фигура осталась стоять на самой вершине огненной Башни, одинокая, ослепительно-белая, но… Индирра вгляделась. Фигура не стояла твердо. Она была искажена, как будто ее дергали невидимые нити боли, а ослепительный свет вокруг нее не горел ровно, а пульсировал, как открытая рана. И с вершины Башни падали искры-слезы, застывая в серый пепел еще в воздухе.

Внезапно поверхность олова вскипела с громким, шипящим бульканьем. Образы исказились, смешались в хаос огня и теней. Пар, густой и едкий, вырвался из чаши, обдав Индирру волной невыносимого жара и запахом горящего металла и… горькой золы. Она закашлялась, закрывая лицо руками, слезящиеся глаза.

Когда пар рассеялся, Мавра стояла над остывающей, почерневшей массой в чаше. Ее лицо было каменным. Она взяла щипцы, аккуратно вынула слиток – причудливый, корявый, с выступами, напоминающими искаженные лица и языки пламени – и бросила его в ведро с водой. Шипение было громким и окончательным.

– Его пламя сожжет тебя, – проговорила Мавра тихо, но каждое слово падало, как молот на наковальню.

Она повернулась к Индирре, и в ее глубоких глазах не было жалости. Была древняя, беспощадная правда.

– Если ты отдашь сердце. Ты станешь маслом в его светильнике. Пищей для его вечного огня. Он – Башня из Пламени. Возведенная на пепле. И ты будешь следующим слоем пепла, дитя, если не убежишь. Сгоришь дотла. И оставишь его еще выше. И еще… более одиноким.

Индирра сидела на коленях, оцепенев. Образы из чаши – ослепительная фигура, растворяющаяся в дыму, пульсирующий свет, похожий на боль, огненная Башня – жгли сетчатку сильнее настоящего пламени.

Слова Мавры впивались в душу, как ножи. "Пищей для его вечного огня". Прямо как та кровь, превращающаяся в пепел…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

"Оставишь его еще выше. И еще… более одиноким". Этот образ искаженной фигуры на вершине… Это был он? Запертый в своей силе? В своей боли?

Страх был ледяным. Но глубже страха копошилось что-то иное. Острое, режущее сострадание. И упрямый вопрос: А если не убежать? Если попытаться… потушить эту Башню?

Она не знала, как долго просидела так, пока холод земли не проник сквозь тонкую ткань платья.

Она встала, не глядя на Мавру, и побрела прочь, вглубь лагеря, не видя ярких фургонов, не слыша праздничной суеты. В ушах стоял шипящий звук вскипающего олова и леденящие слова предсказания.

Ночь опустилась густая, бархатная. Индирра не могла уснуть. Образы из чаши и слова Мавры гнались за ней в темноте фургона. Она вышла наружу, жадно глотая прохладный ночной воздух, пытаясь смыть запах гари и пепла с обоняния и из памяти. Лагерь спал. Даже костры догорали, лишь изредка вспыхивая угольком.

Она бродила бесцельно, ноги сами несли ее прочь от спящих фургонов, к дальнему краю поляны, где начинался лес. И тут она услышала.

Музыку. Не веселые мотивы цирка. Не гитарные переборы. Это была песня. Монотонная, протяжная, исполняемая низким мужским голосом, почти без аккомпанемента – лишь тихий перебор струн, похожий на шелест ветра в сухих листьях.

Голос был узнаваем. Медный, глубокий, с привычной властной ноткой. Но сейчас в нем не было ни сарказма, ни силы. Только невыразимая тоска. Тоска, пронизывающая до костей, древняя, как сами горы.

Индирра замерла, спрятавшись за толстым стволом старого дуба. В лунном свете, падающем на маленькую полянку у ручья, она увидела его. Игнис.