Текст книги "Танец семи вуалей"

Автор книги: Наталья Солнцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

«Вы сможете застрелиться из-за меня? – как будто спрашивали ее влажные, с поволокой, глаза. – Ну, так стреляйтесь же!»

В ее смоляных зрачках кипела адская бездна. И Оленин тонул в ней…

– Пойдем, дружище, – потянул его за руку Самойлович. – Хватит стоять истуканом. Что, обомлел? Не мудрено…

Граф сообразил, что уподобился столбу с газовым фонарем, очнулся и позволил приятелю увести себя в ближайший трактир. Там они заказали водки, осетрину и соленые закуски.

Расторопный половой со стуком поставил на стол полный графинчик, тарелки с едой и рюмки. За низкими оконцами моросил дождь, который собирался с самого утра и теперь будто оплакивал жалкую участь Оленина.

– Пропал ты, братец, – ухмылялся Самойлович. – Совсем пропал. Знаешь, кто она? Геенна огненная! Сожжет тебя… и меня сожжет. И несть нам числа…

Оленин пил, не ощущая вкуса; он не пьянел, в отличие от Самойловича. Тот уже где-то раздобыл сигару и попыхивал дымком, вприщур наблюдая за графом. Хмель бродил в нем, подмывая на какую-нибудь выходку.

– А не перекинуться ли нам в картишки? – предложил он наконец. – Здесь наверху есть сносные номера. Уединимся?

– Не могу… – выдавил Оленин. – Куражу нет…

– У тебя его никогда нет, дружище. Ты даже не куришь, только трубки собираешь.

Граф в самом деле коллекционировал трубки, но к табаку так и не пристрастился.

– Врешь! Я просто дым не люблю…

– Осторожничаешь! – шутовски скалился Самойлович. – Потому-то ты и в убытке, граф. Без куражу в игру соваться нельзя. Ни в карточную, ни в любовную…

Он то ли издевался над Олениным, то ли раззадоривал его. По знаку Самойловича половой принес еще водки.

– Ты бес! – прохрипел Оленин, глядя в искаженное странной гримасой лицо собеседника. – Искушаешь мя…

– Верно подметил, дружище… Кстати, что твоя женка? Чем не хороша?

– А… – вяло махнул кистью граф. – Ни слова об Эмме…

– Она у тебя падкая на сладости?

В трактире горели свечи, отражаясь в лаковых китайских картинах и медных боках самоваров. По залу ловко сновали половые, пахло мясными щами и свежим, только из печи, хлебом. Оленина затошнило. Что он делает в этой забегаловке? Почему слушает Самойловича, который говорит непристойности о его жене?

– Спорим, я у тебя уведу ее?

– Кого? Иду?

Самойлович громко, раскатисто захохотал.

– Ну ты хватил, братец! Ида Рубинштейн не про тебя. Забудь… не то плохо кончишь…

Оленин с досады поманил полового и заказал водки. Он потерял счет выпитым рюмкам.

– Скажи, Самойлович, ведь ты убивал людей? Каково это – выстрелить в человека?

– Коли из пушки, то совсем легко. На войне про это не думаешь. Стреляешь, чтобы самого не убили. Вот ежели штыком или ножом кого зарезать – то жуть пробирает. Но только с непривычки. Неприятель тоже за тобой охотится, норовит убить. А ты его бьешь первым, в том и геройство!

– То неприятель, – едва ворочая языком, возразил граф. – А будь это твой сосед или товарищ…

– У тебя, дружище, ни разу дуэли не было?

– Дуэль – это ритуал, понимаешь? Там оба знают, на что идут… и оба в равных условиях.

Брови Самойловича изумленно взметнулись вверх.

– Ты кого убивать собрался, Оленин? Уж не жену ли?

– Бог с тобой…

Граф замолчал, наливая себе водки. Он думал об Иде, о ее длинных ресницах, из-под которых полыхал темный огонь, обо всем ее дьявольском облике… Неужто она разденется при всех? Этакая недоступная, роскошная женщина предстанет перед сотнями посторонних людей, мужчин – без одежды? И безо всякой корысти? Безо всякого высшего смысла?

Небось перед ним, Олениным, она даже перчатки не снимет. Как ни умоляй он об этом, как ни валяйся в ногах, чего ни сули взамен. Она у него ни денег не возьмет, ни душу… Впрочем, душу как раз и возьмет! Уже взяла. Увидеть ее раздетой и не сметь прикоснуться к ней… не сметь поцеловать… Она распаляет кровь, доводит до крайности, возбуждает каждый нерв, каждую жилку и… отказывает. Разве это не адская пытка? Разве не убить ее за подобные муки? Чтобы разом прекратить свои страдания…

– Страшно ли убивать? – спросил он Самойловича.

Тот подкрутил ус и наклонился вперед, ближе к собеседнику.

– Страшно… а как быть-то? Ежели очень надо? Ежели хочется?

Он резко отпрянул назад и поглядывал на графа сквозь клубы дыма. Оленин подумал, что последняя фраза ему послышалась.

– Мог бы ты убить… женщину? – вырвалось у него.

– Женщины не воюют, – без улыбки ответил Самойлович.

Он перестал пить и смотрел, как граф опрокидывает рюмку за рюмкой. Удивительно, что тот еще держится и даже говорит.

– Что ты заладил – война да война! – разозлился Оленин. – Я про жизнь твержу! Про любовь… Мог бы ты женщину убить из-за любви?

– Любви нет, братец. Есть похоть…

– Ты не любил, что ли, никогда?

– А ты?

Оленин, покачнувшись, проглотил очередную порцию водки. Любовь, похоть, смерть… все смешалось в его воспаленном сознании. Он часто моргал, перед глазами плыла сизая пелена. Черты Самойловича расплывались в табачном дыму. Другие посетители тоже курили, и дышать стало решительно нечем.

– Выйдем… – попросил приятеля Оленин. – Мне дурно…

Ноги его отказывались слушаться, в голове шумело.

– Эк тебя развезло, братец, – ворчал Самойлович, увлекая его к выходу. – Не умеешь пить, так не садись! У меня плечо болит тащить тебя…

Как он оказался в клубе, где шла игра, граф впоследствии вспомнить не мог, сколько ни пытался. Вероятно, Самойлович взял извозчика и привез его туда с собой, бесчувственного и сонного. Пока завсегдатаи клуба метали банк, Оленин проспался на бархатном диване в углу и пришел в себя.

Тень Иды не отпускала его. Он с ужасом осознал, что скоро наступит роковой час: она сбросит покровы целомудрия, один за другим, и не оставит ему выбора. Тогда судьба его будет решена…

Самойлович подошел к нему с довольной ухмылкой, рассовывая выигранные деньги по карманам.

– Мне нынче везет, – похвастался он. – Ты как? Протрезвел, дружище?

– Почти…

– Ну, так поехали кутить! Я сегодня богат.

При мысли о спиртном желудок Оленина свела судорога. Он скривился и замахал руками.

– Я домой…

Трясясь в пролетке по булыжной мостовой, приятели молчали. Стемнело. По кожаному верху экипажа постукивал дождь. Пахло жжеными листьями и солью с Финского залива. Когда извозчик остановил у названного дома, Оленин медлил, словно не досказал Самойловичу самого важного. Дом с синеватыми в свете газовых фонарей колоннами казался декорацией к трагической пьесе…

– Я должен разгадать ее тайну! – зачарованно прошептал граф. – Иначе она меня не отпустит…

Глава 16

Черный Лог. Наше время

Глории опять приснилась анфилада комнат, отделанных мрамором, лепниной и сусальным золотом. За окнами шумел мокрый после дождя сад. В саду прекрасный юноша никак не мог сделать выбор между обнаженной красавицей и скромной девицей в закрытом наглухо платье…

В ротонде, освещенной факелами, давали представление «Тысячи и одной ночи». Шехерезада развлекала шаха своими сказками… а он мечтал затянуть удавку на ее шее… У нее была гладкая, нежная шея… как у голубки. И когда она говорила, жилка под тонкой кожей билась волнующими толчками, отсчитывая мгновения жизни…

Глория проснулась и долго лежала, пытаясь истолковать увиденное.

За завтраком она сказала Санте, что к ним приедут гости и следует приготовить обед на четверых.

– Снова ваш телохранитель явится? – хмуро осведомился слуга. – А второй кто? Господин Колбин?

– Пока не знаю…

Глория брякнула про гостей наобум и сама дивилась своим словам.

– Принеси мне чай в мастерскую, – распорядилась она. – Хочу посидеть за книгами.

Раскрытый том арабских сказок ждал ее на столе рядом с хрустальным шаром, которым, вероятно, пользовался бывший хозяин. Глория много раз пыталась увидеть что-либо внутри отшлифованного горного хрусталя, но напрасно. У нее слезились глаза, тем и заканчивалось.

– Девяносто девятое имя Аллаха… – шептала она, думая о кувшинах. – Как же выпустить джинна на волю? Взломать печать? И что потом?

Она встала и подошла к облюбованному ею кувшину с изображением птицы. Все гениальное должно быть просто…

Любопытство сделалось нестерпимым. Карлик хихикал над ней, потирая длинные обезьяньи руки с пальцами аристократа.

– Не заморачивайся, – будто бы говорил он. – Действуй смелее. Наверняка тебе кое-что известно о джиннах.

«Аладдин!» – осенило Глорию.

Подчиняясь внутреннему импульсу, она дотронулась до кувшина – его бок показался теплым и мягким на ощупь, словно птичьи перья. Изнутри раздался тихий клекот…

Глория решительно потерла кувшин со словами:

– Ты здесь?

Клекот прекратился.

– Я схожу с ума… – вымолвила она вслух. И снова обратилась к кувшину, вернее, к тому, кто мог там находиться: – Выходи.

Она замерла от страха и напряженного ожидания. Ничего не изменилось.

– Выходи! – повторила Глория, сверля взглядом кувшин.

Невольно ей представилось, как из горлышка вырывается столб дыма, принимает форму человеческого существа и, покорно сложив руки, вещает: «Слушаю и повинуюсь…»

Подобного не произошло. Кувшин остался стоять на месте, никакого дыма из него не повалило. Он даже не шелохнулся. «Раб кувшина» не объявился и не выразил готовности исполнять желания новой хозяйки.

Глория огорчилась чуть ли не до слез. Джинны ее не слушаются и не собираются подчиняться ей. Скорее всего их там вообще нет. Кувшины – мистификация, придуманная карликом для пущей важности. Или для смеха. И первое и второе одинаково обидно.

Бывший хозяин дома покатывался от хохота, глядя на обескураженную Глорию.

Послышались шаги по лестнице. Вместо джинна явился Санта, заглянул в дверь и громогласно доложил:

– К вам гость!

– Кто? Лавров?

– Не похоже…

– Веди его в каминный зал.

Санта прокашлялся и неторопливо добавил:

– Кажется, я его уже видел. Он приходил к хозяину.

– К Агафону?

– Ну да…

– Это клиент?

– Нет.

– Друг?

– Не могу знать, – по-военному ответил великан.

– Хорошо, иди…

Глория отчего-то разволновалась. Она поспешила в свою комнату – переодеться и привести себя в порядок. Ей еще не приходилось принимать у себя знакомых покойного Агафона.

Она выбрала темно-вишневое платье, гладко причесалась и подкрасила глаза и губы – ярко, по-восточному.

Гость удивил ее своей необычной внешностью и пестрым нарядом. Высокий, с мелкими чертами лица и большим носом с горбинкой, он чем-то напоминал попугая. Волосы его были светлые, приподнятые на макушке модным хохолком. Красный пиджак, желтая рубашка и зеленые брюки дополнял шейный платок с блестками и лакированные ботинки с загнутыми носами. Ни дать ни взять – участник гламурного шоу. В довершение к эпатажной одежде поверх платка висели длинные бусы в несколько рядов. Глория не сразу поняла, что там нанизано.

Гостю можно было дать от тридцати до пятидесяти лет. Лицо не молодое, но почти без морщин. Брови и ресницы белесые, редкие. Ногти длинные, как у женщины, похоже, накладные. Странный тип. Вполне под стать карлику.

– Иннокентий Павлинов, – представился он, кивая головой. – Давний знакомый господина Таленникова.

– К сожалению, он умер…

– Вздор!

– Мне тоже не верится, – призналась Глория.

Павлинов не выказал никакого горя по поводу смерти Агафона. Казалось, он не воспринял это всерьез.

– Давненько я здесь не бывал, – приосанился он, косясь на хозяйку глазами-бусинками. – А вот эти часики откуда взялись? – показал он на часы с амурами.

– Это мои…

– Твои? М-да… хотя понятно, ты же теперь тут обитаешь.

Глория не решилась расспрашивать, кто он, чем занимается и что привело его в Черный Лог. Желание увидеться с Агафоном? Но ведь того нет в живых. Она надеялась, что гость это понял.

– Здесь по-прежнему вкусно кормят? – осведомился он. – Я жутко проголодался. Последний раз мне довелось поесть года два назад.

Глория с трудом скрыла удивление. Странной оказалась не только манера одеваться господина Павлинова, но и его поведение, высказывания и, пожалуй, мысли.

– Скоро обед, – сообщила она, пряча замешательство за любезной улыбкой.

– Санта отлично стряпает, – кивнул гость, бросая выразительный взгляд на часы и потягивая носом. – О-о! Нас будут потчевать жареной телятиной под белым соусом. Чудесно! А на десерт у нас ореховый торт.

Он радостно захлопал в ладоши, как маленький мальчик.

Глория тоже принюхалась, но не почувствовала ничего, кроме запаха жареного мяса. Определить телятину под белым соусом – это высший пилотаж. Не говоря уже о торте.

– Идемте в столовую, – пригласила она Павлинова.

Только сейчас ей удалось разглядеть, из чего состоят его бусы. Она пришла в ужас. Сказки «Тысячи ночей» оживали, вовлекая ее в свое пышное и веселое безумие.

– Тебе нравится мое ожерелье? – добродушно отозвался гость. – Признаться, я тоже в восторге. Приятные воспоминания…

У него на шее болталось бесчисленное количество всевозможных драгоценных перстней, нанизанных на крепкую основу. Иначе та порвалась бы под их тяжестью.

– Здорово придумано, – похвалился он.

Глория замешкалась с ответом, приглашая его следовать за собой к накрытому столу.

– Тут четыре прибора, – заметил Павлинов, усаживаясь. – Мы еще кого-то ждем?

– Должен приехать мой… телохранитель, – выпалила она.

– Он задерживается, а я хочу есть!

– Санта, подавай бульон…

– Я голоден, – бесцеремонно твердил Павлинов, помахивая в воздухе ложкой. – Голоден! Я давно не ел.

Великан внес супницу с бульоном, разлил по тарелкам. Гость с жадностью набросился на еду, поглощая блюда с поразительной быстротой и требуя добавки. Насытившись, он успокоился, разомлел и начал дремать в ожидании десерта.

Глория не знала, о чем говорить с ним. Он тоже не заикался о цели своего визита. Помогая Санте носить из кухни чашки, она украдкой выглянула в окно. Интересно, на какой машине приехал знакомый бывшего хозяина?

– Ничего себе!

Во дворе стоял черный, как вороново крыло, «Ниссан-Армада». Судя по авто, господин Павлинов не испытывает недостатка в средствах.

– В прошлый раз он приезжал на «Лексусе», – шепнул Глории слуга. – Любит хорошие машины и езду с ветерком… Ой, а вот и телохранитель!

Он побежал открывать ворота. Глория увидела, как из служебного джипа выходит чем-то озабоченный Лавров. Показывает на «Ниссан» и спрашивает у великана, кто приехал. Санта объясняет…

Она вернулась в столовую и нашла Павлинова дремлющим. Он сидел на стуле, словно птица на жердочке – чуткий и готовый вскочить в любую секунду. Запах ванильного крема и тертых орехов ласкал его ноздри.

– Торт… – с наслаждением вымолвил он, открывая глаза. – Какая прелесть…

– Вы черный чай предпочитаете или зеленый?

– У тебя, конечно же, нет шербета… – вздохнул гость. – Что делать, давай черный чай, и покрепче.

В столовую вошел начальник охраны, неся с собою пучок зеленых веток. Он знал, что Глория любит первую зелень, веточки вербы, подснежники.

– Где ваза? – спросил он. – Давай я поставлю.

– Санта принесет… Знакомьтесь.

Глория, следуя этикету, представила вошедшего Павлинову. Тот молча кивнул, не называя ни своего имени, ни фамилии. Это пришлось сделать хозяйке.

– Очень приятно, – изумленно произнес Лавров, бросив на нее вопросительный взгляд. Что, дескать, за чудо-юдо у тебя за столом?

Он ожидал увидеть крутого бизнесмена, а не шута горохового, пугало.

Павлинов с поразительным чутьем уловил его настроение и гордо приосанился. Мол, и я не лыком шит. Поглядим еще, кто кого.

Он встал и протянул Лаврову руку с длинными ногтями. Однако пожатие его оказалось сильным, а ногти скорее походили на когти и оцарапали кожу на ладони начальника охраны. Тот непроизвольно тряхнул в воздухе кистью, рассмешив этим жестом Павлинова.

– Так вот для кого четвертый прибор, – удовлетворенно произнес он, отсмеявшись.

Блюда еще не успели остыть, и Санта принялся кормить обедом опоздавшего. Лавров ел, стараясь не разглядывать гостя, но это давалось ему с большим трудом. Особенно поразило начальника охраны ожерелье из перстней, украшающее грудь Павлинова.

– Знатная штуковина, – хвастливо заявил тот, поглаживая свои бусы. – Завидуешь?

Лавров поперхнулся и стал прокашливаться, не зная, что сказать.

– Конечно, завидует, – ответила за него Глория.

Начальник охраны предпочел не возражать и занялся куском нежнейшей телятины под соусом.

– Я убил их всех, – продолжал между тем гость. – И отобрал у нее ожерелье.

– У кого?

– У моей жены. Она изменяла мне каждый раз, когда я засыпал, прямо в моем присутствии. У джиннов очень крепкий сон.

Лавров предусмотрительно прожевал мясо перед тем, как спросить:

– А вы – джинн?

Павлинов с недоумением повернулся к Глории:

– Он не знает? Ты ему не сказала?

Та молча покачала головой. У нее было такое выражение лица, словно она проглотила скорпиона.

«Меня разводят! – догадался Лавров. – Господа решили подурачиться. Ну а нам, холопам, остается только подыгрывать!»

Он покраснел от негодования и отодвинул тарелку. У него пропал аппетит. Зато Павлинов, к удовольствию Санты, уписывал третий кусок торта.

– Страшная история, – заявил он с полным ртом и опять повернулся к Глории: – Рассказывать?

Она так же молча кивнула.

– В общем, у меня лопнуло терпение. Я начал мочить их одного за другим. Любовников моей жены! Их было ровно столько, сколько перстней на этом шнурке. Пятьсот семьдесят!

– Не может быть, – вырвалось у Лаврова.

– Желаете сосчитать?

– Нет-нет, – спохватилась Глория. – Мы вам верим…

– Каждый из этих негодяев дарил моей жене перстень с драгоценным камнем, за доставленное наслаждение. Я мог бы нанизать на шнурок все их глупые головы!

– Это было бы… неэстетично, – заметил Лавров.

Он взял себя в руки и исполнял отведенную ему роль «дурака», над которым хотят посмеяться.

– И негигиенично, – поддержал его Павлинов. – Запах и все такое… Моя жена носила это ожерелье из перстней в доказательство своей неотразимости. А я ношу его в назидание другим желающим позабавиться с ней!

– А… где она?

– Я запер ее в башне на вершине неприступного утеса, – глубокомысленно изрек Павлинов. – Туда даже горный орел не долетит. Пусть посидит, подумает о своем поведении.

– Вы пощадили ее? – встрепенулась Глория.

«Врача из нее не получилось, и актриса она неважная, – подумал Лавров. – Ее реплики наигранны и фальшивы».

– Я люблю свою жену, – объяснил Павлинов. – Мы вместе уже…

Он начал загибать пальцы, потом махнул рукой и потянулся за тортом.

Санта, который будто воды в рот набрал, услужливо подал ему большой кусок. Глория, поджав губы, наблюдала за всеми троими. Одного Санту, казалось, не смущал Павлинов. Лавров, явно шокированный, сидел истуканом и моргал.

Пестро одетый господин разговорился. Очевидно, он не только проголодался, но и соскучился по хорошей компании.

– Вероятно, вы слышали о царе Шахрияре и его распутной жене Зобеиде, – продолжал он. – Она устраивала оргии в серале! [13]13
  Сераль – в странах Востока дворец.


[Закрыть]После того как царь застал ее на ложе с рабом, он хотел убить ее. Но не смог! Любовь… Сердце его дрогнуло, и Зобеида назло мужу сама зарезалась. Прямо у него на глазах. Бедный Шахрияр чуть не потерял рассудок. Он поделился горем со своим братом. Но у того жена оказалась сущей бестией, еще более похотливой и развратной, чем Зобеида. Приди братья ко мне, я бы показал им это ожерелье…

– И они бы утешились? – усмехнулся Лавров.

– Всегда приятно видеть, что кому-то еще хуже, чем тебе…

Начальник охраны задумался над сей философской сентенцией.

– Царю и его брату не повезло, – вздохнул Павлинов. – С тех пор Шахрияр каждую ночь брал себе новую жену-девственницу, а на рассвете следующего дня казнил. Он приказывал удушить ее, чтобы та не успела ему изменить. Если бы не Шехерезада, в стране истребили бы всех красивых девственниц. Для правителя выбирали лучших. Шехерезада была дочерью визиря – юная и прелестная, она сама вызвалась стать очередной женой и рискнуть жизнью ради спасения остальных девушек. Дочь визиря рассказывала мужу забавные истории, останавливаясь перед рассветом на самом интересном месте… и царь откладывал ее казнь со дня на день, желая услышать продолжение. Пока не одумался.

– Об этом написано в сказках…

– Тысяча и одна ночь прошла, прежде чем к Шахрияру вернулось здравомыслие, – подтвердил Павлинов.

«Дешевый приемчик, – отметил про себя Лавров. – Пересказывать сказки. За кого меня принимают?»

– Пока существуют луна и звезды, одни люди будут рассказывать, а другие – слушать, – заключил Павлинов. – Хотите, я поведаю вам, как…

– Чуть позже! – взмолился Лавров. – У меня дело к хозяйке дома.

– Простите, Иннокентий, – вмешалась Глория. – Я оставлю вас на полчасика? Нам нужно обсудить кое-что…

* * *

– Я привез отчет, – сообщил начальник охраны, едва они уединились в восточной комнате.

– Хорошо, давай…

– Я следил за Олениным, правда, совсем немного. Колбин просто достал! Трезвонит каждый час, вызывает меня в офис.

– А ты что?

– Не беру трубку. Вчера он грозился выгнать меня. Даже подготовил приказ о моем увольнении. Но потом передумал. Я ему заявил, что при таком исходе ты обещала взять меня личным охранником в дом. Он сразу перестал ругаться и спрятал приказ в ящик стола. Сказал, что дает мне шанс исправиться. Если он тебя спросит…

– Я поняла. Буду тебе поддакивать, – улыбнулась Глория.

– Так вот… Оленин ведет себя по меньшей мере странно. Хотя думаю, он напуган, этим и обусловлено его поведение. Он ездит на работу в такси и таскает с собой большую дорожную сумку.

– Каждый раз?

– Я видел его с сумкой два раза, утром и вечером. У меня нет возможности следовать за ним повсюду. И так чудом время выкраиваю. Ценой нервов.

– У него есть машина?

– Конечно есть. Стоит в гараже. Доктор ее не берет. Наверное, с таксистом ему спокойнее.

– Сумка тяжелая?

Лавров хмыкнул и пожал плечами.

– Черт его знает. Наверное. Потому что оба раза ее нес водитель. Похоже, Оленин просит его подниматься в квартиру. Боится нападения.

– Ты выяснил, кто его избил?

– Кажется, да. Прочитаешь в отчете… Насчет Карташина с Моховым тоже.

– Кто такой Мохов?

– Приятель Карташина. Оказывается, он встречался с убитой Мариной Стешко, бывшей ассистенткой доктора. Там не все чисто. Мохов мог сам убить девушку, а теперь мстит Оленину за то, что Марина была в него влюблена… или между ними что-то намечалось.

– Тогда бы Оленин ее не увольнял.

– Скорее наоборот. Уволил, чтобы не грешить на работе. А Мохов не простил. В общем, старо как мир. Ревность, обида, зависть и прочий джентльменский набор.

– Запоздалая месть…

– В чужую душу не влезешь. Мохов парень ушлый, решил выждать, пока стихнет шумиха с расследованием, опера снимут наблюдение. Он не дурак за решетку попадать. Убил сначала изменницу, потом наказал ее хахаля. Одно меня смущает. К пропавшей Серковой он не имеет отношения. Так же, как и Карташин.

– Ты с ним познакомился?

– Да. Теперь они с Моховым – товарищи по несчастью. У Карташина возникла похожая ситуация. Он следит то ли за своей Симой, то ли за доктором – толком не поймешь. Но если пойдет по стопам Мохова, то отмаз у него уже готов. Маньяк убивает очередную жертву, а друзья-приятели как бы ни при чем. Стрелки переведут на Оленина – тем более он уже был под подозрением.

Глория пыталась собрать воедино все, что касалось Оленина и Симы, но натыкалась на «Танец семи вуалей». Он не вписывался в общую картину. Выбивался из логического ряда. Следовательно, именно в нем кроется разгадка.

– Сказка ложь, да в ней намек… – вспомнила она пушкинскую строчку.

– Ты о чем? О Шехерезаде, что ли? – по-своему понял ее Лавров. – Дескать, обманутый повелитель убивает девственниц после первой ночи? И кто это? Оленин? Извини, но он на царя никак не тянет.

– Почему же? В своей области Юрий Павлович занимает высокую ступень.

– Но не царский трон!

– Согласна…

– Может, поговорить с ним начистоту?

– Рано…

– Кабы поздно не оказалось.

– Ты проследи за ним. Тщательно.

– А Колбин? Он же меня поедом ест.

– С ним я разберусь. В крайнем случае пойдешь ко мне личным охранником, – засмеялась Глория. – Хуже тебе не будет.

– Спасибо. Хочешь, чтобы Санта добавил мне в супчик какой-нибудь отравы?

– Боишься его?

– Это провокация…

Глория опустила глаза, стала серьезной.

– Предупреди Симу, чтобы была осторожней. Танец на диске несет в себе смерть.

– Смерть? Чью? Только не говори, что пророка. Оленин – шарлатан, а не мессия.

– Не спеши клеить ему ярлык шарлатана. Он хороший психоаналитик.

– Ему самому лечиться пора.

Глория чувствовала, что между убийствами и танцем существует связь. Нити, которыми вытканы узоры судьбы, порой тянутся издалека. Туда не просто заглянуть.

– Сима считает тебя пациентом? – спросила она.

– Конечно.

– Значит, пришло время раскрыть себя. Ассистентке, а не доктору! Поговори с ней… может, всплывет что-нибудь интересное.

– Вряд ли девушка согласится молчать. Едва за мной закроется дверь, она тут же все доложит «душке» Оленину.

– Скажи, что конфиденциальность в ее интересах… Ты же у нас неотразимый красавец и дамский угодник.

– Она втрескалась в этого эскулапа по уши! – с досадой произнес начальник охраны.

– Придумай убедительный довод.

Лавров скорчил скептическую гримасу. Влюбленная барышня – это ходячая катастрофа.

– А влюбленный мужчина?

Глория каким-то образом поймала его мысль. И заставила покраснеть. Вероятно, он глупо выглядит. Именно это она имеет в виду. Черт…

– Ты подозреваешь Айгюль? – спросил он, чтобы сгладить неловкость.

– Не мешало бы ее найти…

– Как? Без настоящего имени, без адреса, даже без телефона?

– Возможно, она придет на сеанс.

– Ты говорила, что Айгюль уехала на отдых…

– Говорила. Но жизнь не стоит на месте. Не навек же она уехала? Я вообще сомневаюсь, что Айгюль покинула город. Она в Москве.

– Откуда такая уверенность?

– Чувствую.

«По поводу Оленина она не ошиблась, – подумал Лавров. – Не ошибается и сейчас. Айгюль неспроста оставила диск в приемной. У нее есть план, и она следует этому плану. Каким будет ее следующий шаг?»

– Она должна появиться, – сказала Глория, словно отвечая ему.

Свет лампы падал на ее лицо, как на картинах старых мастеров, делая каждую подробность, каждую линию будто очерченной огненной кистью. Лавров залюбовался. Глория могла бы послужить моделью для самого Рембрандта…

«Что мы все о других да о других? – чуть не вырвалось у него. – Разве у нас нет более важной темы для беседы?»

– Тебе идет красный цвет, – заметил он. – Это для гостя? Кстати, что за чудак к тебе прикатил? Он назвал себя джинном, или я ослышался?

– Это знакомый Агафона, – шепотом ответила она. – Я сама первый раз его вижу.

– Вы меня разводите… – недоверчиво ухмыльнулся Лавров.

– Зачем?

– От скуки.

Она промолчала, не считая нужным оправдываться.

– Судя по его тачке, он крутой перец, – не унимался начальник охраны. – Оригинал! Вырядился попугаем! В таком прикиде на цирковой арене показаться не стыдно. О хлебе насущном ему думать не приходится. Как и тебе. Вот вы другим мозги и парите.

– Не люблю жаргона…

– Уши режет? С каких пор?

– С недавних. В моей жизни кое-что изменилось, если ты заметил.

– Еще бы не заметить! – все сильнее распалялся Лавров.

Он не понимал, что его больше взбесило – глупый розыгрыш богатых бездельников или собственная зависимость от этой женщины, которая использует его самым беззастенчивым образом. Позволяет себе потешаться над ним.

– Тише, – прошептала она, указывая на дверь. – У него тонкий слух…