Текст книги "Нестор-летописец"

Автор книги: Наталья Иртенина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Князь Глеб спрыгнул с коня, поднялся на крыльцо и поцеловал крест в руках епископа.

– Моя дружина со мной, – громко произнес он, обернувшись к толпе.

Новгородцы не последовали его примеру.

– А люди не с тобой! – оскалясь, крикнул князю волхв. – Прогони попов из Новгорода и отдай их добро богам! А не то умрешь вместе с пискупом!

– Выдай нам пискупа, князь! – зашумели в толпе.

– Не будем больше платить десятину!

– На Перыни наши боги, а не здесь!

– Мы тебя, князь, пригласили, мы тебя и обратно отошлем, если не послушаешь Новгород!

Поднялся великий шум. Новгородцы злобно бранились, кривили рты и пучили глаза, наседали на конных дружинников, но оружие поднимать еще опасались. Княжьи отроки оголили мечи и приготовились рубить отчаянные головы. А пока совсем отчаянных не нашлось, они тоже лаялись в свое удовольствие и отпихивали сапогами самых настырных.

– Господи! – взмолился Несда и встал в полный рост. Кирша дернул его обратно.

– Сиди уж! Не то и нам перепадет орехов.

– Сейчас ведь убивать будут!!

– А ты как помешаешь? – вызверился на него Кирша.

– Где князь? – тревожился Несда. – Куда подевался? Почему Душило так медлит?

Глеб Святославич, исчезнув на какое-то время в притворе собора, вновь появился, сошел с крыльца и остановился, кутаясь в мятель, будто обдумывал что-то. Душило меж тем шагом направлял коня сквозь толпу, руками и ногами помогал слишком увлеченным крикунам убраться с пути. Новгородцы его не интересовали. Ему нужен был волхв.

Малого не хватило, чтобы дружина, осатанев от ругани, начала рубить направо и налево. Князь шагнул к беснующейся толпе, оплеухами растолкал новгородцев и встал перед волхвом, плотно запахнув плащ.

– А ну тихо! – зычно велел он.

Волхв поглядел ему в глаза и поднял посох, тоже призывая к тишине.

– Что, князь, согласен?

– Сперва ответь мне, кудесник, – лицо Глеба Святославича было темным от гнева, – подлинно ли знаешь, что случится сегодня и завтра?

– Знаю все и предвижу, – надменно ответил волхв.

– А что с тобой будет, знаешь? – выпытывал князь.

– Знаю. Великие чудеса покажу и тем Новгород под власть богов приведу – Велеса Кривобородого и Правого Перуна.

– Плохи же твои знания, чародей!

Глеб Святославич распахнул мятель и сдернул с пояса топор. Волхв не успел и рта раскрыть – лезвие воткнулось ему в лоб, посреди бровей.

Новгородцы, ахнув, подались в стороны. Мертвый кудесник рухнул в грязную снежную кашу. Открытые глаза смотрели прямо на топорище, словно на удивительное явление.

Из нутра толпы вылетел горестный девичий вскрик и тут же оборвался. Это удивило всех, даже новгородцев – откуда в самой гуще смуты затесалась девка?

Душило остановил коня и, когда волхв упал, покачнулся в седле, будто оглушенный.

– Вот это да! – восхищенно присвистнул Кирша. – Ай да князь! Ну теперь держись за кошели, бояра!

Несда в изумлении смотрел на незнакомого отрока в толпе, зажимающего рот обеими руками. Из-под шапки выбивались ярко-рыжие, едва не красные вихры, а лицо было белым, как молоко.

Князь сел на коня, дружина пропустила его вперед.

– Все видели, что этот чародей – лжец и поклепник? Даже смерти своей не мог угадать, и боги ему не помогли. Расходитесь все! А кто крещен и ходит на исповедь, не забудьте помянуть об отступничестве от святого креста.

Новгородцы, опамятовав и плюясь на волхва, стали разбредаться. Кое-кто просил прощения у князя и епископа. Но большинство расходилось молча и угрюмо, с опущенными головами и словно бы с обидой на несдюжившего кудесника.

Глеб Святославич опять соскочил с коня и встал перед епископом.

– Владыко, каюсь и я в своем грехе, ибо убил человека.

Князь опустился коленями в снег. Епископ Федор передал клирикам крест и сошел по ступеням.

– Не ты покарал его, а Бог.

Он покрыл голову князя епитрахилью и прочел молитву, изглаживающую грех.

– Хороший удар, князь.

Душило наклонился над мертвым волхвом и выдернул из черепа топор.

– Обыкновенный, – сказал Глеб Святославич, обернувшись.

– Не-ет, – покачал головой храбр и откинул топор в сторону, – обыкновенный удар не порушил бы одним махом все мои надежды.

– На этого волхва плохи были надежды, – усмехнулся князь. – Ты сам видел, новгородец.

– Я не новгородец.

– Тогда что тебе нужно было от этого пугала для добрых людей?

– Всего лишь потолковать. Он украл ночью весь мой товар. Волхвованием или иным способом – этого я не ведаю.

– Не очень-то ты похож на купца, не новгородец. Мне такой человечище, как ты, в дружине пригодился бы!

– Да не привык я менять князей как рукавицы. Служил я Изяславу Киевскому, а теперь самому себе служу. Не обессудь, Глеб Святославич.

Душило развел руками.

– Не долго ты, я чаю, в купцах продержишься, – весело сказал князь, – коли твой товар у тебя из-под носа уводят. Гривну-то с шеи не снял? Эй, – крикнул он дружинникам, – обыщите волхва.

– Твоя правда, князь, – опечалился храбр, дотронувшись до гривны. – Не снял. Тесно мне в купцах, раздолья душе нет. А товар все же вернуть надо. Только не знаю, с кого теперь взыскивать. Эх, князь, погодил бы ты со своим топором чуток, не грызла бы меня сейчас злая кручина.

– Опоздал ты, – без капли сочувствия молвил Глеб. – А может, это знамение тебе послано, что не в свои сани ты сел, храбр?

Понурый Душило словно бы уменьшился в росте и убавился в плечах – стал казаться перед князем провинившимся младшим кметем.

Отроки, осмотрев волхва, принесли князю золотой оберег – идольца на цепочке.

– Кроме этого, ничего.

Глеб Святославич лишь взглянул на оберег и сказал храбру:

– Возьми это себе. Невелико возмещение, а все же больше, чем ничего. Надумаешь, приходи на мой двор, теперь же прощай. – И добавил насмешливо, садясь на коня: – Купец.

Душило исподлобья смотрел, как уходит из Детинца княжья дружина. Когда за воротами исчез последний отрок, он перевел взгляд на чародейский оберег. Задумчиво подкинул его на ладони, взвешивая, и зашвырнул в дальний сугроб. Затем взгромоздился на мохноногого коня, у которого не видно было глаз из-под гривы, и дернул поводья. Конь, недовольно всхрапнув, пошел медленным шагом.

Епископ и софийское священство скрылись в соборе еще раньше. Словно дождавшись мгновения, когда площадь перед собором опустеет, снег повалил дружнее.

– Уф, – сказал Кирша и утер рукавом лоб, будто хорошо потрудился. – Ну и передряга. Поснидать бы теперь, а то брюхо совсем подвело.

Но Несда из укрытия на гульбище выходить не хотел и по-прежнему выглядывал украдкой.

– Ты чего? Все ушли уже.

– Не все. Смотри!

В сугробе неподалеку от собора копошился мальчишка – запускал обе руки глубоко в снег и ворочал там. При этом вертел головой, опасливо озираясь.

– Оберег волховника ищет, – догадался Кирша, – вот ловкач! Пойдем накостыляем ему.

Несда вцепился в приятеля, как лиса в добычу из курятника.

– Не надо! Пускай ищет!

– Почему? – удивился Кирша.

– Потому что у него красные волосы, – ответил Несда и сделал таинственное лицо.

– А…

Кирша не успел задать вопрос. Красноволосый отрок с тихим вскриком выхватил из снега оберег и спрятал под свиткой. А затем сотворил такое, от чего рот у новгородца изобразил большую букву «он». Медленно, запинаясь ногами о рыхлый снег, отрок подошел к волхву, опустился, почти упал к нему на грудь и надолго замер. Не шевелились и оба зрителя.

Наконец отрок оторвался от мертвого тела, поцеловал волхва в лоб, встал и зашагал прочь.

– Видал? – возбужденно прошептал Кирша и что есть силы двинул локтем в бок Несды.

– Видал, – спокойно ответил тот, – не дерись.

– Догоним?

Несда помотал головой.

– Нет. Лучше не надо. Пускай уходит.

Они подождали, когда загадочный отрок скроется из виду, и спрыгнули с гульбища. Проходя мимо волхва, задержались на мгновенье.

– Страшный! – вздрогнул Кирша.

– Несчастный, – возразил Несда.

Взявшись за руки, они пошли дальше, а заледеневший волхв еще долго лежал посреди Детинца, всеми забытый и никому не нужный. Только в сумерках его откопали из-под свежего сугроба и унесли.

5

Зимние метели скоро развеяли новгородское помрачение, густо присыпали снегом его следы. Торговля воскресла в евангельские сроки. Во всех храмах отслужили благодарственный молебен по спасении города от бесовского наваждения. На Сретенье в церкви повалило столько народу, сколько не собиралось прежде на Пасху. Не многие исповедовались, но все стояли со свечками и с благонамеренными взорами, а потом терпеливо слушали проповедь о вреде колдовства. Епископ Федор объявил трехдневный покаянный пост. Те, кто недавно шел с волхвом убивать владыку, все три дня смиренно жевали капусту с репой и запивали одним квасом. Князя после его ловкого удара топором вольные новгородцы зауважали. Бояре тоже поладили с Глебом Святославичем и, тяжело повздыхав, согласились, чтобы свою часть дани князь собирал сам, а не дожидался дара от города. Крепко поспорив меж собой, с плеваньем в глаза и покушением на бороды, бояре отдали в княжью долю погосты Заволочья, за Северной Двиной.

Так же бесследно, вместе с канувшим товаром, у Душила пропала охота быть купцом. Новгород, с его обилием торговых людей, обозов и лабазов, купецкой удали и лукавства, ореховой скорлупы на улицах, вдруг стал тяготить храбра. Ему стало скучно. А скука для храбра – все равно что рогатина для разбуженного среди зимы медведя. И злит, и шкуру дырявит. Только у храбра вместо шкуры дырявится душа, и от этого делается так больно, что свет меркнет в глазах.

Храбры бывшими не бывают. Вот и гривну забыл снять с шеи, когда порывал с княжьей службой в Киеве.

Породив эту мысль, Душило утвердился за столом и стал бражничать, не жалея себя. Три дня пил крепкий ставленный мед. Вокруг кто-то все время мельтешил и мешал ему. В ответ Душило предпринимал какие-то действия, но не мог осознать, какие именно. На четвертый день в результате оных действий сломалась скамья, на которой он сидел. А перед глазами возникло смутно знакомое лицо с пегой козлиной бородой и рыхлым носом. «Где-то я его видел», – подумал Душило и пересел на другую скамью.

– Доброго здоровья, купец, – сказало лицо и щелкнуло орехом в зубах. Плюнуло скорлупой на стол. В Новгороде лесные орехи лущили как подсолнушное семя в Киеве.

– Не купец, – с тоской ответил Душило. – Чужие сани меня укатили.

– Ага, – ухмыльнулся рыхлоносый, – укатали сивку горки. Ока-атистые горки, – потянул он в насмешку и забросил в пасть новый орех.

– Где я тебя видел? – спросил храбр, старательно вглядываясь.

– Ты ж в одном ряду со мной торговал. Домагост я Мирошкич.

– Ну и чего тебе надобно, Домагост Мирошкич?

– Много пьешь, купец. Окривеешь от столького меда.

– Тебе что за дело? – рассердился Душило и поднял корчагу, чтобы стукнуть о стол.

– Тихо-тихо. – Домагост перехватил корчагу и убрал подальше. – Сильно зашибчив ты, как я погляжу. Слыхал я про твою беду. Могу помочь.

Душило взял его за ворот одной рукой и подтянул к себе. Дохнул кисло-медвяным духом, отчего Домагост Мирошкич перестал жевать и недовольно скукожил физиономию.

– Товар найдешь?

– Найти не найду, а так, подсказать могу.

Душило отпустил его и молча ждал продолжения.

– Клин клином вышибают! – сообщил Домагост, наклонясь ближе. – Колдовством товар пропал, колдовством и возвращать надо.

Душило подумал.

– Попы не велят. Сказано в Писании – чародеев предавать смерти.

– А ты им не говори. Если колдун найдет твой товар, то за что тебе предавать его смерти? – хитро прищурился Домагост. – А если не найдет, тогда можешь прибить. Так и так – все довольны.

– Не все, – веско молвил Душило. – Если не найдет, я буду недоволен.

– Я тоже, – согласился новгородец.

– А ты-то с чего?

– Так ведь если товар найдется, ты мне из него четверть отдашь. За хорошую подсказку, – быстро добавил Домагост, видя, как набрякли гневом глаза храбра. – За очень хорошую.

Душило медленно поднялся и навис над ним, как мытарь над должником, упершись ладонями в стол.

– Я ведь еще не все рассказал, – торопливо уточнил новгородец, ужавшись и покраснев рыхлым носом. – Это не вся подсказка.

Так же медленно храбр опустился на скамью, не сводя лютого взора с пройдошливого купца.

– По рукам? – спросил Домагост Мирошкич, расправляя плечи.

– Черт тебя забодай, – от души пожелал храбр. – Согласен.

Новгородец широко улыбнулся и щелкнул в сторону пальцами. В тот же миг возле стола возникли двое корявых на вид простолюдинов. У одного рожа в красных буграх-просянках, у второго птичий нос и глаза смотрят в разные стороны.

– Послухи, – кивнул на них Домагост. – Если забудешь, они подтвердят уговор.

– Если твой колдун найдет мой товар, я отдам тебе четверть от него, – повторил Душило для послухов.

– Слышали? – спросил их купец.

Те согласно качнули головами и исчезли с глаз долой. Домагост, довольный собой, снова хрустнул орехом.

– Полдела, считай, сделано.

Душило поднял брови.

– Ах да, – спохватился Домагост. – Колдун. Не сомневайся, ему твое добро отыскать – что горшок каши съесть. К нему из Новгорода многие наведываются. Значит, так. Поедешь вдоль Волхова к Ладоге, верст восемь от Новгорода. Набредешь на селище, у нас его зовут Хутынь, а у колбягов – Руска. Там на отшибе, возле леса, живет колдун. Он из чуди, на нашей молви говорит худо, зато хорошо понимает. Дай ему пару кун, а дальше жди. И я подожду.

– Это все?

– Все.

– И за это – четверть?

– Ну начина-ается! – скривился Домагост, выплюнув скорлупу. – Вот так всегда. Никакой благодарности. А я ведь первый и единственный, кто к тебе жалость проявил!

Храбр растянул в улыбке половину рта и похлопал новгородца по щеке.

– Так, говоришь, могу придушить того колдуна, ежели товар не сыщет?

Домагост напрягся, деревянно улыбаясь в ответ.

– А с тобой мне тогда что сделать? – закончил Душило.

Он положил руки на стол, голову на руки и мгновенно заснул, выпустив на волю раскатистый храп.

…Дорога была широкой, плотно укатанной, не один санный обоз прошел по ней за зиму. По сторонам высились сугробы в пояс человеку. Снег искрил, будто россыпь самоцветов. Тянуло побарахтаться в нем по-щенячьи, увязнуть по самые уши и хохотать до икотки. Душило усмехнулся. Вспомнились дитячьи года. В Киеве и Чернигове, конечно, таких сугробов не наваливает. Но на снежных баб и там снега хватает. На исходе зимы налепят их и, не дожидаясь весеннего солнца, бегают вокруг с огнем на длинных палках, опаляют снежные чучела, чтоб быстрее уходила стужа. Сейчас как раз самое время – середина лютеня, последнего месяца зимы. Скоро станут прощаться с ней, звать Ярилу. Весело будет. А потом брюхо на ремень и зубы на полку. Но это у христиан. Им положено по весне облегчать плоть, чтоб душа отрывалась от нее и уносилась на седьмое небо. Ну или на первое, у кого как.

Душило постился Великим постом лишь однажды. Да и то вышло ни то ни се, с серединки на половинку. Не храбрское это дело – затягивать пояс на брюхе. Душа у княжьего дружинника всегда должна быть на месте, а не в небесах, и с плотью иметь самые добрые отношения. И поп из Богородицы Десятинной то же самое ему сказал: ты, говорит, постись умом, а не телом. Как так? – спросил Душило. Имей помыслы чистые и возвышенные, трудись Христа ради и во благо Руси, ответил тогда поп. Вот и будет самый настоящий храбрский пост.

А теперь что? – думал Душило. Хоть и не бывают храбры бывшими, но служит он теперь не князю и не Руси. Себе служит. А что это за служба – себе? Не служба, а так, обслуживанье. Вроде холопьего дела. Да еще с колдовством в придачу, это уже совсем не Христа ради. Опять получается ни то ни се: крест на шее висит, и старых богов Душило не уважает, однако к Христу задом поворачивается.

Да оно и понятно: к новому Богу еще толком присмотреться не успел. Все дела да заботы. Вот в порубе было время, да. Но туда Христос не заглядывал – темно там и не прибрано. Чай, не церковь, а мыши не попы, с ними по душам не поговоришь. Вот говорят, Христос со всех людей грехи разом снял – злобу всякую, поклепы и обманы, душегубства и татьбу. А как снял? Тяжелый, верно, груз набрался. Под его немалым весом Христос под землю ушел, во ад. Как в сказках – сперва по колено, потом по грудь, затем целиком. Там эту тяжесть с себя скинул, у прародителей с загривков мешки с грехами поснимал и вывел всех на небо. И получилась Пасха. Теперь к ней каждый год все, кто надел крест, сбрасывают с себя свои мешки с грехами. И в небо глядят – когда уже можно будет туда попасть и сколько еще тяжких мешков придется для этого сбросить с плеч?

Душило остановил коня и поднял ладонь к глазам, чтобы небо не слепило. Далеко справа тянулась темная полоса леса. Слева льдисто посверкивал мерзлый Волхов. Впереди, в полутора верстах по чистому полю, над рекой стояли прямые дымы от изб – показалось селище.

– А ну как заколдует нас тот колдун? – поежился в седле холоп Потапка. – Вдруг не понравимся ему? Кто ее знает, чудь эту.

– Ты бы рожу с утра вымыл, – сказал Душило, – тогда бы и понравился ему. А так точно тебя заколдует.

Он тронул коня. Потапка отстал – спрыгнул в сугроб и свирепо, до малинового румянца, натерся снегом.

– Вот сбегу, – бормотал он, – непременно сбегу. К колбягам подамся. Ищи тогда свищи. Не найдешь.

Подъехав к жилью, Душило взял правее, к лесу, вдоль поскотины. Селение было небольшим, в десяток изб, утопавших в снегу чуть не по самые застрехи. Посреди него стояло большое, длинное строение, обнесенное тыном и похожее на постоялый двор. Видно, проезжие торговые гости были здесь часты.

За окраиной селища храбр поискал тропку и быстро нашел ее, несмотря на вчерашнюю метель.

– И впрямь колдун знатный, – хмыкнул Душило. – Не залегает к нему дорога.

Потапка с шумом втянул выбитые морозом сопли.

– А может, ну его? Не поедем?

– Рожу умыл? – спросил храбр.

– Умыл.

– Тогда чего страшишься? Сопли высморкай и гляди соколом.

Жило колдуна вырастало из леса, как пень из травы. Издалека не разглядишь. Черная, словно прокопченая избушка с покатой, почти плоской кровлей и без каких-либо следов тына вокруг. Сбоку у нее притулилась крохотная амбарная клеть. Чуть подалее из снега торчало мертвое дерево – на сажень ствол, а дальше из ствола – вырезанный по грудь идол. Впереди дома клонилась книзу кривая, покляпая береза. На ветках прыгали две вороны и оглушительно кричали.

– У, вражины, – тихо проговорил Потапка, сперва покосившись на идола.

– Склюют за невежливость, – предупредил его храбр и слез с коня прямо в сугроб. Расчищенной перед жилом была только узкая тропка, идущая к двери и оттуда – к клети.

На карканье ворон из жила выбрался колдун. Он был в черной вотоле и сам темный, почти черный, как черт, будто всю жизнь рыл носом сырую землю. Волосы собраны в длинный хвост на спине, голову сверху покрывал плат, спереди и сзади завязанный узлами.

Колдун крикнул что-то воронам. Душило не разобрал – чужой язык. Птицы притихли, тяжело снялись с веток и улетели.

– Ка мне? – спросил колдун храбра, глядя не в лицо ему, а куда-то ниже.

– К тебе. Вот. – Душило показал два серебряных дирхема.

– Ты. Прахади. Эта, – колдун показал на холопа и на амбар, – туда. Кони вязать.

Душило согнулся пополам, протискиваясь в узкую, низкую дверь избы. Сразу за ней безо всяких сеней начиналось жило. Потолка не было, кровлю держала воткнутая в землю сохатая колода. В истобке стоял густой смрад, в котором Душило не смог различить ни единого знакомого человечьего запаха. Даже дым, стелившийся поверху, пахнул как-то вонюче. Храбр сразу же сел на лавку у стены, чтобы не дышать им. Подле пристроил меч в кожаных ножнах со стальными накладками, но с пояса снимать не стал. Окошко размером с кулак, затянутое пузырем, было устроено в жилище колдуна скорее по обычаю, нежели для света. В углу горячо пылала печь-каменка, от нее и освещалось логово чудина.

Колдун присел у печи и стал мешать палкой в котле, насаженном на каменку сверху.

– Зачема прыхадил, сказай, – велел он, не оборачиваясь.

Душило рассказал. Чудин слушал в той же позе, слегка покачиваясь. В котле булькало и пузырилось. Но слюнки от этого варева не текли.

– Вана юмал буду звата. Духи по-твой.

Колдун встал и упер глаза в храбра. Будто гвозди вбил.

– Зачема волха обижай? Он про богов и юмал вся знай, с ними говори. Теперь юмал очень злой будут. Трудно просить их.

Душило развел руками.

– С вашим братом иначе нельзя. Хитрить горазды. Духи небось всякому научат.

– Я не хитри! – Чудин негодующе ткнул пальцем себе в грудь. – Я тоорумеес! Человек бога Тоора. Колдун по-твой. Я духов звата, они говори мне. Не верь, ходи прочь.

Колдун вытянул губы куриной гузкой и указал на дверь.

– Ну, ладно, ладно – примиряюще молвил храбр, – не бушуй. Зови своих бесов. Авось скажут чего ни то интересное. В церкви небось такого не услышишь.