Текст книги "Добровольно проданная (СИ)"
Автор книги: Наталья Шагаева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
ГЛАВА 15
Константин
Меня не просто кроет диким голодом – меня лихорадит. Кто бы мог подумать, что эта девочка может вот так заводить, похлеще самого сильного афродизиака, Я хотел расслабить ее и сыграть на стыде. Как правило, маленьких девочек заводит что-то грязное и запретное, о чем стыдно даже подумать. Чем больше напряжение – тем сладострастней разрядка. И стыд – отличный этому помощник.
Когда я ласкал ее под столом, то кожей чувствовал каждую эмоцию, а точнее коктейль чувств: вина, замешательство, смирение, смущение, тревога, страх и тягучее возбуждение, которое ее тоже пугало. Она держала «лицо», скрываясь за неуместными улыбками и бокалом вина, Нет, я не хотел ее напоить. Алкоголь в умеренной дозе – всего лишь катализатор, ускоряющий реакцию. Вино позволило ей чувствовать себя легче, отпустить страх и расслабиться, чтобы понять свое тело.
Мне не нужна безжизненная кукла. Мне нужна ее отдача и эмоции. Мне нужно чем-то питаться. Душевные инвалиды нуждаются в постоянном допинге, а точнее в чужих эмоциях и чужой энергетике. И я, черт побери, не ошибся в этой девочке, она умеет отдавать. Настолько чувствительна и ведома на эмоции, что хочется выть от возбуждения.
Никто даже не заметил, как плывет ее взгляд, как дрожит тело и учащается дыхание. София достаточно хорошо это маскировала. Можно подумать, что девочка просто пьяна и раскованна. Только я знаю, что плывет она не от вина, а от моих наглых пальцев.
Боже, как же вкусно она реагировала. Наивная, она полагала, что я позволю окружающим наблюдать ее экстаз. Нет, девочка, я жуткий собственник и эгоист. Все твое удовольствие должно было достаться лишь мне. Я просто хотел довести ее до грани. Чтобы потерялась и ничего не соображала, чтобы похоть взяла верх над разумом. Кончить прилюдно, даже если никто не видит, я бы ей не позволил.
Она сама почувствовала эту грань и сбежала, немного нарушив мои планы. Мне хотелось нашептать ей грязных пошлостей, тем самым еще раз сыграть на ее стыде и отправить в комнату ждать меня. Разозлило ли меня ее самовольство? Да. Но я умею перестраивать планы на ходу. Секс в темном туалете, когда за стенкой гости, – еще острее.
Прижимаю малышку к стене, и самого трясет от возбуждения. Целую, сжимаю ее дрожащее тело и теряю контроль. Становлюсь диким, голодным зверем, который хочет растерзать свою добычу. Хочется жадно отобрать у нее все, что она способна мне отдать, и дать понять, что это не страшно. И даже боль может нести экстаз. Главные ее проблемы – страх и неопытность. Она еще не научилась чувствовать тело и не раскрыла в себе сексуальность. И ей страшны любые перемены. От этого мой кайф еще глубже, потому что именно я задаю ее сексуальное поведение и позволю себя почувствовать.
Наш первый секс принес ей боль и разочарование, и теперь ее тело сжимается от каждого моего прикосновения. Дурочка, она не понимает, что в первый раз я щадил ее и сдерживался, как мог. Как же трудно ей сейчас себя контролировать. Как же трудно бороться с собой, когда ни тело, ни разум не слушаются.
Мне извращенно нравится ломать ее сопротивление, но еще слаще, когда она уже не может себя подавить и изгибается, как и требуется. Я люблю трахаться при свете, чтобы видеть каждую деталь, чтобы улавливать и сжирать все эмоции, но теперь, в темноте, все воспринимается острее. Ей так сейчас нужно. Никакой визуализации, только ощущения.
Задираю милое платьице, оголяя бедра, немного сжимаю попку и расстегиваю ширинку, спуская джинсы вместе с трусами. Прохожусь пальцами по нежным складочкам. Очень влажная, до такой степени, что сама стесняется, сжимая ножки, но сдерживает рвущийся стон, оттого что я задеваю клитор. Никакой подготовки, накрываю ее рот рукой, чтобы никто не слышал ее вопль и вхожу в нее одним грубым рывком. Это больно… Я знаю, я, мать твою, чувствую! Потому что она до сумасшествия узкая и маленькая, настолько, что мне самому больно. Замираю, утыкаясь ей в волосы, глубоко вдыхаю нежный запах, еще и еще, стискиваю бедра, потому что чертовски трудно себя контролировать.
– Твоя проблема в том, – шепчу, делая плавный толчок, – что ты ждешь боли, а она только в твоей голове. – Еще один толчок, наматываю ее волосы на кулак, притягивая к себе, заставляя прогнуться сильнее. – Чем раньше ты себя отпустишь, тем быстрее привыкнешь. Попробуй впустить меня, попробуй прочувствовать, попробуй трансформировать боль в удовольствие.
Запускаю вторую руку между ее ножек, нахожу клитор и сжимаю челюсть от того, что он пульсирует под моими пальцами. Делаю несколько плавных движений и вхожу в нее глубже, почти до самого конца, потому что она впускает меня. Она не может ничего контролировать, вся власть у меня,
– Да, вот так, – шепчу ей на ухо, покусывая мочку. По телу несется обжигающая волна, кровь закипает, мышцы сводит судорогами. Очень вкусная девочка. Повторяю толчки, немного ускоряясь, не отпуская клитор, продолжая терзать нежную плоть, чтобы не приходила в себя, и получаю долгожданный стон, который она не может сдержать.
Почему я выбрал именно ее? Нетронутую, чистую девочку. Потому что такие, как она, не умеют притворяться и симулировать. У Софии все честно, на эмоциях и инстинктах, она еще не научилась лгать и притворяться. Если ей больно-она плачет, если хорошо-не может этого скрыть, как бы ни хотела.
От каждого моего толчка она сдавленно стонет и сжимает бедра сильнее, тем самым стискивая член, вынуждая меня хрипло рычать ей в ухо. Мне оху*нно хорошо, а ей от этого больно.
– Расслабься, я сказал! Впусти меня! – требую, поворачиваю голову к себе и впиваюсь в губы, чтобы полностью отключить ее контроль.
Все! Терпеть и сдерживаться нет сил. Я сам себя уже не контролирую. Слишком вкусная девочка. Углубляю поцелуй и начинаю двигаться быстрее, грубее, глубже, сильнее, растирая клитор. Поглощаю ее вопли, чтобы нас не услышали, ощущаю, как трясутся ее бедра, как девочка шокировано замирает и вскрикивает в мои губы, содрогаясь, начиная оседать.
– Да, моя маленькая! Вот так! Это охрененно хорошо, если не сопротивляться, – хрипло шепчу ей в губы, собирая последние, уже жалобные стоны. И с ума схожу от того, как сильно сокращаются мышцы лона. Первый оргазм от настоящего секса, он незабываем, он сносит ударной волной и контузит. Она уже в экстазе. И я чувствую то же самое, вколачиваюсь в нее, сильно вжимая в кафель, чтобы не упала, и кончаю глубоко внутри горячего лона. Мне кажется, что мой оргазм бесконечен, теряю ориентиры, и пространство плывет, а по телу растекается блаженство. Да! Я не ошибся в выборе.
Утыкаюсь ей в волосы и пытаюсь отдышаться. А девочка замерла и, кажется, совсем не дышит. Пришла в себя, осознает свое падение. Да, малышка, падать больно. Но, сука, сладко.
Нащупываю выключатель и зажигаю свет. Чтобы осмотреть растрепанные мной волосы, помятое платье и еще дрожащие бедра. И это вновь возбуждает, словно мальчишку. Я больше визуал, меня можно завести картинкой. А вот зайка, похоже, кинестетик. И это неплохо, мы поиграем на ее чувственности и ощущениях.
Неохотно выхожу из тугого мокрого лона, и хочется простонать от того, как блестит член. Снова ее хочу, как пацан. Давно со мной такого не было. Лет девять… И эта мысль взрывается внутри меня, растекаясь холодком по телу… Нет, я ошибаюсь. Прошлое не повторится. Это невозможно.
Застегиваю джинсы, поправляю свитер и одёргиваю подол платья Софии. Разворачиваю девочку к себе. Она жмурится от яркого света, а щеки залились краской, припухшие губы подрагивают. Отворачивается, стараясь не смотреть на меня. Ее стыд заводит. Есть своя прелесть в невинности.
– На меня посмотри, – произношу, упираясь в стену над ее головой. Распахивает веки, смотрит во все глаза. Такая пьяная, потерянная и снова ненавидит меня, но теперь не за боль, а за удовольствие. Забавно. Она очень эмоциональна и искренна в своих эмоциях. И это честно.
– Я., не могу вновь вернуться к твоим гостям, – шепчет она мне, словно нас могут слышать. Я не претендую на роль Ромео и уже никогда им не стану. Но за кого она меня принимает? От нее же пахнет нашим сексом, и я никому не позволю видеть ее сейчас такую.
– Конечно, не можешь, – усмехаюсь, слыша ее облегченный вздох. – Иди в комнату, прими душ, – убираю руку, отпуская ее, и девочка спешит от меня убежать.
Мою руки, провожу ими по волосам и возвращаюсь к гостям, чтобы проводить их к чертовой матери. Я распробовал Софию, и сегодня мне ее мало.
– Ты подумай, – говорит Родя, прежде чем покинуть мой дом.
– Я подумаю, – жму ему руку, провожая.
С Родиным мы знакомы довольно давно, когда-то вместе начинали, он был главным аналитиком моего отца. Я всегда ему доверял и прислушивался к его мнению. Но сейчас он предлагает мне какую-то мутную схему и дает прогнозы, в которые я не верю. Пока не могу разобраться в его мотивах. Не узнаю его в последнее время. Он все больше заискивает, стелется передо мной, льстит, но в глаза не смотрит. От него воняет фальшью, Я никогда никому не доверяю, иногда даже себе, но сейчас уровень недоверия зашкаливает, и по его взгляду я вижу, что он это понимает.
– Что думаешь? – спрашивает Дух, Вадим мой партнер и давний друг. Он и Мирослава знают обо мне больше, чем кто-либо другой. Но не больше, чем я позволяю им знать. Пока жена Духа собирается, мы выходим на улицу и закуриваем.
– Нужно понаблюдать и понять, какова его цель. Ради кого жопу рвет?
– Или кому ее подставляет, – оскаливается Дух. – Это все попахивает наеб*тельвом, причем очень крупным.
– Думаешь, продался Родя? – глубоко втягиваю в себя дым, пока не забиваю легкие, и так же медленно выдыхаю через нос. Холодно, по телу проходит озноб, пахнет снегом. Осень в этом году не радует.
– Грек, тебе ли не знать, что даже самый приближенный человек может сыграть против тебя, и не важно, какой у него мотив, А Родя давно на грани банкротства, и за крупный куш он мать продаст. Надо же на что-то блядей кормить.
– Я все вижу и анализирую, но если я его прижму, он соскочит. Нужно дать ему надежду, что мы повелись, пусть раскроет больше карт. Попаси его, но аккуратно. Пробейте каждый его день, каждую встречу и звонок. И шмару его новую тоже пробейте – не помешает. Баб сейчас тоже грамотно подкладывают, – еще раз глубоко затягиваюсь и выкидываю окурок в урну. Дух хочет еще что-то сказать, но замолкает, когда к нам выходит Мирослава.
– Спасибо, ужин великолепен, я обожаю греческую кухню, – как всегда, кокетничает она.
– Заходите еще, Мирослава Евгеньевна, – отзываюсь я, а она смеется, подхватывая мужа под руку. Они близкие мне люди. Часть прошлого. Но я последнее время предпочитаю ограничивать встречи с ними, как с парой. Только работа с Духом, Мирослава дружила с Нютой. А всего, что несет воспоминания о моей прошлой жизни, я стараюсь избегать. Парадокс в том, что я прекрасно переношу физическую боль, а вот на душеную у меня низкий болевой порог. Поэтому душу я продал дьяволу.
– Девочка хорошенькая, милая, не похожа на твоих предыдущих, искренности в глазах больше. Но…
– Мирослава, уволь меня от своих нравоучений! – заглядываю ей в глаза, осаживая, и она прекращает улыбаться, замолкает. – Доброй вам ночи, – пожимаю Духу руку и ухожу в дом.
ГЛАВА 16
София
Утро начинается тяжело. Вроде ничего не болит, немного саднит между ног, но это не страшно, почти неощутимо, скорее, с непривычки, чем от повреждений, Голова не болит, признаков простуды тоже нет, А подниматься с кровати очень сложно. Какая-то апатия ко всему и слабость. Хочется залечь на весь день в кровать и спать, спать, чтобы время не тянулось. Но я заставляю себя подняться, умыться, расчесаться, заплести косу, одеться в брюки и блузку и спустится к ритуальному завтраку.
Я вроде не первый день в этом доме, и завтрак один из многих, каких будет еще множество, но сегодня он дается с трудом. Мне всегда было сложно смотреть Константину в глаза, но сегодня это просто невыносимо. Хочется провалиться сквозь землю, Стыдно, оттого что мое тело меня предало, и неловко, оттого что я отдалась Адамади полностью и стонала, как дикая кошка, но не от боли, а от удовольствия, Произошедшее кажется ужасным и грязным.
Адамади, как всегда, за столом, пьет кофе, но не ест, пока я не сяду рядом.
– Мы вроде не просыпались в одной кровати, – произносит он.
– Что? – поднимаю на него глаза и тут же опускаю, хватаясь за йогурт.
Не могу объяснить свою скованность, мне не страшно, все самое страшное уже произошло. Разве что неловко, ведь он получил мою уязвимость. Накануне я стонала и дрожала от удовольствия… Глупо это все, но мне стыдно.
– Доброе утро, София, – с нажимом произносит он.
– Доброе, – отвечаю и запихиваю в себя йогурт, совершенно не чувствуя вкуса. Я готова сделать все что угодно, лишь бы он не смотрел на меня так. А Константин смотрит, и я кожей чувствую его пронзительный взгляд,
– Как ты себя чувствуешь?
Выдыхаю и поднимаю голову.
– Хорошо, спасибо.
Глаза у него сегодня иные. Вроде такие же холодные, но с неким блеском, смотрит на меня, словно трогает взглядом. Так откровенно и пошло. Или, может, мне только так кажется. Вновь утыкаюсь в тарелку и беру себе еще блинчик с творогом. Хочется крикнуть «хватит», потому что он все смотрит и смотрит на меня, улавливая каждое движение.
– Что ты любишь? – вдруг спрашивает он.
– В каком смысле?
– За завтраком ты очень мало ешь, больше – для приличия. Делаю вывод, что тебе не нравится еда.
– Мне все нравится, Я просто мало ем, – отвечаю ему.
– И лгать ты не умеешь. Вообще. Да и не нужно больше лгать! Искренность – это достоинство. Посмотри на меня, – уже требовательно просит он.
– Я просто не могу есть, когда на меня так пристально смотрят, – говорю правду, как он того и требует.
– Ты просто очень сексуально ешь и губки облизываешь, – выдает Адамади, а я краснею. – Прекрати смущаться. Ты прекрасна. Мне нравится на тебя смотреть. День должен начинаться с прекрасного, – произносит он, а я замираю. – И краснеешь ты тоже красиво. – Я улыбаюсь, становится легче и немного отпускает. Он впервые говорит мне что-то подобное. Прячу улыбку, но губы предательски растягиваются сами. – Можешь спокойно кушать, я удалюсь, – он поднимается, останавливается позади меня, наклоняется и глубоко вдыхает запах моих волос, и это тоже стало какой-то его традицией. – Хорошего дня.
– Можно я навещу маму? Ей вчера сделали операцию, – тихо объясняю.
– Конечно, – просто отвечает он. – Только вместе с Артемом.
– Да, я помню, – киваю, и Константин удаляется.
Наверное, нужно отпускать себя и расслабляться. Принимать все, что он делает легче. Адамади прав: если все принимать как должное, то это не больно, и я сейчас не только про секс. Мне еще долго здесь жить…
Прохожу а клинику с замиранием сердца. Я еще не знаю, как прошла операция, но надеюсь, что все хорошо, поскольку мне бы уже сообщили. Здороваюсь с девушкой, которая сидит на входе в отделение, улыбаюсь, а вот медсестра смотрит на меня, бегая глазами.
– Я к Уманской. Или к ней еще нельзя?
– Ммм, – мнется девушка. – Я не знаю, поговорите с хирургом, – предлагает она, указывая на кабинет.
– Хорошо, – киваю, а у самой сердце сбивается с ритма.
Стучу в кабинет хирурга и обтираю потные ладошки о брюки. Так, наверное, и должно быть – сначала нужно поговорить с доктором, узнать, как все прошло. Но по телу растекается дурное ощущение тревоги, и внутри что-то сжимается,
– Войдите! – отзывается доктор.
«Боже, боже, боже», – повторяю про себя и вхожу в просторный светлый кабинет. За столом сидит мужчина лет сорока пяти и что-то печатает, глядя в монитор.
– Садитесь, – он указывает на кресло. – Вы дочь Уманской?
– Да, я хотела бы узнать, как прошла операция, – спрашиваю и сжимаю ручку сумки, повторяя про себя, что все хорошо.
– Она сейчас в коме, – так спокойно произносит он, продолжая печатать, а у меня земля уходит из– под ног.
– Что?! – вскрикиваю и зажимаю рот рукой. В глазах темнеет, кажется, еще немного и потеряю сознание. Я мало понимаю в медицине. Но четко уверена, что кома – это очень плохо!
– Черт, извините, ночь была тяжёлая. Я не с того начал, – доктор встает с места, подходит к подоконнику, берет оттуда стакан и наливает мне воды из графина. – Операция была тяжёлая, мы ввели вашу мать в искусственную кому, – поясняет он мне и вручает стакан. А я ничего не понимаю, отпиваю воды, но истерика все равно рвётся из горла. – Успокойтесь, мы выведем ее из комы. Так пока необходимо. Так лучше переносится терапия после сложной операции.
Замираю, прекращая рыдать, выпиваю всю воду и смотрю на мужчину с надеждой.
– То есть все будет хорошо?
– Ну, как доктор, я не могу дать стопроцентных гарантий на жизнь. Никому, даже вам, – вдруг выдает он. А я мотаю головой, отказываясь понимать этого человека. – Черт! – мужчина трет лицо. – Это юмор такой медицинский, не всем понятный и циничный, – устало усмехается он. – Я уже вторые сутки не сплю. – Простите, несу всякую чушь. Все будет хорошо.
Мне разрешили навестить маму в реанимации, всего пять минут, чтобы взглянуть на нее, И там, на высокой больничной койке, подключённый к аппаратам, с перебинтованной головой и с большой трубкой во рту, в которую вкачивают кислород, лежал кто угодно, только не моя мамочка, Моя мамочка красивая, добродушная женщина, с персиковой кожей и веснушками. Моя мама всегда теплая и полна жизни. Это она всегда говорила мне, что все будет хорошо, и давала силы, А сейчас она кажется бледной, постаревшей и вмиг похудевшей женщиной, Я невесомо касаюсь ее чуть теплых пальцев, глубоко дышу, хватая стерильный воздух. Хочется сползти по стеночке на пол и сидеть здесь, раскачиваясь из стороны в сторону, пока ей не станет лучше.
– Мам, я солгала тебе… Прости, – слезы жгут глаза, но я стараюсь не плакать, и каждый писк прибора режет слух. Но этот писк дает надежду на жизнь. – Я продала себя взрослому мужчине. Продала, чтобы оплатить операцию. Прости, я солгала… – всхлипываю, набирая побольше воздуха. – Но, если ты не придешь в себя, тогда все это было зря, и я не выдержу. Слышишь? Я не смогу с этим жить. Не оставляй меня. Дай мне сил… – замолкаю, кусая губы, потому что если еще что-то скажу, у меня начнется истерика…
Домой я ехала, в какой-то прострации глядя в окно. Мыслей не было никаких, словно в тумане. Там, за дымкой, мелькает большой город, живущий своей жизнью. А мне хочется лишь одного – проснуться и понять, что все происходящее – всего лишь сон.
Даже не заметила, как машина остановилась. Не заметила, сколько времени прошло. Но когда дверь с моей стороны распахивается, я вижу Артема с мороженым в руках.
– Мятное, манго и фисташковое, – он тянет мне рожок с тремя шариками, а я оглядываюсь и понимаю, что мы стоим возле киоска с мороженым.
– Я не просила, – растерянна моргаю, пытаясь стряхнуть с себя туман, а в груди что-то больно сжимается.
– Это для поднятия настроения, – улыбается мужчина.
– Спасибо, – беру рожок, но он выскальзывает из моих рук и падает на брюки. – Ой, извини, – смотрю на растекающееся пятно, и глаза начинает нещадно жечь.
– Да ничего страшного, – мужчина берет рожок, собирает липкие шарики с моих ног и выбрасывает это все в урну на обочине.
А я, словно умалишенная, смотрю на пятна на брюках и борюсь с подступающими слезами. Меня будто прорывает, и это мороженое служит толчком, последней точкой, не могу сдержаться, Артем достает из бардачка пачку влажных салфеток и протягивает мне. Беру их, пытаясь затереть пятна, и всхлипываю, размазывая слезы. Понимаю, что это некрасиво и неуместно рыдать в присутствие мужчины, но сдержаться уже не могу, мне нужно выплеснуть все, иначе я умру.
Закрываю лицо руками и вою в ладошки. Проходит минута, я чувствую, как Артем садится рядом со мной, а потом замираю, закусывая щеки с внутренней стороны, потому что он меня обнимает, притягивая к себе за плечи. Тишина, слышны лишь мои всхлипы, а потом меня вновь срывает, и я уже рыдаю, утыкаясь в грудь Артема. Чувствую теплоту, молчаливую поддержку и не могу остановиться. Кажется, Артем сейчас единственный человек, который меня понимает. Очень трудно держать все в себе. Артем просто поглаживает меня по плечу и немного раскачивает, а я все не могу успокоиться. Понимаю, что это все ненормально, я не должна рыдать, прижимаясь к чужому мужчине, но ничего не могу с собой поделать, он такой тёплый и пахнет от него чем-то легким и цитрусовым, свободой и беспечной жизнью, которую я продала.
У мужчины вибрирует телефон, и я быстра отстраняюсь, приходя в себя. Отодвигаюсь подальше, беру салфетки и протираю заплаканное лицо.
– Да, – он отвечает на звонок, а я отворачиваюсь, потому что не хочу никак объясняться. Это просто слабость… И мне стыдно за нее. – Да, наверное, не слышит. Она просто очень расстроена. Нет, не в курсе. Плачет. Мы в центре. Да, хорошо, – четко отвечает Артем и скидывает звонок.
А я вынимаю из сумки телефон и вижу три пропущенных от Константина. Забыла включить звук после посещения больницы.
– Константин Александрович хочет, чтобы я привез тебя к нем1у в компанию, – так же четко сообщает он мне.
– Хорошо, – киваю, так и не посмотрев Артему в глаза. Мужчина пересаживается за руль. Еще пять минут он просто сидит и никуда не едет, – Извини, я не должна была… – пытаюсь оправдаться, рассматривая опухшие красные глаза в зеркало заднего вида.
– Это я не должен был… – отвечает он. Но недоговаривает. Заводит двигатель и трогается с места.
