Текст книги "Странники войны: Воспоминания детей писателей. 1941-1944"
Автор книги: Наталья Громова
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Лариса Лейтес с родителями на даче в Голицыно. Кон. 1930-х
Мой папа – писатель, в нашем доме 3/5 на улице Фурманова у всех ребят папы – писатели. Только у Танечки Барто писатель мама, Агния Львовна. Она пишет стихи для детей: «Уронили мишку на пол…». А что пишет папа – я не понимаю, это для взрослых. У писателей тоже есть Всехвождей – Горький. Только он умер прошлым летом, когда мы жили на даче в Голицыне.
Я тогда сидела на ступеньках крыльца и пыталась играть со своей скучной толстой ленивой рыжей морской свинкой Кикой, а мама мыла посуду на террасе. Вдруг вошел папа и сказал: «Знаешь, Флора, Горький умер!» И у мамы из рук выпала и разбилась чашка, которую она вытирала.
Папа почти всегда дома, он работает у себя в кабинете, и ему нельзя мешать. Папин кабинет небольшой и узкий, напротив двери – окно, вся длинная правая стена с пола до потолка усеяна полками с книгами, я люблю по ним лазать, как по лесенке, когда папы нет дома, и рассматривать корешки книг на верхних полках. Слева узенький папин диван и маленький столик, а у окна – большой письменный стол с ящиками, у него сверху зеленая материя, на ней навалены книги и бумаги, и стоит красивый письменный прибор. Если я захожу к папе в кабинет, когда он работает, я всегда удивляюсь, потому что воздух в комнате совсем голубой. Это потому, что папа всё время курит.А окурки от папирос он складывает в большую черную овальную каменную пепельницу, один ее край сделан в виде лежащей собаки.
Писательский дом на улице Фурманова
Я люблю ее рассматривать, если мне позволяют. Иногда к папе приходит машинистка, тогда она ставит в кабинете на письменный стол свою машинку и быстро печатает всеми пальцами. А папа ходит по кабинету – туда-сюда – и ей диктует. Оттуда доносятся странные слова: «абзац», «кавычки». Эти непонятные кавычки папа велит то открывать, то закрывать. Я всё думаю про них и представляю, что это такие маленькие зверьки, их то загоняют в клетку, то выпускают на волю. Когда, очень редко, папа не работает, можно посидеть у него на диване. С папой очень интересно и весело. Он про всё рассказывает и шутит со мой, придумывает стихи. На свой день рождения придумал такие:
У папы день рожденья, несите поздравленья,
Несите, бога ради, общие тетради.
Мне дочка подарила красивые чернила,
И перья, и платочки. Спасибо милой дочке!
А иногда он читает мне взрослые стихи – или прямо наизусть, или из толстой серой КНИГИ:
Я мечтою ловил уходящие тени,
Уходящие тени погасавшего дня,
Я на башню всходил, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.
Или такие:
Качает черт качели – вперед-назад, вперед-назад,
Доска скрипит и рвется, пока не перетрется
Натянутый канат.
На этой старинной, самой толстенной книге написано «Антология русской поэзии XX века». А мама кричит: «Не морочь ребенку голову, она же еще ничего не понимает». – «Ты не права, – спокойно возражает папа, – к хорошим стихам надо приучать с детства, пусть пока не понимает, но вслушивается в музыку стиха». А мне обидно: почему они думают, что я не понимаю! Я ведь давно умею читать сама и обязательно читаю вслух всё, что встречается на пути, даже афиши и объявления на улице. Прохожие удивляются: такая маленькая и уже умеет читать! Как я научилась читать, я не знаю, просто не помню, чтобы было такое время, когда я не умела читать. Недавно мама завела себе пишущую машинку и решила сама научиться печатать и мне велела ей диктовать: вслух читать какую-то странную книжку – «Путешествие на край ночи» [15] .
«Мама (слева) и тетя Фира»
Читать – главное мое занятие, я не люблю играть в куклы. Уж если играть, то в каких-нибудь игрушечных зверей или в настольные игры. Самая любимая моя детская книга называется «Что я видел» Бориса Житкова, там написано про всё, только она очень большая, ее трудно удержать в руках.
Мамы почти никогда не бывает дома. Зато у нас есть домработница, которая меня кормит и водит гулять. Она почему-то спит на раскладушке в маленькой тесной кухне, хотя у нас в столовой стоит пустая тахта. Когда мама ненадолго приходит домой, она быстро спрашивает у домработницы: «Девочка ела?Девочка гуляла?» Это про меня.
Альбом шаржей Кукрыниксов на писателей с эпиграммами А.Г. Архангельского
Все говорят, что моя мама очень красивая, но я так не думаю. У нее очень черные волосы и нос крючком, и она часто кричит и на меня, и на папу, и на нашу домработницу. Поэтому домработницы у нас часто меняются. Только вчера была Шура, а сегодня уже Нюра. Домработницы все едут в Москву, потому что там, где они раньше были, жить плохо, там нет еды, а в Москве есть.
Мама часто ходит в Клуб писателей.
Вместе с папой – редко, чаще со своей лучшей подругой тетей Фирой, которая живет у нас за стенкой, в соседней квартире № 67. Папа говорит, что называть ненастоящих теть и дядь «тетями» и «дядями» – это «дурной стиль», а надо – по имени-отчеству. Только тетю Фиру все-таки можно. Папа вообще очень часто говорит со взрослыми про «стиль», часто повторяет: «Стиль – это человек» – и как это может быть?У тети Фиры есть муж Александр Григорьевич, он тоже писатель, но он никуда не ходит, потому что он очень болен и всё время кашляет, и меня в их квартиру не пускают. А детей у них нет. У нас есть его книги – очень веселые, с большими картинками, в них всё смешное – и стихи, и рассказы, и картинки. Называются они «Карикатуры-пародии» и «ЛитОраторы». Это тоже мои любимые книги. Я их все давно прочла и знаю наизусть. Там смешно сказано про разных писателей, многих я знаю, они живут в нашем доме или приходят к нам в гости. Например, про Михаила Светлова (когда он первый раз у нас дома назвал меня «старуха», я решила обидеться, но потом поняла, что он шутит) так смешно написано:
Серьезное дело поручено мне,
Давлю сапогами клопов на стене.
Лариса с мамой
Александр Михайлович и Флора Моисеевна Лейтес. Конец 1930-х
А про какого-то Зощенко:
Вот, братцы мои гражданочки, какая со мной
хреновина вышла. Прямо помереть со смеху…
Я однажды так и сказала при маминых гостях… Что тут было!
Некоторых писателей на картинках в этих книгах я начала раскрашивать цветными карандашами, но мне это «категорически» запретили. А вот недавно папа просмотрел эти книги и сказал, что некоторые страницы надо вырвать, потому что эти люди оказались плохими, их надо забыть, а на картинке, где нарисовано сразу много писателей, велел некоторых зачеркнуть. А мне было жалко, и я этого не сделала, только вычеркнула фамилию Бухарин (он, кажется, самый плохой) и закалякала его лицо на большой картинке «Парад литературы» коричневым карандашом.Когда мама на меня за что-нибудь сердится, можно спрятаться в стенной шкаф, чтобы не попадаться ей на глаза, и там про что-нибудь думать. Шкаф проделан как раз в той стенке в коридоре, за которой живет тетя Фира. Когда там сидишь, то слышно всё, что делается у них в квартире. Долгое время там ничего интересного не делалось, только слышался грустный кашель. Но однажды я залезла туда и вдруг неожиданно услышала вместо этого громкий отчаянный детский крик. «Мама, – спросила я, – кто там так ужасно орет, у тети Фиры?» И мама мне рассказала, что муж тети Фиры умер, она осталась одна в большой, как у нас, трехкомнатной квартире, которую у нее одной могут отобрать. Поэтому она поменялась на маленькую квартиру в нашем же доме, только в другом подъезде, а сюда въехала семья еще какого-то писателя с ребенком. «Это мальчик, он почти твой ровесник, – сказала мама, – надо вас как-нибудь познакомить, будете вместе играть».
Шаржи Кукрыниксов с эпиграммами А.Г. Архангельского
И вот в очередной раз, когда из бывшей тети-Фириной квартиры доносится детский крик, я вылезаю из стенного шкафа и бегу к маме: «Мам, ну пожалуйста, пойдем знакомиться!» Надо же понять, что там происходит. Мама выходит в общий тамбур, звонит в звонок, и я впервые вхожу в соседнюю квартиру, она точно такая же, как наша, только у нас окна выходят на улицу и с нашего пятого этажа видно Гоголевский бульвар и дальше всю Москву, а у них – на скучный двор. Мы проходим в большую комнату и видим: за круглым столом сидит большая толстая домработница и крепко держит на руках худенького верткого мальчишку с белой челочкой и слишком большими глазами. Она сует ему в рот ложку с какой-то едой, а мальчишка изо всех сил протестует, крутится, вырывается, колотит своими тоненькими ногами и так орет, что совершенно ясно: его не заставишь. А за этой картиной беспомощно наблюдает девушка с кудрявыми волосами и точно такими же, как у мальчишки, огромными синими глазами, из которых медленно текут большие слезы. Вот она действительно красивая! И так ее становится жалко! Оказалось, мальчишку зовут Витька, а девушка – это вовсе его мама, хотя и такая молодая. Она тихая и добрая, ее зовут Жанна. А папа у них совсем не подходит Жанне, он маленького роста, лысый, толстый и важный. Он явно главнее моего папы, дома бывает редко и часто уезжает далеко-далеко, в какие-то «командировки». Хотя он и не обращает на меня никакого внимания, я его боюсь. Еще у них есть противная собака Рой, у него глаза – как выпуклые пуговицы, и всё время текут слюни, а порода его – бульдог. Он похож лицом на их папу. Роя его тоже боюсь и опасливо обхожу. А с Витькой мы стали дружить, он, как и я, любит читать книжки. Но больше всего он любит командовать.
Парад литературы. Рисунок Кукрыниксов
Вскоре наши мамы организовали «группу» из нескольких ребят нашего дома (там все мальчишки, одна я – девочка). Наша воспитательница водит нас гулять на Гоголевский бульвар и учит немецким словам: «Es lebe die rote Oktober!» [16] На бульваре сразу затевается игра. «Я буду Сталин!» – уверенно объявляет Витька. «Нет, я буду Сталин, – пытается протестовать Митяйка Фурманов, – потому что я – Фурманов и мы живем на моей улице – Фурманова». (Мне бы тоже хотелось принять участие в споре и сказать, что только в мой день рождения бывает демонстрация, а в их дни рождения – нет, но я тихо молчу – от безнадежности.) «Ах так!» – и Витька замахивается на бедного Митяйку, который пускается в бегство. Но Витька бегает быстрее. Драка всегда заканчивается его победой. Витька много бегает и часто падает, поэтому у него на коленках летом коричневые корочки, а осенью, когда нам надевают чулки в резиночку, – дырки. Я отчаянно завидую этим дыркам и однажды решилась на преступление: придя домой, взяла ножницы и аккуратно вырезала на коленке нового чулочка круглую дырку размером с пятак. И хотя я изо всех сил уверяла пришедшую домой маму, что это я так упала на бульваре, она мне почему-то не поверила, долго кричала и побила меня. А я очень на нее обиделась, залезла под стол (мое второе убежище помимо стенного шкафа), долго там сидела и представляла себе, как я умру и все будут тогда плакать, и мама тоже, и будет жалеть, что мне не поверила и так со мной обращалась. Вот еще новость – у нас в квартире появилось «радио». Это такая черная круглая бумажная вещь вроде тарелки и с какими-то железными ободками и планочками, она висит на стене, из нее доносится голос или музыка. Я сначала ее испугалась, но потом привыкла и стала слушать. Иногда бывают передачи специально для детей, их ведет человек с добрым голосом – Николай Владимирович Литвинов.
Лариса в детском саду
Однажды, когда мама меня опять обидела, я подставила стул, подлезла к тарелке и в нее пожаловалась шепотом Николаю Владимировичу, а потом с ужасом ждала – что же теперь будет. А ничего не было. Оказывается, говорить в радиотарелку бесполезно, никто тебя всё равно не услышит. И совсем новость. «Ребенок должен расти в коллективе», – так сказала мама, и меня отдают в детский сад. Там все будут дети писателей, потому что это детский сад № 35 Литфонда СССР.
Мальчик
– Мальчик, иди сюда! – это зовет меня мальчик в белой панамке, похожей на гриб-поганку, из-под панамки выглядывают очень черные глаза. А я не мальчик. Я девочка, девочка Ляля. Просто у меня волосы плохие – реденькие, а маме сказали, что они будут гуще, если обрить ребенка наголо, и поэтому меня сзади совсем обрили, только спереди оставили челочку. Называется – постригли «под мальчика». А одеты мы все одинаково – и мальчики, и девочки – в красивые легкие желто-голубые костюмчики: коротенькие штанишки и кофточка.
Действие происходит летом 1940 года в Переделкине, куда выезжает на лето детский сад № 35 Литфонда СССР. Мне семь лет, и осенью я пойду в школу. Я уже два года в этом писательском детском саду и ко всем привыкла. А мальчик в панамке у нас новенький и, хотя тоже сын писателя, но всем чужой, поэтому он еще не знает, что я девочка. Его отправили в детский сад только на это предшкольное лето, да и то не сначала. Говорят, дома в семье у него что-то случилось. Он в основном бродит один, я даже не знаю, как его зовут. Я его сразу заприметила и про себя называю его просто Мальчик. Я тоже часто брожу одна, потому что все сейчас репетируют пьесу и концерт к «выпускному утреннику». А я стесняюсь, очень быстро и тихо говорю и совсем не умею петь, и поэтому в пьесу меня не взяли.
Я вылезаю из куста орешника и иду на зов. Мальчик предлагает: «Давай играть в цирк!» О, цирк я знаю, я там была, там красный бархат, гимнасты и дрессированные звери. «Я буду дрессировщик, а ты – лошадка». Он отламывает от куста тонкий прутик, становится центр воображаемого круга, машет прутиком и командует: «Алле оп!» Я опускаюсь на четвереньки и скачу по кругу, по команде прыгаю через прутик или поднимаюсь «на дыбы». Он командует совсем не обидно, и мне очень весело воображать себя настоящей лошадкой. И Мальчику весело, я первый раз вижу, как он улыбается.
Так мы с Мальчиком подружились, и жизнь моя расцвела. Он был необычен, его фантазия неистощима. Каких только игр он не придумывал! Они и не снились населению нашей старшей группы, которая в это время в сотый раз повторяла с музыкальной воспитательницей песню, сложенную одним из пап-поэтов на мотив «Утро красит нежным цветом…»:
Уж последние денечки
С вами мы проводим тут,
Отцветут без нас цветочки,
Листья с веток опадут…
Далее следовали стихотворные восхваления заведующей Фанни Петровны и всех воспитателей и припев:
Наш детский сад, к тебе назад
Уж не вернемся снова мы,
Мы здесь росли и выросли
Веселыми, здоровыми.
А кончается так:
Вы уж будете старушки,
А мы снова к вам придем,
В детский сад с собой за ручки
Наших деток приведем.
И как Мальчик был заразителен! С ним я превращалась из тихого заморыша в хоть и не равного, но все-таки активного сотоварища. Изрядное количество уже прочитанных книг позволяло мне радостно воспринимать его затеи. Мы бывали с ним и пиратами, и индейцами, и дикими зверями в джунглях, и отважными путешественниками.
Детский сад во Внукове
Однажды в конце лета утром до завтрака мы без разрешения отправились в далекий поход – открывать неведомые страны – за границу территории детского сада. Недавно прошел дождь, было сыро и грязно, чавкала под ногами мокрая рыжая глина. И когда я перепрыгивала через препятствие – канавку с водой (а в мои семь лет она казалась огромной!) – с моей тощей ноги свалилась сандалия (застегнутая на последнюю дырочку, она всё равно болталась) и утонула в канаве. Так я и возвратилась в детский сад – в одной сандалии. Конечно, нам попало.
Когда мы снова собрались играть, Мальчик вдруг сказал: «А ведь та сандалия, что осталась, тебе всё равно не нужна, давай ее похороним!» – «Что это – похороним?» – спросила я, еще не знакомая с этим понятием. «Ну как, положим в гроб и закопаем».
А, «гроб» – это я знаю, ведь папа читал мне стихи: «Когда сюда, на этот гордый гроб, придете кудри наклонять и плакать…» И мы взяли коробочку из-под привезенных мамой новых туфель, положили туда злосчастную сандалию и с трудом закопали, а вернее засыпали этот «гроб» с помощью совков из песочницы.А вечером по политизированному литфондовскому детскому саду № 35 разнеслась радостная весть: умер Троцкий. Ликованию старшей группы не было предела. Но ведь главных врагов у Советского Союза было два: не один Троцкий, а еще и Гитлер. И назавтра у неугомонного Мальчика родилась новая идея: «Давай похороним еще твою туфлю, может быть, тогда умрет Гитлер». Новые похороны были организованы с трудом и прошли не так удачно, и ничего после них – увы! – не последовало, кроме сурового наказания участников…
Лариса Лейтес. 1941
Осенью мы расстались с детским садом № 35, и больше я Мальчика не встречала. Только много лет хранила в памяти эту историю. Так долго, что уже стало казаться – а было ли все это на самом деле? Лишь недавно я рискнула заглянуть в энциклопедию, чтобы проверить себя. И прочла там: Лев Троцкий был убит в Мексике 16 августа 1940 года. Всё так.
И еще: на экране ТВ, на фотографиях в прессе – очень черные глаза знаменитого человека… Он, не он?
Мой Чистополь
Мой Чистополь начался 22 июня 1941 года. Мне было восемь, я отучилась в первом классе, и меня отправили в пионерский лагерь Литфонда во Внукове.
Я была в самом младшем, октябрятском отряде, многих ребят из отряда я уже знала – мы были вместе в детском саду или жили летом в дачных поселках Литфонда.На воскресенье, 22 июня, было назначено открытие лагеря и родительский день, мы ждали этот день как праздник: подметали территорию, готовили «самодеятельность» – разучивали стихи и песни.
О детстве счастливом, что дали нам,
Веселая песня, звени!
Спасибо великому Сталину
За наши чудесные дни.
Неожиданно днем раздался сигнал пионерской «тревоги». Его исполняли наш горнист Ледик Леонидов и барабанщик Толя Дукор – очень известные в лагере люди. Все помчались на линейку и быстро построились. Начальник лагеря объявил, что началась война. Это известие было воспринято младшим отрядом как радостное. Как же: «если завтра война…», «своей земли ни пяди…», «малой кровью, могучим ударом..» – мы росли на этом. Значит, через несколько дней мы разобьем проклятых фашистов! И наши мальчишки весело, с громкими воинственными криками забегали и заскакали по лагерным дорожкам, вооружившись палками.
Берсут. 2005
Вскоре потянулись приехавшие растерянные, обескураженные родители, радость поникла. Еще несколько дней мы прожили в лагере, потом нас отправили домой. А дома – пересеченные полосками бумаги оконные стекла, занавешенные вечером окна – сначала одеялами, потом появилось «затемнение» – специальные шторы из плотной темно-синей бумаги. Возникло слово «эвакуация». Избирательная память многого не сохранила. Чередуются полные провалы и яркие застывшие цветные картины. Не помню, как прощалась с родителями 6 июля, зато сразу вижу: идущий поезд, общий вагон, мы (персонажи из младшего отряда) сидим на деревянной нижней полке, болтаем ногами, не достающими до пола, и выбрасываем в приоткрытое окно бутерброды, заботливо приготовленные в дорогу мамами: белый хлеб, сливочное масло, домашние котлеты, колбаса довоенного качества – что у кого – выбрасываем пасущимся за окнами коровам. Два долгих года мы потом вспоминали эти бутерброды!
Стасик Нейгауз
Дорога до Казани заняла несколько дней, поезд часто останавливался, пропуская военные эшелоны, было жарко, еда портилась, я заболела тяжелой дизентерией, чуть не умерла. Поэтому следующая картина– сразу палата изолятора в Берсуте. Пароход «Дюканов», который привез нас в Берсут, совсем не помню. Спасла меня Тамара Владимировна Иванова – женщина неуемной энергии, ей удалось достать чудодейственное тогда лекарство – БАКТЕРИОФАГ – только так, торжественно, отпечаталось в памяти это слово.
В августе я уже поправилась и включилась в общественную жизнь нашего лагеря. «Население» было почти то же, что и во Внукове (плюс детсадовские и мамы с малышами), но природа – совсем другая. Высокий берег Камы, обрыв к реке, знаменитая лестница, остатки которой удалось сфотографировать в 2005 году, густые леса, полные малины и земляники. Но собирать ягоды было невозможно – налетали тучи комаров. А какие были закаты!
Громкоговорителей в этом бывшем доме отдыха (или санатории?) не было, в солнечной столовой – белые скатерти и довоенная еда, война еще не чувствовалась. Моя спасительница Тамара Владимировна, напуганная желудочными заболеваниями, строго следила за нашим санитарным состоянием, за что ребята прозвали ее «кипяченая водичка». Старшие мальчишки сражались в футбол, были две соперничающие команды. Капитаном одной стал Тимур Гайдар, другой – Стасик Нейгауз. Оба – лидеры, но антиподы: хулиганистый, открытый, веселый Тимур и романтичный, сдержанный Стасик.
Мы, девчонки из младшего отряда, немедленно разделились на две партии. Музыкально одаренные Женя Скудина и Марина Френкель возглавили партию Стасика, Ванда Белецкая и я принадлежали партии Тимура. Рано утром полагалось нарвать букетик полевых цветов и поставить в столовой перед завтраком на стол кумира. В их честь сочиняли нехитрые стихи. Помню только рифму «Тимур – amour» (откуда-то по-французски!). В старших отрядах уже вовсю процветали романы. Девочки-звездыВаря Шкловская и «гордая полячка» Эва Василевская были объектами нашего пристального наблюдения, нас же, мелюзгу, никто не замечал.
Тимур с отцом Аркадием Гайдаром. Перед войной
Следующая картина – уже интернат в Чистополе. Дом крестьянина. Улица Володарского, 52, парадный вход заколочен. Входим через арку во двор, в глубине двора – стойла лошадей, от них навоз, грязь. Зимой всё это замерзало, образуя небольшие обледенелые горки, мы с них катались. Двер – в углу дома, несколько ступеней налево вниз – кухня, красный уголок, столовая. Направо – лестница наверх. Между первым и вторым этажами – грязная рыжая дверь в уборную типа «сортир», на стене которой много лет после войны сохранялась надпись «Дукер – дурак». На втором этаже – ребячьи спальни, на третьем жили некоторые воспитатели и обслуживающий персонал. Наша комната младших девочек – первая налево по коридору от заколоченной парадной лестницы, превращенной в склад барахла и каких-то досок (хода нам туда не было). Два окна, печка, восемь или девять кроватей, посередине стол для всего: для уроков, рукоделия, чтения. Часто по вечерам выключают электричество, тогда мы зажигаем коптилку – фитилек, опущенный в вонючее хлопковое масло. На ночь, чтобы не бегать на лестницу в уборную, нам, младшим, ставят ведро, мы называем его Яков Фёдорович – в честь нелюбимого директора интерната, грубого Хохлова. Прямо под нашей комнатой – красный уголок, там стоит рояль, на нем после отбоя играет Стасик Нейгауз. Какие-то звуки доносятся и до нас. Самая ярая поклонница Стасика Женя Скудина – будущий музыковед – ложится на пол, ставит рядом, дном вверх, маленький железный тазик и прикладывает к нему ухо, говорит, что так ей лучше слышно.
Интернат Литфонда. 1940–1950-е
Фанерная перегородка отделяет нашу комнату от комнаты наших друзей-врагов – младших мальчишек. В перегородке есть маленькая круглая дырочка размером с пятак (выпал деревянный сучок), через нее в дни самых напряженных отношений с мальчишками просовываются в обе стороны записки – идет выяснение сложных отношений. Таковы декорации, в которых протекала наша жизнь.
О распорядке жизни и ее атмосфере лучше всего рассказывает взрослый свидетель, замечательная Анна Зиновьевна Стонова – профессиональный педагог, заведующая интернатом, жена писателя-фронтовика Дмитрия Стонова. Вот отрывки из ее письма в Москву маме Лизы Григорьевой:«…Хочу несколько слов написать о Лизе, чтобы уменьшить Ваше беспокойство о ней. У нас постоянный врач, который ежедневно делает обход и, зная Лизино горло, при малейшей розовости не пускает ее в школу, может быть, благодаря этому предотвращаются серьезные болезни. Малярией последние пять месяцев Лиза не хворала. Она выросла, цвет лица у нее хороший, она тихая, тактичная девочка, занимается она хорошо. Комната, в которой она живет, высокая, солнечная, с девочками она дружна.
Интернат Литфонда. Современная фотография
Еженедельно мы ходим в баню, и прикрепленный воспитатель моет ей голову…
У нас в интернате тепло, средняя температура 16–17 °C, а есть более теплые комнаты, немного тесновато, так как ребята в своих спальнях делают уроки, читают. Есть красный уголок, где проводятся различные культурные мероприятия – встречи с писателями-фронтовиками, лекции, концерты для ребят. Каждое воскресенье у нас кино-передвижка.
Подъем ребят в 7 часов, к 8 они в школе, завтрак в 7:30, по нынешним временам кормим неплохо, маловато жиров. На завтрак каша с маслом или картофель с маслом и чай. В 12:30 обед мясной из 2-х блюд, в 4:30 полдник: чай-шиповник с хлебом или стакан кофе или молока. В 7:15 ужин из двух блюд: суп и запеканка или блинчики и т. д. Ввели мы трудовые навыки, чтобы приучить ребят к самообслуживанию. Дети сами себе зашивают, штопают, убирают по очереди в своей комнате, моют пол. Но еще обслуживают весь интернат бригадами. Лиза сейчас в бригаде подавальщиц, работает добросовестно, спокойно, очень хорошо. Постепенно пройдет весь круг работ, будет в починочной бригаде, гладильной, на чистке картофеля, так чтобы в жизни ничего не было страшно…
…Конечно, ребятишки скучают, тоскуют, дома они были единственные и получали много внимания, но мы стараемся дать им тепло и ласку, чтобы уменьшить их тоску, относимся не по-казенному».
Всё было так – лучше и не скажешь! Конечно, нас – самых маленьких – не привлекали к «обслуживанию всего интерната бригадами». Но мы сами себе зашивали и штопали, убирали комнату, летом работали в колхозе – собирали горох.Каждую неделю нас строем вели в баню – сначала по улице Володарского в сторону Камы, потом сворачивали куда-то налево. Густой пар, запах хозяйственного мыла, воспитательницы в купальниках намыливали нас всех по очереди, укладывая на скользкие лавки и обливали из шаек. А перед этим – беспощадная борьба со вшами, неизменными спутниками великих потрясений. Частый гребешок, потом голову мазали керосином, заматывали тряпкой. С тех пор запах керосина ассоциируется с войной.
Двор интерната. Современная фотография
Красный уголок внизу, в полуподвале, перед столовой. Там на стене висят плакатики, расчерченные клеточками, а клеточки раскрашены красным, желтым, зеленым. Это наши школьные отметки: красный – «отлично», желтый – «хорошо», зеленый – «посредственно» (пятерок, четверок еще не было). Каждый плакатик – это список группы и все отметки каждого ее члена. Значит, все на свете видят, как ты учишься, – и старшие ребята, и воспитатели. Как ни странно, но это очень сильно на меня повлияло, кляксы из тетрадок начали исчезать, и вскоре вся моя строчка на плакатике стала красной и такой оставалась. А в довоенном первом классе «хоры» и даже «посы»– по чистописанию-меня мало заботили.
Надпись на книге, подаренной Марине Френкель. 1942
Воспитательницы действительно отдавали нам всю душу. Первой была восемнадцатилетняя Фрида Годинер, дочь писателя, погибшего в ополчении. Сама еще почти девочка, с косами ниже пояса, милая, мягкая, добрая. Мы ее обожали, звали Фридочка. И вдруг как гром с ясного неба – наша Фридочка умерла. В комнате горький плач. Первая встреча со смертью, первые в жизни похороны. Потом у нас была воспитательницей Раиса Яковлевна, жена литературоведа Ивана Ивановича Чичерова и мама Сашки Чичерова, живущего в соседней комнате, ровесника и приятеля еще по детскому саду. Раиса Яковлевна была взрослая и строгая, но всё равно добрая. А у наших мальчишек воспитательницей – неумелой, неровной, вспыльчивой, но исполненной благих намерений, – была моя мама, Флора Моисеевна.
Состав группы младших мальчиков документально подтверждает дарственная надпись на книге, подаренной ими на день рождения Марине Френкель в 1942 году; прямо скажем, стихи эти дети писателей могли бы написать и получше.А мама, возмущенная тем, что некоторые писательские детки начали «воображать» потому, что их родители были более известны, чем другие, сочинила для их назидания следующее:
В чем тут заслуга сына или дочки,
Что папа написал блистательные строчки
И тем снискал любовь своей страны…
(Дальше не помню.)
Этим стихам предшествовало чтение басни Крылова про гусей: «…ведь наши предки Рим спасли».Перед сном воспитательницы всегда читали нам книги, и не какие-нибудь, а самые лучшие. Не только Маршака и Чуковского и русские сказки, но и Пушкина, и Гоголя, и Андерсена. Запомнился еще жалостливый «Малыш» Доде. И сами мы читали много, даже при свете коптилки, когда выключали электричество. Много книг (и каких!) присылал мне из Москвы отец, отыскивал у букинистов. Некоторые сохранились до сих пор, перешли теперь уже внуку. Иллюстрированные Майн Рид и Фенимор Купер, «Маленькие женщины» и «Маленькие мужчины» Луизы Олкотт, а также дореволюционный, с ятями и твердыми знаками «Сказочный остров Ципангу» с роскошными цветными картинками на мелованной бумаге.
Обложка книги «Сказочный остров Ципангу». 1900
Перед сном мы не только читали, но и выделывали на своих кроватях разные гимнастические упражнения – лежа на животе, сворачивались в кольцо, доставая ногами до головы, вставали на «березку» и т. д. Это называлось «фигурять». Наша компания «Женя-Марина-Алена-Ванда-Лариса» изобрела тарабарский язык, разделяя слово на слоги и к каждому что-то прибавляя. Так из «Маринки» получалось «Ма-рафа-ри-рифин-ка-рафа». И думали мы, дурехи, что никто нас теперь не понимает. Впрочем, был и настоящий иностранный язык. Попавшая в Чистополь неведомым путем немка, бежавшая от Гитлера, Евгения Эзеровна Ланде-Квитнер начала учить нас немецкому. Русского она практически не знала, говорила с нами только по-немецки, и поэтому вскоре мы тоже заговорили, хотя никакой грамматики не учили, да и никаких учебников не было. Учила она с нами (с голоса) классические немецкие стихи (до сих пор помню «Лорелею» Гейне, «Лесного царя» Гёте, «Перчатку» Шиллера и др.) и смешные народные песенки – про каких-то «Hanschen klein» и «Burlala». В сорок втором, в разгар войны, я умудрилась послать по почте письмо отцу в Москву на немецком – хотела продемонстрировать свои успехи. Самое смешное, что письмо, хотя и долго шло, но дошло – с фиолетовой печатью «Просмотрено военной цензурой». К сожалению, это письмо не сохранилось, зато недавно я нашла другое, русское письмо, в котором упоминается о посылке письма на немецком.
Еще цветная картинка в памяти – канун нового 1942 года. Мы все сидим за столом в центре нашей комнаты и при свете коптилки мастерим из того малого, что было под рукой, елочные игрушки (о готовых, разумеется, речь не шла). Помню свою гордость – длинную цепь, которую мы склеили из нарезанных полосочек раскрашенной тут же разными красками оберточной бумаги.
