Текст книги "Странники войны: Воспоминания детей писателей. 1941-1944"

Автор книги: Наталья Громова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Как безумие, всех нас охватило вязание на спицах, кто нас научил – не помню. Мы со страстью распускали всякие старые вязаные изделия и истово вязали – носки, варежки, потом и кофты, многие достигли высот. Эта наша страсть стала известна взрослым, где-то достали белые грубые шерстяные нитки, и мы вязали большие носки и отправляли в посылках на фронт с записками «На фронт, бойцу».

Другое поветрие – игра в «трёшечки»: маленьким мячиком об стенку, потом ловить, да не просто так, а «с хлопушками», «с оборотами» – сложное умение, мне давалось с трудом.Единственное из письма Анны Зиновьевны, чего я не могу вспомнить, это «обед мясной из 2-х блюд» и кулинарные изыски типа «блинчики и др.». Конечно, А.З. была честнейший, святой человек, наверное, так бывало, но мне вспоминается кусок сырого тяжелого черного хлеба, а на нем – маленький кусочек так называемого постного сахара, жиденький невкусный суп и что-то отвратительное на второе из мясных отходов – называлось «сбой». Помню и исключительное событие – один-единственный раз нам к какому-то празднику дали маленькое пирожное. По этому поводу нас, младших, выстроили в красном уголке и велели хором приветствовать Хохлова: «Спасибо Яков Фёдорычу за пирожное!» Конечно, мы всегда были голодные, все часто болели, попадая в изолятор; в частности, я, и до войны хилая, была долго покрыта крупными мучительными незаживающими фурункулами, следы от которых сохранились на всю жизнь. Но не это определяло нашу жизнь, а совсем другое…

Письмо Ларисы Лейтес отцу. 22 апреля 1942

Невозможно забыть замечательные занятия хореографией в красном уголке с любимыми людьми – балериной Джеммой Васильевной и пианисткой, Маринкиной мамой, Елизаветой Эммануиловной Лойтер. Нам даже сшили пачки из накрахмаленной марли, и мы подолгу занимались «у станка», без халтуры, стоя во всех позициях, как настоящие маленькие балерины. И танцевали мы на праздничных вечерах не что-нибудь, а под музыку Рахманинова – танец амазонок в стиле Айседоры Дункан, который остался в памяти как «танец дохлой Маринки», потому что Марина Френкель в середине танца трагически погибала от рук невидимых врагов, а мы трагически суетились вокруг.

Марина Френкель

Елизавета Лойтер

А наши театральные постановки! В первой – «Рейнеке-лис» Гёте – я в силу малости и хилости исполняла роль маленькой обезьянки. Слова своей роли: «Очень мне хочется знать, скажите, где клад ваш хранится…» – помню до сих пор. Потом было сложное представление «Три апельсина» Карло Гоцци – с настоящими декорациями, с раскрывающимися апельсинами из подсобных материалов. Помню мелодекламации старших девочек, стихи запомнились на всю жизнь, чьи они – не знаю. – Там, за парком, на лужайке – «с выражением» декламировала самая красивая девочка Ира Ржешевская.

Там, где гладь пруда, как сталь,

Где тоскливо вьются чайки,

Разыгралась пастораль.

Я – пастух, а вы – маркиза

В дымно-сером парике,

Приходили из каприза

И исчезли вдалеке…

Я спросил вас: «Вы любили?»

«Никогда…»

«Никогда», – вы повторили,

«Никогда», – гремел закат.

«А меня б вы полюбили?»

«Никогда…»

Уж не Северянин ли? Вряд ли… Для него – слабовато. Во всяком случае, странный выбор для 1942 года и детского возраста. А вот еще – более «идейное», в исполнении Эры Росиной:

Пренебреженьем к этикету

Смущен холодный мажордом.

Король французский на паркете

Играет в шахматы с шутом.

Взгляд короля совсем не гневен,

Закон игры ему знаком:

Шах королю, шах королеве,

Снял короля король конем.

Война. Король спокойно-гневен,

Закон войны ему знаком:

Шах королю, шах королеве,

Снял короля король мечом.

Однако далее назревает революционная ситуация:

Мелькают головы и плечи,

Народ ворвался в царский сад!

Смерть королю! Народ разгневан.

Гул голосов, звон хрусталя…

Шах королю, шах королеве,

И (торжествующе)пешки сняли короля!

И конечно «монтажи» – комбинированые представления из патриотических стихов и песен, танцев, а в конце обязательно «пирамида», мгновенно строящаяся из старших мальчишек, самый верх которой всегда венчал «наш» – младший, тоненький и гибкий Данька Санников. Душой всего этого была, конечно, Елизавета Эммануиловна. А стихи в монтажах были в основном написаны отцами и присланы в Чистополь с фронта. На стихи Ильи Френкеля «Давай закурим» Елизавета Эммануиловна написала музыку, которая мне до сих пор кажется лучше, чем у Табачникова, а мы были гордые первые исполнители. Пели мы и такую военную песню:

Суровое время, горячее время

Пришло для отчизны родной.

Вставай-поднимайся, рабочее племя,

На подвиг и труд боевой.

И верой, и правдой достойно и смело

Отчизне послужим в бою.

Идем мы, товарищ, за правое дело,

За честь и свободу свою.

С припевом:

Тверже шаг,

Ряды держите строже!

С нами Сталин, с нами весь народ.

Будет враг навеки уничтожен!

На врага, за Родину, вперед!

Почему-то эту песню после войны забыли, а жаль… Еще мы, конечно, пели, гордясь (наш Тимур!), марш тимуровцев:

Тимуровцев много веселых,

Нас много в больших городах.

Нас много в аулах и селах,

В амурской тайге и в степях.

Пускай мы не вышли годами,

И нас не берут на войну,

Тимуровцы всеми путями

Крепят молодую страну…

У нас боевая сноровка

И сил непочатый запас.

Скорей бы нам дали винтовку,

Гранату и противогаз…

С припевом:

Команды идут, ребята поют,

Тимуровцы, шагай веселей!

За дело, друзья, лениться нельзя,

Поможем отчизне своей!

Никита и Даниил Санниковы

С этими монтажами мы выступали не только в интернате, но и перед ранеными в госпитале, расположенном в городском саду. Ходили по интернату и самодельные стихи и песни.

У реки у Лены есть приток Алдан,

А у Миши Панченко – Лена Рудерман.

Про недостижимо взрослую и красивую Варю Шкловскую старшими было сложено такое (на мотив «Крутится, вертится шар голубой»):

В доме Литфонда стоит тишина,

В доме Литфонда прескучно всегда,

И вот из палаты под номером шесть

Мне велено было блондинку привесть.

Артисты играют, читают, поют,

А мне умиленье минуты несут,

И сердце мое утопало в огне,

Когда ее глазки скользили по мне…

Школа

Про свой второй класс в чистопольской школе № 2 я практически ничего не помню, кроме того, что сидела за одной партой с Наташей Леоновой. Наверное, потому, что зимой сорок первого года очень много болела. В ту школу надо было идти по улице Володарского по направлению к рынку и Каме, мимо горсовета, напротив которого на столбе висел репродуктор и всегда толпились люди– слушали горькие сводки Информбюро.

Соня Ивич в детском саду

А вот третий класс «а» – уже в школе № 1 – отпечатался четко. Надо было выйти из интернатского двора, идти налево по улице Володарского мимо красивого дома с навесом из кованых железных кружев над подъездом, свернуть направо – вот и школа, невысокая, но крепкая, с толстыми каменными стенами. Зимой в классе очень холодно, сидим в пальтишках, закутанные. В стеклянных чернильницах-непроливайках в фиолетовой жидкости сверху плавают тонкие льдинки. Тетрадей настоящих нет, мы сами сшиваем листы серой шершавой оберточной бумаги грубыми нитками и сами линуем их карандашом, как умеем (я долго их хранила после войны, эти тетради, но моя мать их выбросила при переезде в новую квартиру, о чем я до сих пор ужасно жалею). Зато на большой перемене нам дают «завтрак» – кусочек черного хлеба, и это счастье. Сижу я на одной парте с Сонькой Ивич, знакомой и близкой с детского сада. Сонька – девочка очень домашняя, и в Чистополе она тоже живет не с нами, а с любящими мамой и бабушкой, хотя и проводит в интернате много времени. Когда мы приехали в Берсут и она впервые осталась без родителей, мама прислала ей по почте открытку, начинавшуюся словами: «Наш дорогой обласканный щеночек!». Увы, эта открытка попалась на глаза нам, детишкам несентиментальным и иногда жестоким, и к Соне надолго приклеилось это прозвище (не понимали мы, какую нанесли ей, нежной и ранимой, травму на годы).

Улица Чистополя

Сонька ходит в школу с таким же, как у меня, черным дерматиновым портфельчиком, которые нам вручали на выпускном утреннике в детском саду, с металлической пластинкой в форме ромбика на крышке, на которой выгравировано красивыми, с завитушками, буквами: «Ларисе (Соне) от детского сада Литфонда № 35». Сонька кудрявая, славная, забавная, с ней весело, мы сидим на передней парте и учимся лучше всех. А на задней парте сидят два аборигена: Буслаев и Сергеев, они огромные, наверное, второгодники, хулиганы и полные балбесы. Часто во время урока с их парты доносится голос: «Я в уборну пОйду-у?» с характерными приволжскими выговором и интонацией. И надо же такому случиться, что они нас «полюбили». После школы они тащились за нами, всё же на некотором расстоянии, и мрачно бубнили:

– Я Соньку люблю.

– А я Лариску люблю.

В моей жизни это было первое признание, думаю, что в Сонькиной – тоже. Почему-то это нас не радовало, и мы обзывали их дураками. Тогда они выкрикивали, окая, обидное: – «МОсква бОльша кОпейка, ЧистОпОль мал, да пЯтак».К сожалению, это были единственные контакты с местными ребятами, мы, эвакуированные, держались в школе отдельно. Вся наша жизнь концентрировалась в интернате. И в пионеры нас принимали (о, счастье!) на торжественной линейке в красном уголке интерната, а не в школе. А как мы гордились стихотворением Щипачёва «Сыну»:

Как повяжешь галстук,

Береги его,

Он ведь с нашим знаменем

Цвета одного…

Сын – это же наш Витька!

Родители

На воскресенье мама брала нас с Никитой Бескиным (которого Бескины, друзья родителей, поручили ей на время эвакуации) к себе, туда, где она жила, в комнатку по адресу улица Бебеля, дом 100, совсем рядом с интернатом. Это была простая изба с русской печью (незабываем вкус фасоли, сваренной там в чугунке), вокруг небольшой садик. Помню хозяев – очень старую бабушку, которая спала на печи, мать семейства, работавшую с утра до ночи на заводе, и двоих детей. Отец, конечно, на фронте. Относились они к нам хорошо (кроме бабушки, которая ворчала), мы вместе праздновали, когда к тому бывали редкие поводы. Комнатка мамы была крошечной, но отдельной, в ней с трудом помещались кровать, маленький столик у окна и два стула, одним боком – круглая железная печка. Проходить туда надо было через хозяйскую горницу. Все мамины вещи хранились в большом чемодане под кроватью.

В октябре 1941 года, когда положение на фронте было очень тяжелым, многие покинули Чистополь. Заразилась этим и моя мать, и в первые дни ноября, когда было уже очень холодно, мы погрузились на один из последних пароходов и поплыли в Казань. Помню на пароходе семью Кирпотиных с моей ровесницей Наташей, они впоследствии оказались в Ташкенте. В Казани мы несколько дней ночевали на столах в Доме печати. Там застало нас 7 ноября и знаменитая речь Сталина на параде на Красной площади, с непреклонной уверенностью в победе. Эта речь оказала на мою впечатлительную мать столь сильное воздействие, что она тут же решила вернуться в Чистополь, и мы поплыли обратно на самом последнем пароходе. К счастью, Кама еще не совсем замерзла, Анна Зиновьевна вернула матери работу в интернате, а ее комнатку на улице Бебеля еще не успели занять.В заветном чемодане под кроватью у матери хранился «неприкосновенный запас», несколько белых полотняных мешочков «на черный день»: немного муки, немного манной крупы, риса и сахара. Эти мешочки вернулись нетронутыми в Москву, значит, черный день так и не наступил, наверное, благодаря тому, что мать подкармливала нас с Никитой, распродавая и меняя на рынке свои шикарные одежды, сшитые для нее в Москве знаменитой портнихой Ниной Матвеевной Гупало (впоследствии известной как мать Алексея Аджубея). За изысканное крепдешиновое платье давали фунт сливочного масла – фунт был ярко-желтый и имел форму дыни. И круглая белая рассыпчатая рыночная картошка с этим маслом, которой мать кормила нас в своей комнатенке иногда по выходным, вспоминается как великое счастье.

Рынок в Чистополе

Было плохо с одеждой, дети быстро росли, купить ничего невозможно, да и не на что. Помню, как однажды жарким летом мы с Маринкой зачем-то полезли через забор в городской сад, и я порвала казенные сатиновые шаровары (мы ходили в майках и шароварах) о прутья решетки. При возвращении в интернат я попалась в таком неприличном виде на глаза зловещей Зинаиде Николаевне Пастернак (маленькая, плечи квадратные, похожая на комод, иссиня-черные короткие волосы, поджатые злые губы), она истово заведовала хозяйством. Как же мне от нее досталось за порчу «казенного имущества»! Всё же однажды мать раздобыла ситец в мелкий розовый цветочек, и наша хозяйка кое-как сшила мне немудреное платьице с оборочкой. Реакция моя была странной: я отчаянно рыдала и не хотела его надевать, не хотела выделяться новым платьем на фоне остальных девочек.

Александр Лейтес. 1942

В одну из зим в Чистополь из Москвы приезжал ненадолго отец. Он поселился в гостинице напротив горсовета (в комнатке матери физически не было места). Хорошо помню изрядный мешочек с белыми сухарями, который он привез с собой. Всю ночь я мечтала об этих сухарях (все годы в Чистополе мы не видели белого хлеба), но утром, когда я опять пришла к отцу в гостиницу, оказалось, что ночью их сгрызли голодные мыши. К сожалению, никак не могу вспомнить дату приезда отца. Логично предположить, что он выехал из Москвы вместе с другими невоеннообязанными (у него был порок сердца) писателями в страшной середине октября 1941 года и через несколько дней вернулся обратно, но тогда бы мать не тронулась в ноябре в Казань и дальше, потому что отец был с самого начала твердо уверен в победе и не позволил бы ей отправиться одной со слабеньким ребенком в никуда, в безумное непродуманное путешествие. Скорее всего, он приезжал навещать нас зимой сорок второго года. Тогда он возглавлял Военную комиссию Союза писателей.

Отец был совершенно книжным человеком, абсолютно не приспособленным к быту. Трудно представить себе его не только забивающим гвоздь или жарящим яичницу, но и просто наливающим чай. Когда мать уехала в Чистополь, он остался в военной Москве наедине с бытом, с необходимостью отоваривать продовольственные карточки. Первый же его визит в нашу булочную на углу Гоголевского бульвара и Кропоткинской закончился плачевно: он стал расспрашивать очередь, что надо делать, как поступать с карточкой, и вскоре был отведен в ближайшее отделение милиции как «немецкий шпион». Люди не могли себе представить, что в августе 1941 года в Москве возможен советский человек, не знающий, как получить хлеб по карточке. К счастью, из милиции позвонили в Союз писателей, и недоразумение разъяснилось.В начале мая 1943 года за нами приехал отец Никиты, Осип Мартынович Бескин, с оформленными пропусками в Москву. Мама несколько дней запасалась на рынке продуктами, помню соломенную корзинку с сотней яиц, банки с топленым маслом. Мы погрузились на теплоход «Иосиф Сталин», который потряс меня роскошью интерьеров и ломтиками забытого белого хлеба на завтрак, и 10 мая приплыли домой. Началась другая жизнь. Но дружба с «интернатскими» продолжалась много лет…

7 октября 1943 года в Москве на Полянке драматург Александр Гладков, который тоже жил в Чистополе, случайно встретил Пастернака. Прощаясь, Пастернак вдруг сказал ему: «В Чистополе мы все-таки жили хорошо. Я сужу об этом уже хотя бы по тому, что мне всегда приятно вас видеть». Это очень точно сказано.

Я знаю, что интернатские дети по-разному вспоминают эти два года. Кому-то было очень плохо в силу субъективных причин. Но не ошибусь, если скажу, что большинство может повторить слова Пастернака: «В Чистополе мы все-таки жили хорошо, хотя бы потому, что нам всегда очень приятно встречать друг друга». Да, мы почти голодали, много болели, зимой очень мерзли. А летом было слишком жарко, работать в колхозе было трудно. И главное – постоянным грузом висело сознание того, что идет война, что гибнут люди – даже у нас, самых младших в интернате.Но мои главные воспоминания не о трудностях, а о том, как нам читали замечательные книги, о наших занятиях балетом, немецким языком, о театральных постановках, литературных монтажах, выступлениях в госпитале. И об отношениях между людьми – о взаимопомощи, о солидарности. И я никогда не устану повторять, что два военных года в Чистополе были самыми наполненными, самыми осмысленными и важными во всей моей жизни, что оказалась длинной…

Наталия Плигина-Камионская Из детства времен войны

Наталия Александровна Плигина-Камионская родилась в 1933 году. Окончила Московский архитектурный институт. Работала в проектных организациях, затем в комбинате декоративно-оформительского искусства Союза художников РСФСР. Член Союза архитекторов России. С 1941 по 1943 год находилась в Чистополе, жила в детском интернате.

Наташа Плигина. 1946, осень

Отец – художник Плигин (Плиген, Пилигин) Александр Павлович – учился в школе рисования и живописи Е.Н. Званцевой под руководством Л. Бакста и М. Добужинского в Петербурге, затем в Петербургской рисовальной школе Общества поощрения художеств, работал в декоративной мастерской Л. Бакста в Петербурге.

Участник и организатор выставок «Мир искусства» и «Бубновый валет», где выставлялся вместе с такими знаменитостями, как Добужинский, Бенуа, Кандинский, Фальк, Шагал, Пикассо, Матисс. Заведовал художественным отделом «Нового журнала для всех». Работал художником-декоратором в различных театрах: Петербургском драматическом (бывшем Комиссаржевской), в театре Незлобина в Москве и др. Участвовал в дягилевских постановках. Работал совместно с Бенуа, Бакстом, Добужинским, Рерихом, Сапуновым, Коровиным.Работы А.П. Плигина хранятся в Государственной Третьяковской галерее и Ярославском художественном музее.

Наталия Оскаровна Камионская и Александр Павлович Плигин. 1923

Мать, Камионская Наталия Оскаровна, – переводчица художественной литературы с английского и французского языков. В ее переводах вышли книги Г. Филдинга, Т. Драйзера, Д. Конроя, Ж. Кассу и многие другие. Переводческую работу совмещала с сотрудничеством в журнале «Интернациональная литература» и «Советская литература на иностранных языках».

Как объявили войну, не помню. В том году мы рано переехали на дачу. Помню, как на территории дач жильцы рыли траншеи, – видимо, это делалось на случай возможного приближения немцев. Но многие думали, что война ненадолго, что скоро немцев погонят обратно, и родители решили, что переживут это время за городом. Помню, что папа стал вставлять двойные рамы на даче. У папы был револьвер (не знаю, откуда), и он его спрятал в одной из комнат. Через несколько лет после войны я нашла этот револьвер, он был совсем ржавый, и я, никому не сказав, выбросила его в уборную на нашем участке. (В милицию нести побоялась.)

Но возвращаюсь к военному времени. Всё же мы решили вернуться в Москву.

Мы жили в одном из переулков между Трубной улицей и Сретенкой, дом стоял высоко на так называемом Сретенском холме, и из окон шестого этажа был виден Кремль и висящие в небе аэростаты. То и дело по радио объявляли воздушную тревогу, и мы прятались в бомбоубежище, оно находилось в подвале нашего дома. Маленькие дети плакали, в подвале было душно и страшно.

Папа утешал меня, как мог. По вечерам он брал меня на колени, я прижималась к нему, гладила его мягкие каштановые волосы, осторожно перебирала родинки на шее…Вскоре начались разговоры об эвакуации, родители сказали, что меня отправят в Чистополь – в интернат, вместе с другими детьми из писательских семей. Мама в это время работала в Союзе писателей, и поэтому я оказалась в числе детей, эвакуируемых в Чистополь. Среди других вещей мама положила в чемодан пачку открыток с обратным московским адресом и кусочек туалетного мыла, запах которого до сих пор ассоциируется у меня с чувством сиротства. И другой запах: у меня был шарфик мамы, который я всё время нюхала и прижимала к лицу.

Наташа с отцом. Чистополь, 1942

Я ехала в вагоне с детьми, и этим же поездом в Чистополь ехали родители мамы, мои дедушка и бабушка. А папа и мама еще какое-то время оставались в Москве.

Из Казани мы доплыли до поселка Берсут недалеко от Чистополя. Здесь был летний лагерь, в котором мы прожили до осени. Всё время меня не покидала тоска. Я всегда была «зажатой», стеснительной девочкой, а тут еще прибавилось заикание, я потеряла дар свободной речи, и это меня очень мучило и заставляло сторониться других детей. Но бывали и светлые моменты. Когда мы отмечали мой день рождения, и я преодолела свою замкнутость, веселилась вместе со всеми, особенно, когда на столе появилось мороженое – по тем временам редчайшее лакомство.

Осенью нас привезли в Чистополь и поселили в интернате. Интернат внутри производил впечатление трюма корабля с лестницами-трапами, так что мы как бы после Камы – поплыли дальше…

Я была в младшей группе и жила в комнате с несколькими девочками: Алёнкой Закс, Ларисой Лейтес, Наташей Рыленковой (ее беззлобно звали Рыло), Ларой Суравич. Была еще Леночка Райс, и, чтобы не погрешить против правды, надо сказать, что многие дети ее дразнили и не упускали случая обидеть, потому что она была немка. А меня звали Камкой – от фамилии Камионская.

С Ларочкой Суравич я очень подружилась, и дружба эта продолжается до сих пор. Тетя Лары Мария Абрамовна с мужем, сыном Ашиком и своей матерью снимала комнату в Чистополе. Ее муж Яков Юльевич Ривис (это псевдоним, настоящая фамилия Баскин) был известным еврейским писателем. А родители Лары, польские коммунисты, эмигрировали до войны в СССР и вскоре были арестованы. Отца расстреляли, а мать выпустили после войны, и они с Ларой вернулись в Польшу. Когда родителей арестовали, Лару взяла на воспитание ее тетя, родная сестра мамы, Мария Абрамовна.

С Ларочкой мы спали в одной кровати возле печки, так было теплее. Мы поверяли друг другу тайны: обе мы были влюблены в двух мальчиков, имен которых я уже не помню.Одно из наших детских развлечений: во дворе интерната был сарай с сеном и полатями. Мы забирались на полати и прыгали в сено. И так бегали по кругу бесконечное число раз: на полати и – вниз.

Наташа Плигина. Чистополь. 12 марта 1943

Помню, как мы перебирали гречу, она была насыпана на ткани, разостланной на полу в большой комнате, а мы, дети, сидели вокруг. Если мне не изменяет память, это было занятие, которым руководила Зинаида Николаевна Пастернак.

В этой же комнате нам показывали фильм «Свинарка и пастух». Там на стене был экран или, может быть, заменявшая его большая простыня. Еще нас учили вязать варежки и носки. Особенно трудно было освоить вязание пятки. Но нам помогали воспитательницы, и мы вязали, гордясь тем, что вяжем для фронта.

В Чистополе я пошла в школу в 1 – й класс.

В классе висела стенгазета, где были нарисованы: самолет – и список отличников (я была в их числе); ниже – поезд и список тех, кто учился на хорошо, и еще ниже – лошадь с телегой – те, кто учился плохо.Я мучительно заикалась, мне было трудно отвечать уроки. Но на новогоднем вечере станцевала танец с шалью под музыку песенки «Здравствуй, гостья зима…» Вернее, я подпрыгивала и разводила руками с шалью под музыку.

Получилось так, что маме пришлось быть в эвакуации в Казани, а папа приехал в Чистополь. Мама была прикомандирована как переводчица к семье французского писателя-антифашиста Жана Ришара Блока. Ж.Р. Блок и его жена Маргарит покинули Францию, оккупированную гитлеровцами, и нашли убежище в СССР.

Приехав в Москву, Жан Ришар стал активно выступать по радио, вещающему на Францию, эти выступления слушали тысячи французов, черпая в них силы для борьбы с фашистами. У Блока были и личные счеты с оккупантами: одна из его дочерей – Франс – была участницей Сопротивления. Она и ее муж были казнены немцами.

Мама помогала Блоку готовить тексты для выступлений по радио и переводила на русский его статьи для газет. Он публиковался в наших газетах – «Правде», «Комсомольской правде», «Красной звезде».

Когда часть Союза писателей была эвакуирована в Казань, Блоки и мама тоже оказались в этом городе. Маме пришлось разрываться между Москвой, куда она ездила по делам Союза, Казанью и Чистополем, где она бывала редко и очень страдала от разлуки с родными людьми. Меня мама любила больше всего на свете, я была поздним и единственным ребенком, часто болела, и она, не щадя себя, посвятила мне всю свою жизнь.

Папа снял комнату в Чистополе на улице Льва Толстого, в доме 36 (сейчас этого дома уже нет, на его месте построен новый).

Чистопольский период оказался ужасным в жизни папы. Мало того, что он вынужден был жить порознь с мамой, он еще оказался в профессиональной изоляции – невостребованный как художник, в отрыве от привычной профессиональной среды. В Москве он близко дружил с Александром Осьмеркиным, был хорошо знаком с Лансере, Фальком, Машковым, Кончаловским, с семьей архитектора Шехтеля. Среди писателей и членов их семей, оказавшихся в Чистополе, у него почти не было знакомых. Исключение составляла семья искусствоведа Александра Германовича Шора и его жены, детской поэтессы Маргариты Ильиничны Ивенсен.Бывая у них, он имел возможность говорить на близкие ему темы. (Девочки Шоров – Агда и Гедда – находились, как и я, в интернате.)

Александр Плигин. 1912

Папа всегда был очень нервным, уязвимым человеком, а трудности жизни в Чистополе резко усугубили его состояние. Одной из самых больших бед было отсутствие работы – не только по профессии, но и любой, которая могла бы поддержать его существование. Одно время он устроился на стройку и что-то зарабатывал, но это длилось недолго. Когда была эта работа, он выделял из своих скудных средств какие-то суммы, которые передавал для меня дедушке и бабушке. Он меня очень любил и страдал не только от своей нищеты, но и оттого, что не может мне помочь.

Страницы письма Александра Плигина жене. 1943

При переезде из Казани в Чистополь его выбросило из кузова грузовика, он сломал ногу, лежал в больнице, ходил на костылях, а потом с палкой. И надо еще добавить, что с дедушкой и бабушкой у него сложились трудные отношения. О том, как тяжко ему пришлось в эту пору, свидетельствуют его письма. Вот несколько отрывков из письма маме:

«…Я ездил на три дня в Берсут для погрузки дров. Туда ехали (10 человек) на барже, а обратно пришлось идти до пристани 8 км пешком, да городом 3 км. Едва дошел. Да и сама погрузка – очень тяжелая работа, поленья длиной метр, а толщиной до аршина и весом 3–4 пуда и больше. Таскали на носилках, по 2 челов. по мосткам на баржу. Натаскали всего 80 кубометров, из которых на мою долю досталось кубометров 6–7, так как работал я не так продуктивно, как другие…

…Возвращаюсь к вопросу о службе. Уволили меня по сокращению штатов, а штаты сократили по сокращению работы…

…Тотчас же после увольнения я бросился в колхоз, где работал мой знакомый по больнице…»

Но там у папы тоже не получилось устроиться на работу. Он голодал. «…Должен сказать, что за всё пребывание в Чистополе я не купил ни грамма масла… и ни одного яйца».

Не о моем ли папе идет речь в стихотворении Е. Евтушенко «Мед»:

В том страшном, в сорок первом, в Чистополе,

Где голодало всё и мерзло,

На снег базарный бочку выставили Двадцативедерную! – меда!..Дальше говорится о художнике, который обменял свои ботинки на мед:

…Художник старый на ботинках

Одной рукой шнурки разматывал,

Другой – протягивал бутылку.

Глядел, как мед тягуче цедится,

Глядел согбенно и безропотно

И с медом – с этой вечной ценностью —

По снегу шел в носках заштопанных».

Говоря об этом времени, я не могу не сказать о своей страшной вине перед папой. Она меня мучает постоянно. Совсем незадолго до своей смерти (может быть, это было накануне) он пришел ко мне в интернат: вижу, как он стоит передо мной, высокий, худой, плохо одетый, с палкой… и я постеснялась его, сказала, чтобы он ко мне больше не приходил. Боже мой, как я могла ему такое сказать… Это была наша последняя встреча. 16 апреля 1943 года он покончил с собой. Нет мне прощения в жизни, я была уже не маленькая девочка, мне было девять лет. А я не защитила его, не утешила, оттолкнула на смерть.

Мама мучилась всю жизнь, что не была в то время в Чистополе. Будь она тогда с нами, несчастья бы не случилось.

Папа похоронен на городском кладбище в Чистополе. Ему было шестьдесят два года.Помоги, Господи, ему там!

Марианна Ковальская-Френкель «Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать…»

Когда я приезжаю в Москву (а живу я сейчас на юге Израиля в городе Беэр-Шева), то всегда стараюсь побывать на Плющихе, где прошло мое детство и откуда я уехала в эвакуацию. Вхожу в темноватый двор-колодец, где чаще всего мы, дети, гуляли, играли в прятки, убегали от хулигана Юрки…

Марианна Ильинична Ковальская-Френкель. 2000-е

Квартира наша на третьем этаже принадлежала моему дедушке Льву Яковлевичу Френкелю. Он был директором завода «Каучук», который построил этот дом.

Примечательно, что дедушка выбрал одну из худших квартир, где никогда не бывало солнца. Вероятно, что тогда это было в порядке вещей, как и решение хозяев квартиры поселить в ней друзей моего отца – дядю Васю с женой тетей Симой. Мы прожили с ними до начала войны, на которой дядя Вася погиб, а Сима эвакуировалась с заводом «Каучук» в Свердловск и осталась там навсегда с филиалом завода.

В эту квартиру деда и привел в 1930 году его сын Илья, молодой поэт, свою жену – пианистку Елизавету Лойтер. В эту квартиру летом 1931 года Елизавета Эммануиловна Лойтер, моя мама, привезла новорожденную дочку – меня. Здесь, в двух комнатах, где значительное место занимал казенный рояль «Бехштейн», мы (мама, я и папа, в то время уже довольно известный поэт Илья Львович Френкель) и прожили до начала войны.

Мама работала в Московской государственной филармонии – выступала в концертах как солистка, сотрудничала с замечательным чтецом Владимиром Николаевичем Яхонтовым. После войны стала одним из ведущих лекторов-музыковедов.В первые дни войны папа ушел корреспондентом фронтовой газеты «Во славу родины», а в начале июля 1941 года мы с мамой уехали с детьми писателей в эвакуацию.

Жизнь в Чистополе неразрывно связана для меня с памятью о маме, пианистке Елизавете Эммануиловне Лойтер. В интернате она на протяжении 1941 – начала 1942 гг. работала воспитательницей группы старших девочек, среди которых были Наташа Чалая (будущая Наталья Крымова), Гедда Шор, Мура Луговская и многие другие. Маму очень любили, ласково называли Елэмчик. Дружба с воспитанницами продолжалась и после возвращения интерната в Москву.

Выступление Елизаветы Лойтер на одном из военных кораблей Северного флота