Текст книги "Странники войны: Воспоминания детей писателей. 1941-1944"

Автор книги: Наталья Громова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Невзирая на очень нелегкие бытовые условия – почти регулярные перебои подачи электричества, холод в помещениях, – мама не забывала свою профессию пианистки. Она не раз выступала в чистопольском культурном центре – Доме учителя. В воспоминаниях членов писательской колонии не раз встречаются более или менее подробные рассказы об этих концертах. Так, например, в дневниках драматурга А. Гладкова в записи от 22 декабря 1941 года читаем: «От него [Б.Л. Пастернака] я собираюсь в Дом учителя на концерт пианистки Лойтер… Пастернак идет со мной. На концерте в скудно освещенном маленькой керосиновой лампой зале все сидят в шубах и шапках… Холодище адский. Лойтер играет Баха, Бетховена, Листа, Чайковского. Пастернак слушает удивительно. Вместе со всеми аплодирует, потом идет за кулисы и целует руку пианистке…»

Елизавета Эммануиловна Лойтер

Мама занималась и организацией нашей интернатской самодеятельности. В памяти многих остались поставленные ею выступления, почти небольшие спектакли, по стихам моего папы поэта Ильи Френкеля, приславшего маме с фронта поэму «Комсомольский саперный» и песню «Давай закурим!» Музыку к этой песне, написанную мамой, мои друзья, бывшие в интернате, до сих пор помнят и считают наилучшей из всех, написанных на эти стихи.

Через много лет в вышедшем в конце 80-х годов сборнике песен военных лет я узнала подробности истории о том, как появилась самая популярная музыка к «Давай закурим». Автор музыки, композитор Модест Табачников в конце 1941– начале 1942 года находился в той же прифронтовой станице Каменской, где была в то время редакция газеты И. Френкеля, но знакомы они тогда еще не были. Кто-то из друзей принес композитору стихотворение «Давай закурим», а также стихи В. Дыховичного «Одессит-Мишка». «В тот же вечер, – рассказывал Табачников, – я обе эти песни в один присест, как говорится, и сочинил…» На другой день композитор показал их заведующему отделом пропаганды и агитации фронта, который обе песни забраковал: «Никому эти песни твои не нужны». Тем не менее Табачников рискнул и без разрешения «сверху» передал их друзьям из фронтового ансамбля, который начал исполнять их перед бойцами, принимавшими обе песни на ура.

Позднее, посетив Москву, Табачников показал «Давай закурим» Клавдии Шульженко. Песня ей понравилась, и она включила ее в свою театрализованную программу «Города-герои», с которой выступала на Ленинградском и других фронтах.…Вместе с профессиональной балериной Джеммой Васильевной Баркгаузен мама ставила с нами различные танцы, среди которых наибольшим успехом пользовался революционный этюд на музыку Рахманинова, где я солировала в ночной рубашке с алой лентой на голове. В памяти ребят он остался как «танец дохлой Маринки».

Кинотеатр в Чистополе, где проходили собрания и вечера с участием писателей, музыкальные выступления пианистки Елизаветы Лойтер и скрипачки Елены Лунц

Со своей самодеятельностью мы посещали госпиталь. Раненые очень радовались нашим концертам.

Мы жили на втором этаже бывшего Дома крестьянина, а вечерами часто спускались вниз, где стоял инструмент, рояль или пианино, не помню, и слушали игру Стасика Нейгауза. Еще из интеллектуальных занятий запомнились уроки немецкого: до сих пор остались в памяти строки из «Лорелеи» Гейне.

Мы все, девочки десяти-одиннадцати лет, научились вязать на спицах. В основном вязали носки: ведь зимой стояли очень сильные морозы! Клубки шерсти служили нам также мячиками – они прекрасно отскакивали от деревянных стен. Наряду с глупыми стишками и песенками, которые тайком от взрослых мы пели вместе с ровесниками-мальчишками, мы с не меньшим интересом слушали нашего вундеркинда Никиту Бескина.Конечно, трудности военного времени нас не миновали. Хотя мне казалось, что кормили нас сравнительно прилично, тем не менее мы не раз подбирали на улице сырые картофелины и с удовольствием их в таком сыром виде и ели.

Программа литературно-музыкального вечера в Чистополе

Вспоминается забавный эпизод, как, гуляя по городу, мы, группа девочек, увидели нескольких мужчин в незнакомой военной форме. Мы тут же решили, что это шпионы, и стали следить за ними. Не помню, как долго мы проявляли бдительность, но вскоре узнали от взрослых, что это – поляки в польской военной форме.

Мы ходили в городскую школу, где учились вместе с местными ребятами. Не помню, какие у нас были взаимоотношения, но осталась в памяти фраза, с которой эти ребята обращались к учительнице, когда им надо было выйти во время урока: «Я в уборную схожу-у?»Я очень много и серьезно болела в Чистополе, часто лежала в изоляторе. Но несмотря на это и на постоянное беспокойство за папу, время пребывания в интернате осталось в памяти как очень светлое и даже радостное. Думаю, это было главным образом связано с тем, что мы были тесно спаянным коллективом, а наши воспитатели хорошо понимали нас.

Илья Френкель в начале войны

Елизавета Эммануиловна Лойтер и Илья Львович Френкель

В начале 1942 года мама уехала из Чистополя в Москву, а затем постоянно выезжала с бригадами артистов на фронт. Получив вести о моем тяжелом заболевании, с которым в интернате не могли справиться, мама вернулась в Чистополь, чтобы увезти меня с собой. Эпопея возвращения в Москву была довольно тяжелой. Из Чистополя в Казань мы летели в самый разгар морозов на открытом самолете У-2. В Казани пришлось ночевать у совсем незнакомых людей. Каждое утро мама со мной, совсем больной, тащилась пешком в аэропорт, но улететь не удавалось. Кончилось тем, что мы поехали поездом. Мама была, конечно, отчаянно смелой: ведь у меня не было пропуска, необходимого, чтобы въехать в Москву. На наше счастье, соседом по купе у нас был какой-то высокий военный чин, который подключился к решению этой проблемы. По его предложению, меня при приближении к Москве спрятали на багажной полке за чемоданами, перед тем как в вагоне проверяли пропуска. Таким образом, в конце 1942 года я оказалась в Москве.

Более простые и сердечные отношения, существовавшие между людьми во время войны, сказались в том, что по возвращении интерната в Москву я довольно долго прожила в семье литератора Эгарта (мама была на фронте) и спала в одной кровати с его дочерью Фридой. Мама почти не была знакома с ее родителями, но Фрида была в Чистополе ее воспитанницей, и этого оказалось достаточным, чтобы меня приютить.На протяжении долгих лет, прошедших после войны, даже прожив уже почти два десятка лет в Израиле, у меня сохранились прежние теплые чувства к городку на Каме и к моим дорогим друзьям по интернату.

Виталий Хесин Воспоминания в письмах

Я родился в 1935 году в Ленинграде в знаменитом Доме писателей.

В 1941 году был эвакуирован с детским садом Литфонда в «Берсут», а затем в Чистополь. О своей жизни в «недетском» возрасте писать не хочу. Она интересна только мне и моим близким. Больше никому. Если ограничиться двумя фразами: 11 лет после окончания Нефтяного института (ныне «Академия») работал на заводах под Волгоградом, потом 22 года – в Москве, в Институте Научной Фотографии. В марте 1991-го года эмигрировал в США.

Моя мать, Хесина Ася Савельевна, была со мной в эвакуации. В Чистополе работала кассиром, отвечала за все деньги, присылаемые эвакуированным писателям.

Отец, Хесин Григорий Борисович, был директором Всесоюзного управления по охране авторских прав (ВУОАП, ныне ВААП). Параллельно с 1942 по 1946 год был директором Литфонда. Репрессирован с 1950 по 1956.

Пользовался популярностью и уважением среди писателей и композиторов.

Письмо первое Елене Борисовне Левиной

Пишу письмо, о котором мы говорили по телефону. Думаю, что мои весьма скудные воспоминания об эвакуации в Берсут и Чистополь, учитывая мой тогдашний возраст, вряд ли могут представлять интерес, но поступай так, как сочтешь нужным.

Мне было шесть лет и два месяца, когда началась война, и восемь с половиной, когда пароход «Габдулла Тукай» с большими приключениями доставил нас из Чистополя в Москву.

А уезжали поездом 6 июля 1941 года вместе со всеми писательскими детьми. Родители снабдили нас с Тамарой (старшей сестрой. – Н.Г.)целым чемоданом продуктов, но в дороге его содержимое полностью реквизировали, чтобы поровну разделить на всех детей. Помню, как я переживал, даже плакал, так как там было много вкусных вещей.

А еще помню, какой был переполох, когда обнаружили, что пропал девятилетний Валечка Никулин, а он, маленький и худенький, забрался на самую верхнюю полку и там заснул.

Из пребывания в Берсуте в памяти осталась только многопролетная почти вертикальная лестница, спускающаяся к берегу Камы, теннисные мячики, которые я с азартом забрасывал на покатую крышу и ждал, когда они ко мне вернутся… и Тимур Гайдар, несомненно, обладавший чертами лидера и воспринимаемый нами как герой знаменитой повести его отца.В Чистополе детский сад первоначально располагался в здании пожарной каланчи, а потом нас объединили с интернатом и выделили несколько комнат большого дома по улице Володарского.

Виталий Хесин. 1939

Я – шестилетка – попал в среднюю группу, в которой воспитательницей была Ирина Семёновна Ойслендер, жена поэта-фронтовика Александра Ойслендера. А в старшей оказались дети 1933–1934 годов рождения. Воспитательницей там была властная, крикливая, но очень внимательная к детям Клара Георгиевна Добрер.

Из своей группы помню Ёлу Ивич, Витю Ойслендера, Шурика Парнаха, Игоря Аврущенко. Алёна Закс, которая тоже была в детском саду, может дополнить этот список.

Самым, как сейчас бы сказали, «проблемным ребенком» был Юзик Гройсгинер, приемный сын арестованного в декабре 1938 года журналиста Михаила Кольцова. Жена Кольцова, немка по национальности, дала испанскому мальчику свою фамилию, и под ней он и был в детском саду. Мне он запомнился тем, что во время прогулок учил меня ругаться матом, предлагая громко на всю улицу выкрикивать слова, значения которых я не понимал.

Когда в начале 80-х годов меня в Москве разыскала уже совсем старенькая Клара Георгиевна (оказалось, что мы живем по-соседству в районе Речного вокзала), она рассказала, что ей по возвращении из Чистополя выпала тяжкая миссия отвозить Юзика в детский дом в Голицыно. Он всю дорогу плакал и повторял: «Где моя мамочка? Где моя мамочка?» А мамочка тоже была арестована и скорее всего погибла.

Из детей старшей группы помню Свету Иллеш – дочь видного венгерского писателя-антифашиста Бела Иллеша, Женю Шифферса, в будущем известного ленинградского театрального режиссера, способного рисовальщика Эдика Тарпана (умер в пятнадцатилетием возрасте от менингита), Илюшу Москвина, Фиму Котока.

С Фимой я дружу уже шестьдесят девять лет. Он – доктор филологических наук, в течение десяти лет преподавал в Тель-авивском университете. Живет в Израиле.В этой группе тоже был «трудный мальчик» – Додик Курелла. В памяти остался один трагический случай, виновником которого, кажется, был именно Додик. Воспитательница (не Клара Георгиевна, другая, старше ее по возрасту) решила перевести стрелки часов, висевших под самым потолком, поставила стул на стол и взобралась на эту верхотуру, а Додик слегка подвинул пирамиду, в результате чего воспитательница упала и сломала руку.

Тамара и Виталий Хесины. 1939

Разумеется, у Тамары, которой было двенадцать лет, когда началась война, воспоминаний больше, и они более четкие и достоверные. Она, в частности, хорошо помнит, как несколько интернатовских девочек пришли к поэту Николаю Асееву и начали ему выговаривать, что он плохо обращается со своим папой. У старика действительно был жалкий вид, когда он с судками приходил в интернат за обедом, и, возможно, от него и узнали, что сын и жена сына к нему плохо относятся. Все тогда были тимуровцами, старались поступать только по совести и требовали наказывать тех, кто с их точки зрения вел себя «не по-коммунистически».

Тамаре не хотелось, чтобы поэт, хорошо знавший нашего папу, узнал ее, и она взяла у подруги Иры Ржешевской пальто и шапку, считая, что таким образом выдаст себя за нее. Николай Николаевич, конечно, ее сразу вычислил, но на его возглас: «Как, и ты, Тамара Хесина, здесь?» – ответила убежденно и гордо: «Я никакая не Тамара, я – Ира Ржешевская!» Изменилось ли его отношение к отцу после их визита, она не помнит.

А с Ирой Ржешевской произошел такой случай. Кормили в интернате неважно. На обед обычно давали жиденький суп, а на второе – котлету, чаще всего картофельную. И вот Ира решила не есть котлету за обедом, а, положив ее на ломтик черного хлеба, отнести в комнату и там, когда еще чуть-чуть проголодается, в тишине насладиться лакомством. Поднимаясь по лестнице, бережно несла драгоценность на ладони, предвкушая предстоящую трапезу, когда сбегавший вниз мальчишка случайно толкнул ее, и лакомство, описав дугу, шлепнулось на грязно-мокрый пол рядом с уборной, двери которой выходили как раз на лестничную площадку. С Ирой случилась истерика. Она рыдала так, как будто потеряла близкого человека, и вся комната ее утешала.

И свою истерику Тамара запомнила на всю жизнь. Перед Новым годом в интернате обычно устраивался карнавал. Девочки и мальчики облачались в разные костюмы, делали маски, красили лица краской. Все уже спустились в подземное помещение, где обычно устраивалось торжество, а она замешкалась и спускалась в одиночестве. И вдруг видит: навстречу ей идет… покойник. Во всем белом, с колпаком, надвинутым по самую шею (прорези для глаз и рта, как у куклуксклановцев), и с горящей свечой в руке. Она так испугалась, стала дико кричать, что испугался и покойник. Он сдернул колпак, схватил ее за руку и потащил в комнату со словами: «Тамара, Тамара не бойся… Да это же я – Тимур». Это действительно был всё тот же Тимур Гайдар, придумавший себе костюм привидения.

Тамара хорошо помнит похороны несчастной Фридочки Годинер. Когда гроб опускали в могилу, одна из веревок лопнула, гроб перевернулся и тело выпало. Вадим Билль-Белоцерковский, не раздумывая, прыгнул в яму и сделал всё, как положено. Я знаю, что родная сестра трагически погибшей девушки, Стэра, которую я тоже хорошо помню и по детскому саду, и по пионерскому лагерю, в 80-е годы была тесно связана с известным еврейским общественным деятелем Михаилом Членовым. При желании через него можно ее разыскать.А еще Тамара вспоминает, что их комнату под номером шесть, которую в шутку называли «палатой № б», считали элитной, и мальчики дружили в основном с ними. Когда мама Димы Шведова праздновала дома день рождения сына, она пригласила девочек из интерната. На столе стояли закуски, которых они не видели с довоенных дней. Восторг был неописуемый.

Очень коротко о родителях.

Папа был назначен директором Литфонда весной сорок второго, то есть к организационным мероприятиям, связанным с эвакуацией, он отношения не имел.Помню шуточное четверостишие Светлова:

После жуткого кошмара,

Именуемого Хмара,

Показалось всем, что Хесин

Чрезвычайно интересен.

Еще Светлов посылал отцу смешные телеграммы. Например:

МИР БЕЗ ДЕНЕГ ТЕСЕН ГОТ РАХМОНЕС ХЕСИН [17]

На почте телеграмму не приняли, усматривая в ней тайный шифр. Тогда Светлов привел двух знакомых и показал на одного – это Гот, на другого – Рахмонес, а на себя – Хесин. Вот тексты еще некоторых сохранившихся телеграмм:

КРУЖУСЬ ПОРХАЮ ЖИЗНЬ АМЫХАЕ

СИЖУ НАД МОРЕМ ФИНСТЕР УН ОРИМУ ВОЛНЫ ГРУСТИТ ЕВРЕЙ ДЕНЕГ НЕТ АЗОХЕН ВЕЙ

Папа совмещал должность директора Литфонда с прежней – директора ВУОАП. Всю войну он находился в Москве (в книге Н. Громовой «Дальний Чистополь на Каме» ошибочно указано, что он жил в Чистополе), изредка наезжая в «городок на Каме».

Телеграммы М.А. Светлова Г.Б. Хесину

В ночь с 25 на 26 сентября 1950 года он был арестован и осужден «тройкой» по статье 58 (п.п. 10, 11) на 8 лет лагерей. Одним из пунктов обвинения было то, что он, пользуясь своим положением, распространял абонементы в ГОСЕТ [18] , который после убийства Михоэлса (папа его прекрасно знал) очень слабо посещался.

Вернулся и был полностью реабилитирован сразу после XX съезда партии, в марте 1956. Работал в ВУОАПе заместителем директора. Тяжело и подолгу болел. Умер 19 сентября 1964 года.

Мама в Чистополе выполняла обязанности кассира. Она получала в банке деньги и вручала их писателям или их семьям. Ходила без всякой охраны с чемоданом, доверху наполненным ассигнациями! Потом всю жизнь с удивлением вспоминала, что ее, абсолютно беззащитную, ни разу не ограбили.В июне сорок третьего уехала в Москву с первой партией «возвращенцев», а когда, месяц спустя, ехала обратно в Чистополь, везла с собой огромную сумму денег (писательские гонорары), и ей пришлось сшить специальный широкий пояс, чтобы держать их всегда при себе. Да и другие принадлежности туалета были приспособлены для этой цели. Деньги она довезла в целости и сохранности.

Леночка, хочу рассказать тебе о том, что прямого отношения к эвакуации не имеет, но для меня это памятное событие, связанное с Наташей Дзюбинской, которую ты помнишь по Чистополю, а с ее младшей сестрой Алёной вы с Тамарой были в одной группе. С Наташей я учился в одной школе, в знаменитой 110-й, где директором был выдающийся педагог и исключительно порядочный человек Иван Кузьмич Новиков. Только Наташа училась в 30-е годы, когда было совместное обучение, а я – в 40-е, когда школа стала мужской.

Григорий Борисович Хесин перед освобождением из лагеря. 1955

В конце ноября 57-го года я приехал в Москву из тогда еще Сталинграда, куда был распределен после окончания института, и навестил школьную учительницу Лидию Германовну Янсон, которая в течение пяти последних школьных лет была нашим классным руководителем и преподавала немецкий язык. Жила она в маленьком деревянном доме в одном дворе со школой. Было ей 74 года, но тогда она всего год, как вышла на пенсию, а работала она в школе с 1912 года, когда это была Флёровская гимназия (по имени основателя и попечителя частной мужской гимназии), в которой учились Тимофеев-Ресовский (Зубр), Игорь Ильинский, Игорь Моисеев, а позже, уже в советские годы, Андрей Дмитриевич Сахаров, историк Натан Эйдельман, писатель и журналист Арк, Ваксберг и многие другие знаменитые люди. Лидия Германовна не дожила двух месяцев до столетия. Прах ее покоится в зале № 32 Ваганьковского колумбария.

Но я возвращаюсь в 57-й.

Зайдя в комнату (Лидия Германовна жила в маленькой комнатке большой коммунальной квартиры, и ее соседкой этажом ниже была Мария Густавовна Флёрова, семье которой некогда принадлежал весь дом), увидел на столе разложенную газету, явно не свежую. «Что это у вас за газета такая?» – поинтересовался я. «Ой, Витенька, это необычная газета. Это “Пионерская правда” за декабрь 1937 года. Ученики 7 “Б” класса нашей школы на ее страницах мечтают, что будет через двадцать лет, какой прекрасной станет страна и кем будут они, сегодняшние школьники».

Наташа Дзюбинская мечтала стать актрисой, называла роли, которые она будет играть, Светлана Гурвич (дочь Николая Бухарина), не помню кем, но стала историком, мальчик по фамилии Огуренков хотел стать тренером по боксу, и, кажется, он им и стал, других имен не помню. Ребята договорились через двадцать лет прийти в школу и поведать друг другу, насколько их мечты осуществились. Повторяю, это был ноябрь 57-го года. До истечения двадцатилетнего срока оставался месяц.

Я схватил газету и помчался в редакцию «Комсомольской правды». Меня приняла известный педагог Е. Шацкая, чьи статьи на темы воспитания часто появлялись на страницах «Комсомолки». Прочитав весь материал, вернула газету и предложила мне подключиться к розыску мальчиков и девочек из тридцать седьмого года, однако я должен был уезжать через два дня и ничем помочь не смог.Но их нашли. Не всех, разумеется, но многих. И собрали в школе. Лидия Германовна описала мне эту встречу в письме. А в февральском номере «Комсомольской правды» за 1958 год появилась большая – в целый газетный лист – статья под названием «ОНИ ПРИШЛИ!» К сожалению, у меня она не сохранилась.

Письмо второе

Наталье Александровне Громовой

На днях я разговаривал по телефону с Леной Левиной, и она мне передала Вашу просьбу немножко рассказать о себе. Но сначала в дополнение к тому, что я писал, мне хочется вспомнить прекрасных людей, которым мы обязаны тем, что в течение всей эвакуации, живя в коллективе, без родителей, были окружены любовью и заботой. Назову только три имени, хотя я помню всех, включая добрейших нянечек, одна из которых по моей просьбе (?) учила меня… вязать крючком.

Фаина Петровна Коган (для меня Фаня Петровна) – заведующая детским садом. Всё свое обожженное бедами сердце (на фронте погиб сын, младшая сестра – инвалид) она отдавала нам, несмышленышам, не понимавшим, что означает страшное слово «война». Я видел себя во главе большого войска, «на лихом коне», с саблей наголо, кричавшим распоряжения «первому маршалу». Фаня Петровна умерла от рака в 1951 году, а до этого каждый год приходила ко мне на день рождения.

Ольга Никандровна Красноцветова – музыкальный работник. Ее дочь Ирочка была в старшей группе детского сада, а сын Коля – в интернате, с нами. Ольга Никандровна готовила меня, восьмилетку, к школе, занимаясь со мной индивидуально. Учеником я был не очень способным, но она терпеливо объясняла правописание слов, которые я упорно писал, как слышалось.

Каждое музыкальное занятие заканчивалось пением «Интернационала». Мы вставали, руки по швам, и выпевали непонятные слова. Строчку «С Интернационалом воспрянет род людской» я пел так: «Сын Терна Ционала воспьянет». «Сын» вопросов не вызывал, а кто такой Терна Ционал стеснялся спросить. А еще помню, как переживал за юного барабанщика, который «песню допеть до конца не успел». Воображал, как он шагает со своим барабаном по широкой парковой аллее, а за каждым деревом скрывается враг.Сестрой-хозяйкой работала Зинаида Николаевна Пастернак. Не знаю, какой «сестрой» она была для своего персонала, но «хозяйкой» была превосходной, умеющей так организовать работу, что даже требовательной Фане Петровне придраться было не к чему. И кулинаркой она была отменной.

Виталий Хесин с родителями. 1946

Я родился в апреле 1935 года в Ленинграде, по адресу: Канал Грибоедова, дом 9. Это знаменитый Дом писателей, фасад которого, обращенный к каналу, украшен сегодня многочисленными мемориальными досками. В доме этом длинные, плохо освещенные коридоры, и сестра, возвращаясь из школы, звонила в крайнюю квартиру дяде Жене (Евгению Шварцу) и просила проводить ее до дверей нашей квартиры в пристройке на четвертом этаже. Соседями были Козаковы, с которыми мои родители дружили. Я был моложе Миши на полгода, но гулять в Летний сад или расположенный неподалеку Михайловский садик нас водили парой или моя мама, или их домашняя работница Катя, ставшая фактически членом семьи. Когда Миша снялся в фильме Михаила Ромма и позже сыграл Гамлета у Охлопкова, мама с гордостью вспоминала, как когда-то сажала его на горшок.

Козаковы Зоя Александровна и Михаил Эммануилович были изумительными людьми. Они прошли через всё мое детство, и я часто их вспоминаю. Папу перевели в Москву и назначили директором ВУОАП в 1938 году. Приезжая из Ленинграда, МихаилЭммануилович останавливался у нас. Он был тяжелым диабетиком и ежедневно делал себе уколы инсулина (умер от диабетической комы в 1954 году), и я помню, как говорил маме: «У дяди Миши сахарная болезнь, а у меня будет конфетная». Я был «хроническим сладкоежкой». Хорошо помню, как в 1949 году папа и Михаил Эммануилович шепотом, чтобы я не слышал, обсуждали возможность вызволения с Лубянки Зои Александровны, которая была арестована как «повторница». Первый арест приходится на конец 30-х годов. А Зоя Александровна, когда меня как сына «врага народа» не приняли в институт, ходила к ректору «похлопотать». Результат, естественно, был нулевым, но я никогда об этом не забуду. И маму навещала в психиатрической клинике им. Кащенко.

Дом писателей на Набережной канала Грибоедова в Ленинграде

Мама через месяц после папиного ареста, в октябре 1950-го пыталась покончить с собой. Она написала прощальное письмо, в котором наказывала сестре (ей был двадцать один год, мне – пятнадцать) вырастить меня хорошим человеком, наполнила ванну водой, села в нее и перерезала бритвой запястье. Сестра, вернувшаяся домой минут через пятнадцать, услышала слабый стон и, войдя в ванную, увидела маму, сидящую в кроваво-красной воде. Сестра стала дико кричать, прибежали соседи, вызвали скорую. Маму спасли, но прямо из института Склифосовского перевезли в «Кащенко», где она провела полных два года. Кисть левой руки осталась «мертвой» до конца ее дней.

Еще один маленький эпизод примерно того же периода. Со мной во дворе заговорила девочка-соседка, и другая потянула ее за рукав: «Как ты можешь разговаривать с сыном врага народа?» А у самой этой «правильной» девочки мама была арестована в тридцать седьмом году, и папа, правоверный коммунист, отрекся от жены.

С Мишей Козаковым я после 1946 года не общался. У нас разные характеры, и судьбы разные. Бывая на его выступлениях, никогда к нему не подходил. Учился я в элитной 110-й школе, закончил ее в 1952 году. В параллельном классе учились два мальчика, имена которых пользуются сегодня широкой известностью. Это Шура Ширвиндт, художественный руководитель Театра Сатиры, и бывший ракетчик, а ныне американский политолог Серёжа Хрущёв. Сережа, появившийся у нас в девятом классе, когда его папу перевели с Украины в Москву, учился прекрасно, окончил школу с золотой медалью, а Шурины школьные успехи были весьма скромными. Шура дружил с Володей Косолаповым, и я хорошо помню шуточные эпиграммы в стенгазете, смысл которых «где Шура, там и Вова и наоборот». А Серёжу на переменках обычно видели рядом с Гундоровым (имя не помню) – сыном генерала, возглавлявшего Славянский антифашистский комитет.

Интересно, что память моя сохранила фамилии почти всех учеников их класса «А». А вот помнят ли они наших «бэшек», сомневаюсь. Большой дружбы между классами не было, хотя учителя, за исключением преподавательниц иностранного языка (у нас – немецкий, у них – английский), были общие. И какие учителя!

Весной 1948 года мы силами литературного кружка, который вела учительница русского языка и литературы Елена Николаевна Дергачёва (позже она взяла фамилию мужа – Домбек), ставили отрывок из «Молодой гвардии», только-только опубликованного и очень популярного романа А. Фадеева. На женские роли девочек из соседней женской школы приглашать не разрешили (на девочек в стенах мужской школы смотрели, как на инопланетянок) и их исполняли мальчики. Я играл Ульяну Громову. Сестра дала мне свой девчачий костюмчик: закрытая блузка, жакет, юбка, туфли на низком каблуке и платочек на голову.

Дело в том, что нас до седьмого класса в обязательном порядке стригли наголо. Даже челочку иметь не разрешалось. Нарушителя тотчас же отправляли в парикмахерскую. Шура Ширвиндт тоже участвовал в спектакле, но исполнял эпизодическую роль (кажется, Володи Осьмухина).На репетициях никаких проблем не возникало. То, что мальчики говорили о себе «я сказала», «я видела» воспринималось без улыбок. Но, когда при полном зале открылся занавес и зрители увидели нас, актеров, поднялся такой хохот – и в зале, и на сцене, – что играть было невозможно. Я не произнес ни одной реплики, ибо меня душил смех, то же было с Геной Р., исполнявшим роль Любки Шевцовой, и Юликом К, игравшим бабушку Олега Кошевого.

Родители Виталия Хесина с Леонидом Утёсовым. 1963

Директор школы Иван Кузьмич Новиков, сидевший в первом ряду, с ужасом взирал на это «действо», и сегодня я его хорошо понимаю. Ведь это был сорок восьмой год, началась новая кампания шельмований и массовых арестов, и наше поведение можно было расценить как «идеологическую диверсию». Сценка называлась «Молодогвардейцы слушают речь вождя»: импровизированная вечеринка, самодельный радиоприемник и прильнувшие к нему, чтобы не пропустить ни одного слова, юноши и «девушки». Елене Николаевне (она исполняла роль мамы Олега Кошевого) после этого случая пришлось уйти из школы. А она была прекрасной учительницей и, что немаловажно в мужской школе, красивой женщиной. Все мальчики были в нее чуть-чуть влюблены.

Девять лет назад, увидев Елену Николаевну на телеэкране (класс Шуры в программе «Одноклассники» отмечал 50-летие окончания школы и пригласил своего классного руководителя в пятом-шестом классах), я из Америки разыскал ее. Написал несколько писем, часто говорил с ней по телефону. Она плакала, понимая, что увидеться нам скорее всего не суждено.

В мае 2010-го, когда ей было уже за девяносто, она умерла. Ушел последний Учитель нашего поколения – учеников военных и первых послевоенных лет, многие из которых уже покинули этот мир. Сейчас изредка звоню ее мужу Аркадию, тоже бывшему ученику нашей школы.

Письмо третье Наталье Александровне Громовой

Дорожу фотографией от августа 1948 года: «Заседание совета лагеря». Там в числе «пионерских командиров» – Евгений Шифферс, талантливый театральный режиссер-новатор, публицист, философ, последователь и знаток учения Павла Флоренского. С Женей я был в детском саду до войны, во время войны и после, в пионерском лагере. К сожалению, до нового века он не дожил. Там же, слева от меня, девочка, в которую я был влюблен.

…А со светловскими телеграммами связано одно воспоминание. Где-то в середине восьмидесятых я зашел на почту около метро «Аэропорт» и увидел стоявшего у окошка выдачи корреспонденции Эдика Радзинского.

Не знаю, что меня толкнуло, но я рискнул назвать ему свою фамилию. Почему-то надеялся, что он воскликнет: «О! Помню, помню, конечно! Ну, как ты?..» Или что-то в этом роде.

В сорок восьмом в Малаховке наши кровати стояли рядом, и вечером, когда ложились спать, Эдик (он перешел в шестой класс), который тогда уже много читал, рассказывал интересные истории из прочитанных книг, а мы, затаив дыхание, слушали и на следующий день не могли дождаться вечера, чтобы услышать их продолжение.

Так вот, сорок лет спустя, он меня не вспомнил, а вспомнил эти самые телеграммы и моего папу, которому они были адресованы. Осадок остался неприятный. Я дал себе слово ни к кому «из детства» больше не подходить и, когда вскоре после этого увидел идущего мне навстречу Валю Никулина, опустил глаза…

Письмо четвертое Наталье Александровне Громовой

Отправляю Вам фотографию, о которой писал в предыдущем письме. Накануне мне удалось ее увеличить и слегка «осветить».

Женя Шифферс – мальчик с белой повязкой на голове. Девочка, в которую я тогда был (безответно) влюблен – Надя Винокур, младшая дочь литературоведа и критика Григория Винокура, известного в 1930-е – начале 1940-х. Он умер вскоре после войны, кажется, в 1947 году. Ее старшая сестра Таня тоже имела самое непосредственное отношение к литературному миру.