Текст книги "Шапка Мономаха"

Автор книги: Наталья Иртенина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Сдай назад! Не велено пускать! – надрывался старший.

– Да с какого ляду тебе, хвост облезлый, не велено пускать княжну, дочь князя Всеволода?

– А с такого, рожа латынская, что твой Всеволод давно в гробу, а на киевском столе князь Святополк! Не велел он пущать потаскушку.

Миг спустя старшой отлетел к рогатке, кувырнулся через нее и распластался на снегу с побитой рожей. Русской.

– Это не за меня. За нее, – объяснил кметь.

Стражники похватались за мечи и выстроились против конных. Старший со стоном поднялся, ощупал челюсть, сплюнул кровью.

– Не велено! – прорычал.

Дверка переднего возка распахнулась, раздался женский голос:

– Лютобор, не надо. Поедем в Переяславль, к брату.

Олекса и Добрыня подобрались еще ближе. Воротная стража тоже жадно уставилась на возок. Оттуда показалась молодая жена в меховой накидке и шапке с убрусом, ослепившая всех белизной лица и величавой статью.

– Уберите мечи в ножны, – голосом, не привыкшим повелевать, попросила она. – Мы сейчас же уедем, если князь Святополк не желает видеть меня в своем городе. Насильно мил не будешь, – добавила княжна с глубоко затаенной печалью.

Олекса алчно пожирал Евпраксию глазами.

– Я пропал, Добрыня! – простонал он. – Она прекрасней всех жен на свете!

– С утра у тебя прекрасней всех была воеводина дочка.

– С ума съехал? Как можно сравнивать эту царь-деву с Забавой?

– Деву? Хм, – отозвался Медведь, равнодушный ко всему прекрасному.

Попович, не слыша его, рванулся к воротам. Осадил коня посредине между обозными отроками и воротной стражей. Опасно скосив очи на сразившую его княжну, крикнул старшему:

– Приказ от князя. Велено не препятствовать въезду в Киев Евпраксии Всеволодовны, королевы немецкой и латынской, княжны русской, буде пожелает вернуться из латынских земель в отчий град. При встрече оказать почести и любезности. Убирай рогатки! – проорал он страже.

– А старый приказ? – осоловело спросил старший, все еще проверяя, на месте ли челюсть.

– Вытряхни его из головы с прочим хламом, – посоветовал Олекса. – Если княжна захочет пожаловаться на тебя князю за наглость и грубость, он выслушает ее со вниманием.

Стражники спешно отодвинули с пути препятствия. Евпраксия одарила поповича благодарным взглядом и укрылась в возке. Обоз тронулся. Олекса восхищенно и самозабвенно смотрел ему вслед, пока на плечо не легла тяжелая рука Добрыни.

– Ну как теперь жить-то? – безответно обратился он к Медведю.

3

Страны заката от скудости своих земель, сдавленных морями и горами, необильных дарами, подвиглись завоевывать землю обетованную, иерусалимскую. По мановению римского папы бесчисленные толпы, прежде грызшиеся между собой, ринулись в страну, текущую, по словам Писания, медом и млеком, чтобы разделить ее богатства и святыни. «Так хочет Бог» – утверждали толпы, грозя магометанам.

Русь, изобильная всем, что душе угодно, будто скатерть раскатанная на великих просторах, едва заметила латынское движение. Своя забота была сильнее – прекратив межусобную вражду, подвигнуться на оборону собственных богатств и святынь, заткнуть пасти, алчущие ее меда и млека. И нужен был кто-то, кто поднял бы русские полки на войну с погаными, говоря: «Победим или костьми ляжем – в том воля Божья».

Две войны за землю и веру затевались в один год и на много лет вперед. Латынцы, нетерпеливо простершие руки к чужому владению, снарядились без промедления. Русь, поджав степной бок и замахнувшись, наносить удар не торопилась.

У киевского князя Святополка Изяславича мысль о новой войне со степняками вызывала кислую отрыжку. Целый год после удачной весенней охоты на половцев брат Володьша надоедал призывами, уговорами, внушениями. Да и размахнулся братец шире некуда – всей Русью хочет воевать, двух дружин ему теперь мало. В одном войске желает соединить полоцких Всеславичей, и волынских Ростиславичей, и черниговского Святославича… чему никогда и ни за что не бывать!

– Войска, какого ты хочешь, на Руси не собрать, – скучным голосом отвечал Святополк на одушевление Мономаха. Тот уже не довольствовался письмами и приехал докучать самолично. – Римский папа, как я прослышал, погнал свою паству воевать Гроб Господень по просьбе византийского царя Алексея. Так и нам надо – обратиться за ратной помощью в страны заката. Ежели с германским королем у тебя вышла промашка…

– Не у меня одного, – поддел Владимир.

– …то угры и поляки мне не откажут в войске. – Святополк предпочел не заметить насмешки.

– Еще бы ляхи отказали, если их позовут в Киев! Только потом уж не сердись на них, если не пожелают уходить обратно. Вспомни Болеслава Толстобрюхого!

Простодушие Святополка порой смешило, но чаще раздражало Мономаха. В отце его, князе Изяславе, простота украшалась чистосердечием и искренностью, но сын в простоте своей мнил себя хитрецом, мудрым, аки змий.

– Если василевс Алексей сам позвал латынских рыцарей, – продолжал Владимир, – как бы не пришлось грекам вскоре пожалеть о том. Не стоит открывать врагу ворота, даже если он на время стал другом. Русь не проходной двор, чтобы зазывать сюда кого попало.

– Мои родичи не кто попало, – обозлился киевский князь на поучение. – А я не желаю воевать на одной стороне с врагом, который вдруг сделается другом. Да и сделается ли – вопрос… Я про Олега говорю, если ты не понял.

– Я понял. Не можешь ему простить, что его отец выгнал из Киева твоего отца.

– А тебя он сам не выгнал? – ехидно спросил Святополк. – Ты что же – простил ему? Если скажешь, что простил, все равно не поверю.

– Не верь, – пожал плечами Мономах. – Верь делам. Я хочу, чтобы мы трое заключили ряд для войны с половцами – перед епископами и боярами, перед градскими людьми… Жаль, митрополичий стол в Киеве пустует.

– Мне и так хорошо, – проворчал Святополк.

– Без стольноградского митрополита Руси не быть в единстве, – в укор ему сказал Владимир.

– Да кто ж виноват, что нет митрополита? Греки на твоего отца обидемшись, что не спросясь выдал дочку за Генриха. Сестра твоя черница Янка едва вымолила у них митрополита да привезла из Царьграда невесть что, – насмешничал Святополк. – Подсунули девице трухлявого старца, а она и не заметила. Что ж не пустили ее снова в Царьград, когда он помер? Привезла бы еще одного мертвеца.

– Тебе и такого до сих пор не дали, хотя три года сидишь в Киеве, – не остался в долгу Мономах.

– Ладно, ладно, – примирительно сказал киевский князь. – Что ты там говорил насчет ряда? Зачем нам перед градскими рядиться?

– Перед всей землей русской, – поправил Владимир. – Это будет порукой, что тот, кто нарушит ряд, станет врагом Руси. Тогда я первый пойду со своей дружиной на предателя.

– Олег нарушит ряд, – убежденно сказал Святополк. – Можно сразу идти на него.

– Вели позвать писца, – предложил Мономах. – Проверим.

Спустя недолгое время княжьему биричу вручили грамоту для отправки с гонцом в Чернигов.

Выслушав приказ, бирич не торопился его исполнять.

– Чего еще? – повел бровью Святополк.

– Тут, князь, путаница случилась, – замялся бирич. – Ты вроде запретил пускать в город… – он в замешательстве покосился на Мономаха. – А потом вроде наобратно велел. Передумавши, значит. Так от Лядских ворот кметь прискакал, доложил. Обошлись, мол, любезно и с почестями, как повелено… Ну в общем она уже в Киеве.

– Вечно чего-нибудь напутают, – добродушно отослался к брату киевский князь. – Кто она-то?

– Так… дочь покойного князя Всеволода Апракса из латын приехала. В целости и здравии водворилась у тебя, князь, в Киеве.

– Кто?! – взметнулся Святополк с места. Хоромы огласил трубный рев: – Что?! Как? Кто посмел! Немедля вон! Не потерплю!..

Мономах, прикрыв уши, тоже вскочил.

– Сестра! Где она?

– Да, где она? – гневался Святополк, широко шагая по палате вокруг стола с яствами. – Найти и выдворить! Без почестей! Кто смел передумать за меня?!

– Брат! Ты не забыл, что я здесь? – сдерживаясь, напомнил о себе Мономах.

Киевский князь недоуменно посмотрел на него, подошел к биричу и взял за грудки.

– Я вам князь или не князь? У кого пасть открылась за меня повеления раздавать?

– Кметь доложил, будто какой-то дружинник с твоего двора.

– Разыскать! – князь страшно выкатил глаза. – Снять дружинную гривну! Заточить в поруб! Имение, если есть, в казну.

Святополк толкнул бирича к двери.

– Стой! – крикнул тому Владимир. – Объяви киевской дружине, что я беру этого кметя к себе. Если он не хочет в поруб, пускай, пока не взят под стражу, приходит на мой двор в Выдубичах.

– Ты!.. – вытаращился на него киевский князь.

– Да, я, – с тихой яростью в голосе произнес Мономах. – А ты, верно, позабыл, что Евпраксия моя сестра.

– Да твои сестры вот уже где у меня!.. – Святополк застучал себе по горлу. – Забирай ее в Переяславль!

– Евпраксия будет жить там, где захочет, – отчеканил Владимир Всеволодич. – Довольно я уступал и тебе, и Олегу. Больше не стану. А прогонишь сестру – будем воевать!

Святополк Изяславич опешил, с открытым ртом бухнулся на кресло. Бирич, не дождавшись иных распоряжений, скрылся с глаз.

– Из-за нее? – удивленно спросил Святополк. – А половцы?.. А Гориславич?..

– Подождут, – зло отрубил Мономах.

Киевский князь, собравшись с мыслями, принял решение.

– Ну и убирайся к черту лысому, братец, – выплюнул он.

Переяславский князь нахлобучил шапку и стремительно вышел вон, грохнув дверью.

Святополк судорожно стиснул челюсти и зажмурился. Ему до дрожи захотелось броситься следом, догнать Владимира, остановить и… Помстилось, что ноги сами поднимают его и несут к дверям. Он вцепился в колени, пытаясь удержать их на месте.

– Ты хочешь прибавить еще одного врага ко множеству других, сын мой?

Перед ним стояла княгиня Гертруда, вперив взгляд, в котором она одна умела смешать свирепость и любовь.

– Подслушивала, матушка? – без сил пробормотал князь. – Мономах и так враг мой.

– Он не враг тебе, пока не делаешь глупостей. И первая глупость – что ты до сих пор не понял этого. Вторая глупость…

– Знаю, – простонал Святополк.

– Хорошо, – кивнула Гертруда. – ты не станешь гнать из Киева эту бесстыжую, его сестру. Но обернешь это себе на пользу.

– Что ты придумала, матушка? – дернулся князь.

– Мономах не менее тебя, а может и более, хочет выгнать Олега из Чернигова. Но сам того не скажет. Надо вынудить его. Скажи ему, что позволишь Евпраксии остаться в Киеве, но взамен он должен пойти с тобой ратью против Чернигова. На это он согласится.

– Ты не все подслушала, матушка, – уныло повесил голову Святополк. – Завтра Олег получит письмо. В нем предложение союза.

– Если он примет предложение, то приедет на встречу? – хищно спросила Гертруда. И не дожидаясь ответа, сухо рассмеялась: – Вспомни своего отца. Он заманил полоцкого Всеслава на встречу князей, схватил его и бросил в поруб.

– Да, и чем это кончилось? – вызверился на мать Святополк. – Бунтом черни и посажением Всеслава на киевский стол. Не хочу!

Княгиня подошла к сыну, прижала его седеющую голову к груди.

– Дурачок ты мой, – сказала ласково. – Отцы для того и ошибаются, чтобы дети не повторяли ошибок. Поруб для Олега будет поставлен не в Киеве, а… в каком-нибудь польском воеводстве. И о нем все забудут. Этот младший из сыновей Святослава более всего схож со своим отцом буйством и неуемностью… А я никогда не смогу простить ему гибели моего мужа…

Князь вдыхал сладковатый запах ее благовоний и блаженно терся лбом о меховую опушку верхней рубахи.

– Я сделаю как ты хочешь, матушка.

…В ненастных сумерках, глотая снег с дождем, с княжьего двора выехали двое конных. В молчании пересекли Бабин торг, спустились к Софийским воротам Горы. Здесь остановились прощаться.

– Вот и все. Обнимемся, крестовый брат, напоследок.

Кони сошлись бок к боку, Олекса и Добрыня заключили друг друга в ломовые объятья.

– Прощай, стольный Киев, – молвил попович. – Не видел я здесь настоящей храбрской службы. С кем мы воевали, Добрыня? С гонимыми боярами да с чернецами, да из градских долги вытрясали для лихоимцев. Опохабился я тут, душа истерлась. Пойду искать чести к князю Мономаху... Как думаешь, Медведь, выдаст он снова замуж сестру?.. А как она на меня посмотрела!.. – замечтался он. – Ты видел, Медведь, какие у нее очи?..

– Синие, – просопел Добрыня. – Большие.

– Ну да, – скомкал вдохновение Олекса. – Разве ж тебе ведома песнь любви, тугоухий медведь... А может, со мной поедешь? – исподлобья глянул он.

– Не могу, – вдруг застыдился Добрыня.

– Чего?! – удивился попович.

Медведь смущенно отворотился в сторону.

– Невеста у меня. Обещался ей.

– Страшненькая? – оторопев, жадно спросил попович.

– Девка, – пожал плечами Добрыня. – Чего еще-то надо?

Олекса, улыбаясь, порылся в калите у пояса. На ладони у него объявилось кольцо с двумя бронзовыми ключами.

– Держи. Мой свадебный дар тебе. Чего пропадать дому. Живи со своей хозяйкой, плоди медвежат.

– Прощай, Леший, – растрогался Медведь.

– Не забывай меня, брат крестовый! – махнул попович, проезжая ворота.

Добрыня, постояв, повернул коня назад.

4

Через три дня гонец доставил из Чернигова ответ князя Олега на предложение братьев прийти в Киев и заключить договор перед духовными, княжьими и градскими людьми. Олегу пришлось не по вкусу требование отринуть дружбу с половцами и встать за землю русскую. Ответную грамоту Святополк Изяславич самолично огласил при старшей дружине, белгородском епископе Луке и переяславском князе, званном на примирение.

– Не желаю исполнять волю вашу, ибо хотите унижения моего, – торжествуя, зачитывал Святополк, – и суда надо мной. А не пристало епископам, чернецам и смердам судить меня, князя русского. Половцам я не друг и не враг, а вы как хотите, сами по себе будьте. Отчину свою, княжение отца моего, держу, и вы так же свои держите, не преступая чужих пределов. И я в Киев ногой не ступлю, понеже знаю, как киевские князья обходятся с братьями. Ежели степняки вас угрызают, рядитесь с ними. А во всем виноваты жидовские хазары.

Святополк с оскорбленным видом кинул грамоту на стол. Весь облик его кричал: «Что я вам говорил!»

– А почему хазары? – недоумевал епископ Лука.

– При чем тут хазары? – вскинулся киевский князь. – Своей срамной грамотой он бесчестит нас и похабно смеется над помыслом оборонить нашу землю! Как стерпеть такое от изгоя, нечестием водворившегося на Руси, сына нечестивого отца? Я не меньше его знаю, как обходятся с братьями младшие черниговские князья, и не смирюсь с наглой заносчивостью у себя под боком!

Тряся бородой, Святополк пилил гневным взглядом Мономаха, севшего в дальнем конце палаты со своими мужами.

– Молви слово, брат! – громогласно попросил он.

– Делать нечего, брат, – медленно ответствовал Владимир Всеволодич. – Насмешки над Русью и ее людьми нельзя простить. Зачем назвал он градских смердами? Почему не хочет ногой ступить в стольный град отцов и дедов и сесть на совете с нами? Для чего не желает оставить дружбы с погаными и держит у себя в почете Итларевича, врага Руси? Мы с тобой не писали ему ни о каком суде над ним и хотели принять его с братской любовью. Но, видно, плохи у Олега советники, раз дают столь злобные советы. И сам он злоумышляет против нас и впредь хочет иметь половцев в союзе против Руси. Так пусть Бог рассудит нас с ним, брат!

Святополк Изяславич возбужденно взметнулся с кресла.

– Когда выступаем?

– Когда хлябь сойдет и пути отвердеют.

– Добро, княже, – приговорили бояре.

– Хазары, оно конечно… – оглаживая бороду, рассуждал сам с собой епископ.

В тот же день к Чернигову вновь понесся гонец с письмом. Киевский князь хотел, чтобы грамота состояла из трех слов, излюбленных воинственным прапрадедом Святославом Игоревичем: «Иду на вы!». Но Мономах воспротивился, и гордое объявление войны заменилось перечислением всех вин и зол Олега, за которые тому надлежало ответить в честной брани.

Думали двинуть дружины через месяц. Однако весенние хляби затянулись на весь Великий пост. Зима с весной спорили, дрались дождями и снегами, землю то ковало холодом, то месило грязями. Святополк изнывал в томлении, а курский князь Изяслав, сын Мономаха, которого не приглашали на войну, сам затесался в нее, начав первым. Со своими курянами пришел к Мурому, давнему владению черниговских князей, выгнал Олегова посадника и утвердился в городе. Куряне, известно, народ боевой, заратиться на скорую руку им что меду глотнуть – матери рожают их под звуки ратных труб и едва отняв от груди, сажают на коней. Князь им под стать достался – лишь учуяв запах войны, неистово рвался в бой.

Только к концу апреля, отгуляв на Пасхе, к Выдубичам подошла рать из Переяславля.

Прослышав о появлении на Красном дворе Мономаха, из соседней Печерской обители выбрался монах и решительно направил к князю стопы в лаптях.

– А, Нестор, – без радости приветствовал его Владимир Всеволодич.

Зная обычай благочестивых монахов, утруждающих плоть, он велел подать на стол лишь квас, печеную рыбу и хлеб. Книжник отпил квасу, а к остальному в смятении духа не притронулся.

– Как там подвижничает мой Душило? – спросил Мономах, желая оттянуть неприятный разговор, угаданный им в глазах черноризца.

– Накануне поста принял постриг и монашеское имя Илия. Трудами иноческими и смирением снискал уважение братии. Князь…

– Погоди, Нестор. Знаю, о чем хочешь говорить. Только на сей раз не вынудишь меня уступить. Нынче правда на моей стороне, и решения своего воевать с Олегом не переменю.

– Испытай свою душу, князь, – твердо смотрел ему в глаза книжник, – не найдешь ли в ней среди мыслей о правде темного пятна? Так ли чисты твои намеренья, как хочется тебе думать?

– В чем винишь меня? – помрачнел князь. – В желании мести? Если и мщу Олегу, то за Русь, за землю, которую он не чтит святыней, доставшейся от отцов и дедов, и попирает ее ногами поганых.

– Господь отмститель любого зла, – напомнил Нестор, – а княжьими раздорами только навлечете на Русь еще горшие беды. Помирись с братом, князь, молю тебя!..

– Хватит, Нестор! – резко оборвал его Мономах. – Довольно и того, что мои братья своими глупостями мешают мне, да еще втайне смеются надо мной, презирая за слабость. Дай мне делать мое дело и не вмешивайся! Не смогу оборонить Русь, когда за спиной у меня братние свары и тупая вражда. Или изгоню Олега с Руси, или силой согну его гордую шею. Или же Руси уползать от степняков все дальше на полночь, в леса и в снега… Ты любишь примеры из прошлого. Так знай, что я завидую прадеду, князю Владимиру, который один владел землей Русской и потому сумел загородить ее от печенегов. Братья, истлевшие в могилах, не мешали ему!

– Князь… – ужаснулся книжник. – Твои мысли опасны. И Святополк Окаянный думал сходно: «Перебью братьев и один завладею Русью»…

– Ступай прочь, Нестор, – потемнев лицом, с угрозой сказал князь. – Я не нуждаюсь в поучениях от тебя, а добро от худа сумею отличить. Твое дело – молитва да воздыханье, а не советованье князьям. На то есть бояре.

Книжник, смиренно поклонясь, побрел обратной дорогой.

На другой день две дружины, киевская и переяславская, врозь выступили к Чернигову. У брода через Десну соединились и к городу придвинулись вместе. Не встретив никакого препятствия, вошли в ворота Чернигова и вышли с другой стороны. Олег, услыхав, что на него идет сборная рать, не захотел, как Мономах, драться на стенах. Черниговцы, не любившие князя, рассказали, что он побежал со своей дружиной к Стародубу. Надеясь догнать его, Мономах и Святополк взбодрили войско, подстегнули коней.

Доскакали до речки Сновь, прошли ее вдоль до истоков и углубились в леса, мало чем отличные от недалеких дебрянских глухоманей. Вышли к другой речке, уткнулись в запертую крепость, опоясанную водяным рвом, ощеренную заборолами и готовую плеваться калеными стрелами. Олег засел в Стародубе, чьи укрепления были растянуты меньше черниговских и позволяли с небольшими силами выдержать осадное сидение.

С другого берега реки за войском, примеривавшимся к крепости, наблюдали из леса трое конных.

– Хорошо, – сказал отрок с длинными соломенными волосами, свисавшими из-под половецкой островерхой шапки. – Много воинов привели князья, в своих землях мало оставили. Степным людям открыт путь. Русы большой кровью и богатой добычей заплатят за гибель моего отца бека Итларя.

– Ну и кровожадные вы твари, степняки, – сплюнув, процедил черниговский дружинник Вахрамей Колыванович.

– Только дай дорваться до живого мяса, – поддакнул Мстиша.

– Сам князь Олег попросил быть кровожадными, – широко улыбнулся Итларевич, – чтобы наказать своих братьев. А вы почему напросились мне в провожатые? Знаю: князь сказал, у Колывановичей свои счеты с Киевом, пускай с тобой едут, зовут степь на Русь.

– Ладно, поехали, чего язык по ветру зря полоскать, – хмуро сказал Вахрамей.

Углубившись в лес, но не теряя из виду берег, они поскакали к Десне.

5

Половину ночи оттаскивали из-под стены града мертвых и раненых. До темноты стрелки Олега не позволяли приблизиться ко рву. Ошалев от жестокого дневного приступа, не видели белых тряпиц, наверченных на древки копий, не разбирали, кто лезет к стенам – дружинники или обозные холопы.

Стародуб был прочной крепостью, хотя и стоял в лесу, – половецкая волна накатывала и на здешние края, вынуждала укрепляться.

Поутру, объезжая с непокрытой головой тела убитых, сложенные в ряды, Мономах насчитал более полутора сотен. Холопы в стороне у леса копали длинную могилу – третью за месяц. Обозные попы ходили между мертвыми с кадилами, надрывно тянули заупокойную. Отдельной грудой навалили прихваченных по ошибке за рвом Олеговых дружинников, падавших со стен. Отроки, разозленные вчерашней бойней, уже приноровлялись к строительству метательного орудия, чтобы отправить трупы в город. Остановясь перед горой чужих мертвецов, Мономах велел позвать к ним попа и рыть яму.

Повернув затем к шатрам, он стал жалеть, что не позволили брату Олега смоленскому князю Давыду войти в город. С Давыдом под Стародуб приплыло с десяток мужей, усилиться такой дружиной Олег не сумел бы. Напротив, Давыд, известный боголюбец и примиритель, мог склонить брата к прекращению войны, уговорить, чтобы принял условия мира. Но зудевшая на строптивого Олега обида не давала поверить, будто он внемлет словам Писания, которыми пересыпал свои речи Давыд Святославич.

Предлагали смоленскому князю самому за брата согласиться на то, что в Чернигове Олегу больше не княжить, а сесть где-нибудь подальше, в глуши – в Муроме или, того лучше, в Рязани. И чтобы по иным поводам, кроме войны со степью, носа оттуда не казал. Давыд, даром что любому спору и междуусобию предпочитал молитву, встал намертво – не могу-де решать за брата. Хоть он и младший и паскудник немалый, а Бог каждому дал вольную волю, и брать грех на душу клятвой за другого, которую этот другой и переступить может, значит быть себе врагом. С тем и уплыл со своими дружинниками в Смоленск. На прощанье Владимир Всеволодич сказал ему:

– Каюсь и печалюсь, что из-за поганых пошел лить кровь брата, но иного выбора не имею. Не зла хочу братии своей и Руси, а добра.

Давыд обнял его.

– Кайся, но знай, что не сужу тебя. Если Олег не хочет мира и добра христианам, то и душа его на том свете, в вечной жизни, не увидит добра и мира. А так, через свою кровь, может, смирится.

Мономах ставил себя на место смоленского князя. Если б в Стародубе затворился не Олег, а Ростислав, что б сотворил он? Верно, один, без оружия и кольчуги пошел бы к воротам. А не открыли – полез бы на стену, закинув веревку. Обрезали б – голыми руками стал бы рыть землю под стеной. Только б дойти до брата и любым способом выправить ему голову, коли криво встала на плечах.

Оттого Давыду не быть никогда великим князем, мелькнуло в мыслях у Мономаха. Да и Святополк на киевском столе – ошибка, тут же привычно подумалось. Но Господь не ошибается, вручая власть. И значит, тут другое. К примеру, вот что: кого Бог хочет вразумить, того лишает разума. Позже вернет на время ум, поглядит – вразумились ли, напугавшись своих безумных деяний, или бесятся более прежнего. Снова отнимет, снова поглядит. А там и насовсем без проблеска разума оставит. Не подобное ли на Руси ныне происходит?

Навстречу Мономаху из своего шатра выбрался киевский князь в расхристанной рубахе, с торчащим наружу крестом. Щурясь на слепящее солнце, потянулся, широко отворил зев. Со стуком захлопнул, когда Владимир назвал число убитых.

– Более трехсот за четыре седмицы, – скрежетнул зубами Святополк.

– У Олега потери не многим меньше.

– Не пора ли нам как следует взяться за дело, брат? – качал головой киевский князь. – Прольем на город огненный дождь, каким и Господь в древние времена сжигал нечестивцев?

– Спалить город вместе с жителями? – воспротивился Мономах. – Они и без того терпят голод и тесноту. Я знаю стародубцев – это добрые люди. Не их вина, что Олег прибежал к ним.

– Не о таком Мономахе я слышал, когда ты воевал с полоцким Всеславом, жег и разорял его города, – попытался уязвить брата Святополк. – Не слыхал я, чтобы ты жалел тамошних градских.

– Полоцкие князья наособицу себя держат, как будто они не Русь, а неведомо что. К ним и счет иной. Ждать будем, когда Олег в городе изнеможет и сам запросит мира.

– Этак еще долго придется тут комаров кормить, – заскорбел киевский князь, толком никогда войны не нюхавший.

До обеда с почестями погребали убитых. Потом поминали их за трапезой, пили в честь их пресный мед и кислую бражку. Недостатка в снеди у осаждающих не было – из Чернигова обозы шли исправно. Отроки, зная, что в городе не хватает сыти, придумали удалую забаву. По одному скакали с корчагой меда ко рву и на виду у врага выпивали до дна, убегая от стрел. Святополк глядел на это со смехом. Пока никого из удальцов не подстрелили, Мономах также не запрещал своим дружинникам бахвалиться. Первый враг на осаде вовсе не тот, кто за стенами, а скука, вселяющая в воинов лень и робость.

На вечерней зоре у шатра Мономаха разразились крики. Георгий, отправленный посмотреть, вернулся в недоумении.

– Отроки в лесу поймали двоих. По одежде и на рожи – латынцы, а по говору один русский… твердит, что он князь.

Мономах неохотно отложил книгу.

– Всякого бездельного княжья на Руси и так хватает, еще из латын едут, – обронил он, выходя из шатра.

Отроки, не думая утихать, расступились – показали полоняников. Добыча была жалка – помята, украшена наплывами на лицах. Один стоял понуро, утирая разбитый нос. Другой, с голым подбородком, гордо вознеся голову при виде Мономаха, быстрым движением нахлобучил шапку, похожую на скомороший колпак. Отрок, стоявший позади, двинул ему кулаком в спину, сбил шапку.

– Соглядчики, князь, – гомонили дружинники. – Кто их знает, чего тут высматривали. Этот, норовистый, мечом размахался, еле отобрали.

– Дюжина против одного, – с достоинством произнес пленник на чистой русской молви.

– С ними еще проводник был, да сбежал, гаденыш, не нашли.

– А этот? – показал на второго князь.

– Это мой слуга, – ответил пленник. – Он хотя и владеет мечом, но Русь произвела на него непостижимое впечатление, от которого он временно утратил многие свои умения и достоинства.

– Откуда столь велеречивые чужеземцы в здешних лесах? – поинтересовался Мономах.

– Нынче мы едем из Киева в град Стародуб. А до того выехали из пределов Священной Римской империи, которой правит мой родич король Генрих.

Все более изумляясь, Мономах ждал, когда пленник назовет себя. Но латынец с тем же ожиданием смотрел на него.

– В германских землях принято, чтобы тот, кто пленил, первым сказал свое имя тому, кого он пленил.

– А мы слыхали, у немцев принято и жен делить между всеми, – возмутились отроки наглостью полоняника, которому на вид к тому же было чуть более двадцати лет – вдвое младше Мономаха.

Владимир Всеволодич велел им умолкнуть и, сложив руки на груди, назвался. Пленник в ответ поклонился, помахав рукой у груди, затем у земли.

– Рад знакомству с прославленным князем Руси и братом несравненной Адельгейд… то есть, – вдруг запнулся он и неожиданно зарозовел, будто на лицо ему легли отсветы закатного солнца, – Евпраксии. Мое имя, данное мне на Руси отцом, Ярослав Святославич, и еще полгода назад я был вассалом короля Генриха.

– Младший сын князя Святослава? – поразился Мономах. – Твоя мать, его вторая жена… не помню ее имени…

– Ее звали Ода. Моя несчастная мать после смерти отца должна была бежать с Руси со мною на руках.

Отроки, поскучнев, незаметно расточились. Кто ж знал, что эта латынская кишка настоящий князь. Разве князья шатаются по лесу с одним оружным холопом и в смехотворных шапках? Как бы теперь самим не досталось лишку от его злопамятства.

Но Ярослав Святославич, сводный брат буйного Олега, запертого в осаде, о своих пленителях уже забыл. Мономах ввел его в шатер, обозный лекарь приложил к его битому глазу медную бляху, а холоп налил в чашу вина.

– По возвращении в Германию моя мать прожила на свете всего четыре года, – рассказывал русский латынец, с удобством расположившись на походном сиденье. – Я остался на попечении моего родича саксонского маркграфа Генриха Штадена. К его двору спустя несколько лет прибыла с Руси княжна Евпраксия со стадом диких горбатых зверей, везших ее приданое…

– Верблюдов.

– Да, так она их называла.

Очи внезапного родственника так явственно заволокло мечтательностью, что и расспрашивать не было нужды. Евпраксия Всеволодовна с юных лет почти что пугала родню своей красотой – счастливой судьбы такая наружность не предвещала.

– Я часто посещал ее в Кведлинбургском монастыре, где она обучалась. Мы были дружны. Евпраксия учила меня языку Руси, который я стал забывать. А затем… – Лицо Ярослава омрачилось тоской. – После смерти Штадена ее увезли, и я видел ее лишь однажды, на коронации в Кельне. Мне показалось, она была счастлива, хотя и бледна.

Княжич вытянул с блюда гусиную ногу и торопливо обглодал. Затем, кинув кость, сурово потемнел ликом.

– До прошлого года я ничего не знал о том, как обращался с ней король. В немецких землях немало досужих языков, а у Генриха много врагов среди его вассалов. Всем этим слухам о кровосмесительной связи его с сестрой и о насилиях над первой женой я не верил. Не поверил и тому, что король повелел своему сыну лечь с Евпраксией, а когда тот отказался, отрекся от него. Я был слеп и глух!

– Что бы ты сделал, если бы прозрел? – невесело усмехнулся Мономах.

– Я бы спас ее от позора, которым теперь покрыто ее имя во всех странах римской веры и даже на Руси! Я бы увез ее из Каноссы, и на соборах в Констанце и Пьяченце не прозвучали бы чудовищные слова, которые ей самой казались бесстрашными и честными… Но тогда у епископов не было бы причин признать ее брак с Генрихом недействительным, – грустно добавил он. – И я бы не мог надеяться…