Текст книги "Шапка Мономаха"

Автор книги: Наталья Иртенина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Мономах задумчиво оценивал возможности, которые открывал ему этот невесть откуда взявшийся родич.

– Но теперь она свободна, а я снова не имею ни тени надежд, – горячечно заявил Ярослав. – После всего, что прозвучало на соборах, я не могу желать ее! Это было бы слишком… слишком…

Он не сумел подобрать нужное слово и смущенно притих.

– В моей душе она останется чиста, но взять ее в жены я не могу. Я так и сказал ей. А теперь говорю тебе как ее брату, заменяющему ей отца.

– Разве она просила взять ее замуж? – осведомился Мономах почти с неприязнью к прямодушному родичу.

– Нет. Но я поехал за ней на Русь, чтобы сказать об этом. Я увидел ее в Киеве… она стала еще бледнее… и еще прекрасней.

– Что она ответила тебе?

– Что никто из мужей более не притронется к ней. Что она посвятит остаток жизни молитве за грешную душу короля… Мне кажется, – с затаенной страстью выдохнул княжич, – она все еще считает Генриха своим мужем перед Богом. Она осталась верна ему…

– Найди себе другую жену, – безжалостно посоветовал Владимир.

Он подобрал меч и вышел из шатра в густо синеющие сумерки. Звезды в небе неторопливыми стежками вышивали свой обычный узор. Окликнув сторожевых возле шатра и услышав ответ, князь отправился дальше. Стены и ворота Стародуба охранялись с двух сторон – изнутри, дружиной Олега, и снаружи, дозорными, которых выставляли каждую ночь по приказу Мономаха. Ни скрытно улизнуть по реке, ни совершить внезапную вылазку, напав на спящего противника, осажденные не смогли бы.

С самого первого своего похода Владимир привык лично проверять ночную сторожу. Этому его научил варяг Симон, дружинник отца. И еще многое варяг вбил в голову княжичу-отроку: на войне снимать с себя оружие с оглядкой, не отягощать тело едой, а голову питием, спать помалу и не в княжьем шатре, а вместе с кметями, вставать рано, иногда и ночью обходя дозоры. А пуще всего – не полагаться на чужую исполнительность, ибо и самого преданного может постичь жестокое искушение. Самому во все входить, снаряжать, устраивать, выверять, исчислять, судить, наблюдать.

Вот уже четвертый десяток лет князь следовал этому правилу. А в последние годы перенес его со своего дома и дружины на всю Русь. И тоскливо становилось ему, когда не мог сам устроить ее дела, расставить по ней свою сторожу, выверить ее порядки...

Вернувшись через час, он застал новообретенного братца сладко спящим с поджатыми ногами. Возле сидел, скрючась, слуга-немец. При виде князя латынец в испуге схватил хозяина за ногу в холщовом чулке. Ярослав подскочил, хлопая глазами.

– Спи! – сказал Мономах.

– Я еду к брату, терпящему бедствие, чтобы оказать ему поддержку, – выпалил княжич, одуревши со сна.

– Окажешь. Если он впустит тебя в город.

– Я хотел предупредить тебя, Владимир.

Он толкнул ногой слугу и сказал по-немецки. Тот подал вина. Осушив чашу до дна, Ярослав простосердечно уставился на Мономаха.

– Король Генрих питает к Евпраксии дьявольскую страсть. Он одержим похотью, ревностью и ненавистью и может похитить ее. Он уже посылал за ней своих рыцарей. Лишь по случайности они не схватили ее в Венгрии, по пути на Русь. Им помешала толпа простолюдинов, которых возбудил призыв папы Урбана воевать с неверными. Толпе нужны предводители, и они потребовали от рыцарей Генриха вести их в Святую землю. Когда те поняли, что упустили Евпраксию, они обратили свой гнев и гнев черни на врагов Христовых. Иудеи, которым посчастливилось остаться в живых, бежали из города… – Княжич растер слипавшиеся веки. – Это происходит повсюду… Черни нельзя давать в руки оружие ярости. Это развращает и простолюдинов, и властителей… Но и евреи… они как будто тоже восприняли слова папы… Целыми родами снимаются с мест и направляются к Святой земле. Я видел их скопление на переправе через реку… Они думают, что обретут там своего мессию…

Вновь сложившись калачом, Ярослав заснул. Мономах знаком разрешил слуге остаться в шатре. Сам, завернувшись в мятель, отправился спать к костру, вокруг которого храпели дружинники.

6

Ранним утром к воротам Стародуба двинулся через поле отряд. Он состоял из двух человек – безместного княжича Ярослава Святославича и единственного слуги с белым стягом в руках. Со стены через заборола наблюдали за приближением удивительных послов, но опускать мост и открывать ворота не торопились. Когда рог оттрубил в третий раз, из надвратной бойницы высунулась голова в шлеме – осведомилась, кто такие и чего надо. Услыхав, что безбородый юнец в латынских тряпках набивается в родню к князю Олегу, голова разразилась бранью и велела обоим убираться, пока целы. Юнец не внял и продолжал настаивать, упирая на то, что христианская совесть не позволяет ему бросить терпящего бедствие брата.

– Я тебе сейчас покажу, кто тут терпит бедствие, – пообещала голова и выставила в стрельнице чело лука.

Стрела вонзилась в длинное древко стяга, расщепила его. Ни княжич, ни слуга не дрогнули.

– Так, говоришь, родич? – снова показалась голова. – Ну так скажи, родич, как звали твоего дядьку, который приезжал в Киев к князю Святославу послом от короля Генриха.

– Бурхард, епископ Трира.

– Верно, – удивилась голова. – А теперь вот что скажи: куда твоя мать подевала казну князя Святослава после его смерти?

– Об этом я скажу только брату Олегу.

Бойница опустела. Заскрежетали в о роты, разматывая цепи, через ров перекинулся мост. За открывшимися створами поехала вверх железная решетка, открывая въезд. Ярослав вошел в крепость. Железо снова загрохотало, запирая город.

Перед княжичем стоял, уперев руки в бока, пеший воин в шлеме, но без брони, в нестираной рубахе. Давешняя голова из бойницы принадлежала ему. Еще несколько кметей окружили пришлецов.

– Так это тебя, заморыш, мой отец собирался посадить после себя на киевский стол в обход старших?

– Ты Олег? – заулыбался Ярослав и спрыгнул с коня. – Здравствуй, брат!

– Ну, здорово, поскребыш. – Олег дружески притянул его к себе, звонко хлопнул по спине. – На Русь прискакал стол добывать? В немцах тебе, выходит, ничего не отломилось. Да Русь-то – она хоть и отчина, а хуже мачехи. Сам, видишь, едва добыл себе стол – уже потерял. Дружина твоя где?

– Нет у меня дружины.

– Э-э, – почесал в затылке Олег. – Худо дело. Так ты, видать, решил, что стол тебе я доставать буду?

– Я могу и в Смоленске жить, мне мало надо, – простодушно сказал Ярослав.

– Зато мне надо много. И ты останешься у меня, – заявил Олег. – Под рукой. Авось, пригодишься где ни то.

– Хорошо, брат, – снова улыбнулся младший.

– Ну пошли в хоромы. Угощу тебя медовой водой с сухарем. Разносолов и пирогов, прости, не держим. За коней не тревожься – их съедят. А тороки у тебя чем набиты?

– Окороками, хлебом. Закатим пир, брат, – смеясь, сказал Ярослав. – Твои братья дали мне все это.

– Эй, тащите все на поварню, – радостно закричал Олег парубкам, жадно глазевшим на диво – русского латынца. – Небось, брат Володьша прислал? Хочет задавить меня своей щедростью. От Святополка таких поминок вовек не дождешься.

Княжий двор стоял неподалеку. Ввалившись в трапезную, Олег стянул с головы шлем, весело гаркнул холопам, чтоб пошевеливались – дорогого гостя потчевать. Мигом стол уставили дареными яствами – копченым, печеным и жареным мясом, ветчинами, языками, лепешками, пирогами и караваями.

Вонзив зубы в первый попавшийся кус, Олег заговорил с набитым ртом:

– Брат Володьша весь в этом. Ще-едрый! Триста гривен серебра давал своему отцу за меня, чтоб мы помирились. Только мне его щедрость – что лишний мешок вьючному коню.

– Братья велели спросить тебя, не желаешь ли мира, – молвил Ярослав, не притрагиваясь к снеди. – Они дают тебе в княжение Муромскую землю.

– Я же сказал – не нужна мне их щедрость, – осклабился Олег, раздирая зубами жилистое мясо. – Что мое – сам возьму. Мне бы только отсюда выбраться. А ты мне поможешь… Так куда, говоришь, твоя матушка задевала отцову казну?

Ярослав попросил удалить холопов. Олег шевельнул рукой, дверь затворилась.

– Эту тайну моя мать открыла мне перед смертью. Все сокровища остались на Руси, она не смогла их вывезти – казна князя Святослава была слишком велика.

– Так велика, что даже у немецких послов глаза на лоб вылезали, – мрачно ухмыльнулся Олег. – А нам ни крошечки не досталось.

– Перед отъездом с Руси мать повелела отвезти все в монастырь возле Киева. Его называют пещерным.

– Печерским? – алчно переспросил Олег.

– Да, да. Все спрятано там, в какой-то из пещер под землей. И только несколько монахов знали о том.

– Плохо, – задумался старший брат.

– Почему?

– Потому что Киев не мой. А Святополк скорее удавится, чем отдаст мне казну отца. Да и как найти тех знающих чернецов… столько лет прошло… В общем так, – сказал Олег, разглядывая блюдо с костями. – Завтра поедешь договариваться о мире. Ври что хочешь, только чтобы мне с дружиной дали уйти отсюда. Невмоготу уже сидеть тут. – Олег стукнул кулаком по столу, так что кости на блюде подпрыгнули. – Жена над дитем ревмя ревет, молоко у нее в титьках пересохло.

– Я не хочу ничего врать, – удивился предложению Ярослав.

– Тогда соглашайся на все, что скажут. Обещай и клянись.

– Ты все это исполнишь?

– А как же, – заверил Олег.

…Тем временем в стан осаждающих спешно прибыл гонец из Киева. Задыхаясь от быстрой езды, кинулся к Святополку. Шатаясь, доложил:

– Половцы, князь. В воскресенье вечером подошли. Шелудивый Боняк повоевал села окрест Киева, пожег твой двор в Берестовом.

– Отпор дали?! – У Святополка от негодования зашевелились усы.

– К стенам не подпустили. На третий день они сами ушли, ополонясь.

– Слава Богу! – князь истово перекрестился. – Не могу сейчас же пойти к Киеву – будь он неладен, этот Олег. Пускай Путята ухи востро держит.

Едва успели обсудить с Мономахом наскок поганого Боняка на стольный град, как встретили другого гонца, почти замертво свалившегося с коня на руки отроков.

– Половцы у Переяславля, – прохрипел он. – Куря привел. Спалили пристани с лодьями и посадских в Устье.

Киевский князь схватил Мономаха за плечо.

– Все еще хочешь ждать, когда Олег попросит мира? – прошипел он. – Надеешься на его бедного родственничка?

– Завтра, если ворота не отворятся, пойдем на приступ, – с видимым спокойствием ответил Владимир. Только опущенная голова выдавала тревогу.

– Огненный приступ! – потряс кулаками Святополк.

Назавтра крепость ожила, вывалила из пасти деревянный язык моста. Все те же двое пришельцев из латынских земель выехали на поле со знаменем Олега. Встав перед станом, протрубили в рог. К ним подскакали княжи мужи и сопроводили к шатрам. Мир заключили быстро и даже поспешно. Князья на полуслове оборвали многоречивого на латынский манер посла:

– Не сотрясай языком воздух больше, чем нужно. Передай Олегу: пускай идет в Смоленск к Давыду, а потом с ним вместе приходит в Киев, на стол отцов и дедов наших, и не кобенится больше насчет Киева, потому как это старейший град в русской земле и только в нем достойно нам встретиться. Там сойдемся на совет и дадим друг другу клятвы. Да пусть крест целует, обещая все это.

Ярослав спросил, может ли он целовать крест за брата.

– Не можно, – встряли княжи мужи, покачав бородами. – Ты еще неизвестно какой веры – нашей или латынской. А нам ведомо, что латынцы неправильно целуют крест и святыням не поклоняются. И лицо у тебя голое, что для мужа великий срам.

– Я обычаи Руси уважаю и спорить не буду, – смиренно ответил Ярослав. – Только Олег из города не выйдет, пока ваше войско не уйдет. Как же ему крест целовать?

– А мы с тобой в город попов пошлем.

На том сговорились. Киевский и переяславский князья первыми приложились к кресту. Ярослав подтвердил, что видел это своими глазами, и отбыл обратно в крепость во главе тихо едущей конницы духовенства.

Трое иереев, взяв с Олега клятву на распятии, без промедления вернулись. На следующий день дружины Святополка и Мономаха ушли из-под Стародуба.

7

Дым и гарь от пожарища в Берестовом селе не рассеивались, но казалось, только густеют в сыром воздухе. Богадельный двор был забит погорельцами – черным людом, которому в Киеве не нашлось приюта. Стоны, вопли и рев детей смолкали к ночи и с рассветом вновь поднимались к небу. Послушники и монахи, отряженные для помощи и лечения, сбивались с ног. Запасы хлеба истощились в первые же дни, и чтобы прокормить ораву беженцев, монастырский эконом каждый день бегал в Киев, искал по боярским и купеческим домам христианское милосердие.

Низкое небо клубилось серыми тучами, будто дымом. К Нестору, застывшему на полпути от церкви до книжни, неслышно приблизился богомаз Алипий.

– Пошто на трапезе не был, брат? – заботливо спросил иконописец. – Пусть и скудна, да без нее совсем ноги протянешь. А ты, замечаю, не в первый раз чрево пустотою томишь.

– Вся Русь томится, – со скорбью молвил книжник, не обернувшись. – Дым и стоны над землей который год стоят.

– Да ежели еще не один и не два года простоят, так и уморишь себя? – упрекнул Алипий. – Господь тебя до могилы сам доведет, ты туда вприпрыжку не беги. Грех это.

Нестор стронулся с места, зашагал к книжне. Изограф не отставал, вкладывал ему в уши слова:

– Унываешь-то отчего? Оттого, что князья новую драку меж собой затеяли? Или что от поганых страждем? Так и то и это не в новинку на Руси, многажды бывало. Что князь Мономах тебя не послушал и прогнал – да разве дивно это? У князей свое разумение. Богу – Богово, а князю – князево. Не всегда ведь правда на земле достижима. А бывает и так, что тщишься приблизиться к небесной правде, а на деле через совесть и через людей переступаешь, о заповедях Христовых позабываешь. Не суди князя и сам не горюй, Нестор. В любви жить надо!

– Бога люблю, – ответил книжник, – и Русь люблю. Неужто разорваться мне надвое?

– На небесах наше отечество, – твердил богомаз. – На земле мы странники, и не след нам крепко к земному прилепляться.

– Да разве к земному я прилепился? – печально возражал Нестор. – И века не прошло, как Русь к небесной правде устремлялась. Такую-то Русь и люблю. А ныне она о заповедях забыла, в грехах, как в грязи, искупалась. Посмотри, Алипий: всюду алчность, гордыня, ложь, блуд, зависть, убийства, грабежи, немилость к людям. Идолов сто лет назад сокрушили, а доныне им поклоняются. Отступил Бог от Руси за грехи ее, а мне с кем остаться?

По узкой лестнице оба взошли в книжню.

– Прежде я считал греков пристрастными, – продолжал Нестор, – а теперь думаю: может, правы они, что Русь не умеет хранить веру христианскую? Ведь у них в хрониках писано, что Русь крестилась при князе Аскольде, за сто лет до Владимира, которого мы зовем Крестителем. Может, через полвека земля Русская опять утонет в поганстве?

– Да как же утонет, когда церкви стоят? – возражал Алипий.

– Последние времена наступают, – убежденно сказал Нестор. – Так мнится мне: цвела Русь, да вся выцвела. – Он поместился за стол, раскрыл книгу. – Послушай-ка, что Мефодий Патарский пишет в своем Откровении. «В последнюю, седьмую тысячу лет изыдет из пустыни племя Измаилово… и будет нашествие их немилостиво. Перед ними же придут на землю четыре язвы – пагуба, погибель, тление и опустошение… Не по любви к ним Господь даст им силу победить все земли христианские, но за беззакония и грехи людские… Гонимые, оскорбляемые, не будут иметь надежды на спасение и избавление от измаильтян…» Половцы – колено измаильское, сродное тем сарацинам, что воюют с греческим царем и утесняют его земли. И язвы мы изведали на себе, и знамения в небесах были. А богомольцы захожие слышал, что сказывают? Будто в Таврии у хазарских иудеев объявился пророк, творит некие чудеса и зовет всех жидов в Иерусалим. Так и у Ипполита Римского писано в «Сказании о Христе и Антихристе»: призовет-де антихрист всех людей жидовских, по странам рассеянных, обещая им восстановить их царство, если поклонятся ему как Богу… – Нестор закрыл книгу, уныло сгорбился над столом. – Более всего, Алипий, страшусь того, что Русь погибнет в бесславии! Не написать мне, как Илариону-митрополиту, похвалу князьям русским. Да и писать не для кого… Досталась мне иная доля – быть зрителем падения земли русской в ничтожество. Соблазняет меня страшный помысел: не возненавидел ли Бог страну нашу?

Алипий с гневным воодушевлением на лице поднялся.

– Да не повернется ни у кого язык на такую дерзость! Сказать, что ненавидит нас Господь, значит хулить Его и кощунствовать! А если и разгневался на нас, то по делам – более всех иных стран мы от Него почтены и просвещены и более всех беззакония творим! Молись, Нестор, чтобы тебе избавиться от бесовского искушения. О последних временах я ничего не знаю и никто не может подлинно знать, а о прочем так тебе скажу: о славе Руси грезишь, брат, а надобно ей и в унижении побыть. И такую Русь полюби! В славе и в бесславии она все равно Божья, и надо с благодарностью терпеть все, что ей посылается.

Чуть остыв от жаркого порыва, Алипий уселся на скамью и стал быстро смешивать краски на вапнице. Нестор не отвечал, но еще больше сгорбился, словно хотел умалиться, чтобы острые, как иглы, слова изографа не жалили его.

– И книгописание ты, гляжу, забросил, – с прежней заботой сказал богомаз.

– Рука будто свинцом наливается, – виновато объяснил Нестор.

– Ясно, – вздохнул иконописец. – Ну тогда я тебе о своем видении расскажу, брат. Ни с кем не хотел им делиться, потому как думал, что лишь мне оно в утешение и в научение послано. Теперь вижу, что и тебе оно к пользе будет – уныние твое лечить. Не во сне это было, а как бы въяве, когда я писал икону с Распятием и размышлял о том, как ведет на земле Господь свой спасительный промысел. И каким безумием этот промысел может казаться язычникам. Вдруг увидел я перед собой не келью свою, а землю – как будто я птицей летел над нею. Земля подо мной была сожжена – чернели поля, села, даже города. И со мною вместе летел над нею гул стонов, как будто не люди стонали, а сама земля. А посреди этой стенающей черноты – монастырь, и в нем строят каменный храм – совсем невеликий. Некая сила внесла меня через закрытую дверь в келью. В ней стоял над доской черноризец и творил икону. Подобного образа я никогда не видал, ни греческой работы, ни русской. На иконе вокруг жертвенного престола сидели три ангела и как бы совещались меж собой. А на престоле стояла чаша, назначенная одному из них. При виде этой иконы взыграл во мне дух и поднялось такое ликование, что я не мог отвести от нее очей. Уверен, тот чернец-изограф был не человек, но ангел. Сам я, хоть и помню в точности ту икону, написать такую не сумею. Она писана не красками, а молитвою… – Алипий отложил вапницу. – А ты говоришь, погибла Русь! Да как же она погибнет, когда такая красота и высота в ней явлены будут среди тьмы и стонов!

Долгую тишину оборвало признание Нестора:

– И я все жду чего-то подобного. Жду, что Господь откроет мне нечто…

– Не жди, брат, – отсоветовал Алипий. – Благодать, как и пагуба, настигает внезапно, когда не ждешь.

Нестор скрепя сердце взял книгу, содержащую откровения епископа Патарского, и отнес ее в самый дальний ларь.

8

Земля у стен Киева гудела. Войско, пришедшее от Стародуба, пополнясь силами ополчения, не отдохнув и не смыв ратный пот, било конскими копытами дорогу к Василеву на Стугне-реке. Боняк со своей половецкой ордой не ушел далеко, затаился где-то в Поросье и объявлялся то в одном месте, то в ином. Мономах убедил Святополка идти по следу – нападение на стольный град нельзя оставить без ответа. Решимости киевскому князю в этот раз придавали прошлогодние вести из Корсуня и Царьграда. Греки сумели отбить половецкий удар, направленный на них изгоем Леоном Диогеновичем. Так крепко поколотили степняков, что орды Боняка и Тугоркана поредели вдвое. Не лучше себя чувствовал и названный царевич, схваченный греками на стене крепости, которую пытался захватить. С выжженными зеницами коротал теперь век.

Гонцу из Переяславля пришлось искать русские полки, затерявшиеся среди полей и ковылей. Весть была ошеломительней прежних – наглость степняков возрастала день ото дня. К столице Мономаха вслед за Курей приполз наперсник Боняка и тесть киевского князя хан Тугоркан, сын Змея. Привел свою истрепанную орду и встал у города за рекой невесть зачем – то ли собирался с силами для осады, то ли не решался идти дальше.

Святополк за тестя не вступился – какой прок иметь в родичах одного хана, если десяток других готовы зубами рвать и Киевскую землю, и всю Русь? На коротком совете князья согласились: бросить пока гоняться за привидением Боняка и еще больше проредить Тугорканову рать. Дружины, наглотавшиеся пыли, с радостными кличами заторопили коней к Зарубинскому броду через Днепр.

Не встретив ни единого половецкого разъезда, войско неприметно для врага подошло к Переяславлю. Однако не стало для степняков удивительной неожиданностью. С рассветом на другом берегу Трубежа русские увидели вздетые длиннохвостые бунчуки и стяги, похожие на змеиные языки, голый лес копий, изготовленную к бою конницу стрелков. Далеко впереди войска, ближе к берегу реки, на спинах коней стояли двое смотрящих, опираясь на копья и озирая русские полки.

Из ворот Переяславля длинной лентой вытягивалось конное и пешее градское ополчение. Часть дружины, не ходившая воевать с Олегом, пополнила ряды войска еще ночью. Градские весело орали дружинникам приветствия – рады были, что не пришлось долго сидеть в безделье за стенами, а будет потная работа. Кто ходил в прошлом году в степь вспоминали, как потрудились, беря на копье половецкие вежи. И сейчас не чаяли поражения.

После бодрящего дух молебна о победе русского оружия широким челом двинулись к броду. Впереди ехали князья в окружении знаменосцев, но чем ближе был противоположный берег, тем жарче становилось у них за спиной. Распаляя себя и других, дружинники ломали строй, обгоняли князей и дикими волнами выкатывали на берег. Святополка закрутило в конно-людском водовороте, и он оторвался от Мономаха. Владимир бешено орал, но быстро понял, что выстроить полки не удастся. Его никто не слушал и не хотел слышать.

Конница летела на врага, выставив копья и стремительно сокращая расстояние. Навстречу свистели стрелы, но половецкие лучники топтались на месте, боясь столкновения лоб в лоб с противником. Русские и кочевники словно поменялись друг с другом. Русь уже не оборонялась, стоя плотной стеной, а наступала, неудержимо рвалась схлестнуться со степным хищником. Половецкие стрелы, выбивая всадников, не могли причинить большого урона коннице, разлившейся ярым половодьем по полю, как не нельзя остановить наводнения рыбачьими сетями.

Стрелки, будто раздернув завесу, уходили в стороны, открывая тяжелую степную конницу. Но вся сила ее была в разгоне, сокрушительном ударе слету, а стоящая на месте она теряла вполовину и больше. Русские, приближаясь, пустили в ход сулицы и еще до прямого столкновения стали теснить кочевников. Половцы проиграли бой, когда только выстроились боевым порядком. Русские отняли них возможность горячить кровь, с самого начала забрав под себя пространство сечи. Тугоркан просчитался, понадеявшись, что противник останется верен своим прежним приемам боя.

Мономах понял это раньше половецкого хана. Мчась вместе со всеми, он видел, как дрогнули степняки. Их копья оказались почти бесполезны. Дружинники вламывались в ряды куманов на всем их протяжении, крушили, ломали, наседали. Не стерпев русской ярости, половцы попятились. Вскоре они начали откатываться так быстро, что даже Святополку Изяславичу, застрявшему позади, стало ясно – степняки бегут! Их били в спины копьями, настигали, рубили мечами. По всему полю возникали островки лобового боя, но обтекаемые со всех сторон потоком бегущих даже самые стойкие половцы, если не падали замертво, вскоре показывали спины. Вслед русской коннице бежали пешцы, торопясь, чтоб и им досталось хоть немного ратного подвига. Они добивали раненых, пускали стрелы в отставших куманов.

Вскипевшая обок поля сеча одного русского с пятерыми степняками быстро закончилась. Последний половчин, перед тем как умереть, успел отчаянно рубануть саблей по шлему кметя. На миг лишившись света в глазах, дружинник резко дернул повод. Конь вынес его из гущи кровавого варева на открытое место. С прояснившейся головой всадник хотел снова вклиниться в месиво, но вдруг заметил впереди десяток конных половцев, скачущих наособицу. На шишаке одного из них длинно развевался хвост, сплетенный из конского волоса. Рванув за ними, дружинник крикнул во все горло:

– Стой, змиево племя!

Сунув меч в ножны и выдернув лук, он наложил стрелу. Выпустил одну за другой три штуки. Трое мертвецов полегли на его пути. Половцы остановились и повернули. На мгновение его поразила железная маска, прикрепленная к шлему и полностью скрывавшая лицо длиннохвостого половца. За удивлением накатил гнев: этот степняк до того презирает Русь, что даже лица своего ей не показывает.

Убрав лук, он опять вытащил меч. Нагнал куманов и сходу снял с седел двоих. Остальные с утробным рычаньем надвинулись на него, крутя саблями. Только безлицый ждал в стороне. В рубке степные гнутые клинки слабее русских мечей, но полагаться на это не стоит. При ловком владении ими они доставляют много хлопот и быстрой победы обладателю меча никогда не сулят.

Пришлось повозиться. Увертываясь и отбиваясь щитом от хитрых ударов, по-змеиному быстрых и неожиданных, русский основательно взмок, пока не разделал последнего. И видно, этот последний, молодой битюг, был чем-то дорог безлицему половцу – какому-нибудь князьцу, владеющему тремя-четырьмя сотнями воинов. С ревом степняк бросил коня вперед и, вздев на дыбы, нанес удар сбоку. Пройдя в вершке позади шеи русского, сабля на излете рассекла круп коня. Скинув с левой руки щит, дружинник соскочил с седла и метнулся к жеребцу, с которого свисал труп. Заняв место мертвеца, он показал врагу зубы:

– Надоел ты мне, гад ползучий!

Рванувшись к степняку, после обманного выпада он вдруг дернул коня вбок и ударом по шее, защищенной броней, вывалил половца из седла. Спрыгнул сам и, пока безлицый, распластавшись, приходил в себя, вонзил меч ему в грудь – будто осиновый кол вбил между пластинами доспеха. В предпоследний удар он вложил всю силу и, добив врага, расслабленно опустился возле трупа. С неприязнью посмотрев на железную маску, он расхотел снимать ее. Только срезал с шлема длинный хвост и заткнул себе за пояс.

Передохнув, ратник подобрал оружие и оседлал половецкого коня.

Стремнина боя переместилась далеко вперед. Степняки бежали, уже не огрызаясь на преследователей, и принимали смерть как заслуженную.

Разогнавшись, русские дружины готовы были гнать побежденных хоть до Сулы. Мономах, возглавив преследование, не останавливал их. Только к вечеру разделившиеся отряды стали стягиваться к Трубежу – и ни один не привел полон. Тугорканово племя, поклонявшееся змее, в тот день было вырезано почти под корень.

По полю до темноты передвигались пешие фигуры – выносили раненых.

Войско под стенами города всю ночь праздновало победу, перемежая урывочный сон с ликованием и питием. Но бражничали недолго. Едва свернулся свиток короткой летней ночи, на место побоища снова выслали отроков и холопов. Искали в грудах мертвецов своих, складывали на телеги, по разным знакам угадывали половецких князьцов – этих тоже сносили к берегу, располагали в ряд, сдирали шлемы. Князь Мономах со снятой шапкой в руке смотрел, как переправляют через реку павших воинов. Святополк Изяславич вышагивал перед трупами князьков, вглядывался в мертвые лица. В Тугоркановой орде он знал многих, и многие теперь лежали перед ним.

Когда принесли еще одного, в железной маске, киевский князь проявил нетерпение, сам потянулся снимать шлем с обрубленным хвостом.

Вопль Святополка привлек внимание Мономаха. Не разобрать было, чего в этом крике больше – радости или негодования.

– Мой любимый тесть! – то ли всхлипывал, то ли хихикал киевский князь, тыча рукой в мертвого половчина. – И его сын. – Палец передвинулся дальше по ряду, показав рассеченный труп.

– Тугоркан? – переспросил Владимир, не веря услышанному. Он никогда не видел этого хана в лицо, но Святополк, конечно, не мог ошибиться.

Еще вчера они предполагали, что Тугоркан сумел все же уйти от погони. Сегодня один из самых могущественных и опасных степных хищников оказался мертвее некуда.

– Увы мне! – возопил киевский князь, растягивая ухмылку до ушей. – Как переживет его смерть моя жена! Боюсь, что теперь она захочет покинуть меня, удалившись в какой-нибудь монастырь!

Святополк наступил ногой на продырявленную грудь Тугоркана.

– А кто его убил? – спросил он, оглянувшись на дружинников.

– Неведомо, князь.

Мономах подобрал из кучи шлем с маской, повертел в руке. Показал всем метелку обрезанных конских волос в навершии.

– Кто это сделал?

Отроки снова развели руками. Судила Гордятич забрав шишак, тоже задумчиво рассмотрел его, поглядел через глазные прорези в маске.

– Кто отрезал, тот и свалил Змеевича, – подытожил он. – При том не копьем и не стрелой, а мечом одолел. За такое храбрство и награда должна быть немалая.

– Согласен, – кивнул Мономах. – Серебра и почестей не пожалею для витязя, коли он остался жив и сыщется.

– Прибереги свое серебро, брат, – уронил Святополк. – Наверняка этот храбр – из моей дружины.

– А если из моей? – рассмеялся над его щедрой жадностью Мономах.

– Тогда я приглашу тебя и его на п о честный пир в Киев!

– Видно, где-то медведь сдох, – решили меж собой после этого переяславльские отроки.

– А тестя я заберу с собой, – объявил Святополк. – Все же родня великого князя, не гоже ему с прочими погаными гореть.

Когда последний воз с телами русских ратников пересек брод, на берегу поднялся густой дым. Половецких князьков, сгребя в кучу, облили смолой и подожгли. Других, во множестве иссеченных на поле, до времени оставили – пускай пока воронье и зверье пирует.

Тугоркана привезли в город и выставили на телеге возле торговой площади. Каждый мог подойти, полюбоваться на Змеевича и решить, так ли страшен половец. Отдельно, на княжьем дворе, вывесили шишак с маской, чтобы обнаружил себя воин, сразивший хана.

Тем временем вынесли на двор столы и открыли закрома. И хотя переяславльские житницы второй год стояли скудные, меду хватило всем – весной из Ростовской земли пришел повоз с собранной данью. Бочки выкатили на улицы, и даже последний нищий, гнусавивший песни на папертях церквей, сделался весел и хмелен.

В середине гулянья перед столом, где сидели князья, встал дружинник. Поклонился в пояс, молвил: