Текст книги "Змейские чары"

Автор книги: Наталия Осояну

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

 
Не ложись на краю, не смотри за край,
Что тебе в бездне той? Забывай, забывай.
Мысли прочь гони, повернись спиной,
Да и уши заткни, чтоб не слышать вой.
 
 
Ну а бездне-то что? Бездна ждет-пождет,
И волчок на дне знает: день придет.
 

Он растет во , он скулит во сне,

 
Или смотрит ввысь – в тишине.
 
 
У любой дороги один закон:
Завершится путь на краю времен,
И когда увидишь обрыва пасть,
Знай: дождался волк. Ты готов упасть?..
 

Те, кого нет

Выпила царская сестрица украденную волшебную воду, и тотчас же вырос у нее вместо ног рыбий хвост, так что пришлось челяди спешно тащить госпожу к берегу моря, в чьих глубинах она и скрылась. Говорят, время от времени выплывает и спрашивает мореплавателей, жив ли Искандар, хороши ли его дела. Если сказать правду – что он давно умер, что царство его разрушено, а на руинах прекрасного дворца буйно разрослись шиповник да ежевика, – она в ярости попытается потопить судно и всех, кто на борту. А если заверить, что Искандар, как прежде, живет и здравствует, русалка начнет умолять, чтобы ему передали, как ей стыдно за содеянное.

Дескать, пусть попросит своего придворного мудреца сделать все как было.

В глубинах морских, оказывается, очень скучно.

Средний, пыточных дел мастер носил ожерелье из коротеньких трубчатых костей – заметив взгляд Киры, он любезно объяснил, что это пальцы предыдущих девушек, каждую из которых он помнит по имени и будет помнить вечно. Она, конечно, уже видела украшения на ветвях деревьев в саду и понимала, откуда они взялись, но ожерелье пробудило в ее душе новые, доселе невиданные чувства.

Средний что-то заметил и вскинул светлую бровь на черной половине лица.

«Ты не хочешь, чтобы тебя помнили?»

«Я хочу превратиться в прах! – сказала Кира с внезапным пылом. – Вместе с вашим логовом и вами тремя. Хочу, чтобы от вас осталось пустое место, дырка, яма, ничто, !»

«Но так не бывает, – возразил змей. Бессильная ярость пленницы его даже не позабавила, он отнесся к ее словам серьезно. – Ничто в этом мире не исчезает бесследно. Мы, я и мои братья, да и ты сама похожи на изреченные звуки, начертанные слова – нас нельзя уничтожить. Мы случились, и даже если умрем, с этим уже ничего не поделаешь. Ты не сотрешь нас из Книги».

«Какая чушь… – Кира болезненно рассмеялась. – После смерти остается только память, да и она не вечна. Я хочу, чтобы вы…»

«Сгинули насовсем, я понял, – кивнул змей. – Твоя ошибка в том, что ты неверно думаешь о времени. Тебе кажется, что оно куда-то мчится, волоча за собой бытие, которое по пути рассыпается на фрагменты, растворяющиеся в бескрайней пустоте. Но все не так. Случившееся – а также то, что могло или не могло случиться, – существует одновременно. Всегда. И то, что между нами происходит сейчас… или произойдет… а также то, что могло бы произойти, если бы на твоем месте оказалась другая девушка… Все, все существует одновременно. С этим, как я уже сказал, ничего не поделаешь».

И он принялся крутить колесо, растягивая ее на дыбе.

Граманциаш знал дорогу через костяной сад – словно уже бывал в этом жутком месте, словно уже сопровождал другую несчастную девушку туда, где ее ждали мучители. Он шел впереди быстрым шагом – разве что не бежал – к дому, видневшемуся над безлистными кронами, над густым белым туманом. Невозможное жилище змеев изнутри казалось находящимся в саду, а снаружи парило, начертанное золотистыми штрихами во ; чем ближе подходили Кира и Дьюла, тем больше деталей в этом постепенно обретающем плотность рисунке они могли разглядеть. Вьющаяся лестница вела к крыльцу, за стеклами высоких окон мелькали таинственные огоньки, крыша тянулась к своду пещеры фронтонами и щипцами, вторя каменным выступам на полу. Кира признала бы, что огромный дом красив на свой зловещий лад, если бы граманциаш спросил, но он молчал, изредка бросая на спутницу взгляды – совершенно непостижимые, поскольку черты его лица опять расплылись, утратили определенность. Она понятия не имела, отчего ее совершенно не тревожит эта странная особенность чернокнижника.

У подножия лестницы Дьюла остановился так резко, что Кира едва не врезалась ему в спину. Чернокнижник обхватил рукой подбородок, разглядывая первые ступеньки, по-видимому, в глубокой задумчивости. Выходит, этот секрет ему тоже был известен: идти предстояло очень долго, – крыльцо змейского дома располагалось гораздо дальше, чем можно было предположить. Хозяева не упускали возможности поиздеваться над теми, кого угораздило сюда попасть. Дьюла шагнул назад, окинул взглядом пространство между краем костяного сада и парящим в вышине обиталищем, а потом негромко сказал что-то на языке, похожем на скрежет камней.

Когда земля под ногами задрожала, Кира испугалась, но быстро опомнилась – поняла, что за существо вот-вот явится на зов хозяина. И действительно, через несколько ударов сердца камни поднялись, вспучились, как тесто в раскаленной печи, а затем треснули, выпуская Оштобу.

На вид огромный балаур оказался абсолютно нестрашным – может, потому, что она уже знала, что у него игривый, незлобный нрав. И еще в облике Оштобы проступала некая несуразность: его увенчанная ветвистыми рогами голова с вытянутой прямоугольной мордой, с косматой бронзовой гривой, изнутри которой посверкивали алым глаза, выглядела слишком тяжелой для гибкого змееподобного тела, тоже бронзового, с прозеленью – тела очень длинного, с четырьмя когтистыми лапами, с постепенно сужающимся хвостом и с шипастым гребнем, который встал дыбом, едва балаур понял, что призвавший его хозяин не один. Огоньки глаз полыхнули ярче, нижняя челюсть выдвинулась вперед, демонстрируя торчащие наружу желтоватые клыки.

– Я тебя не боюсь, – тихо проговорила Кира.

Оштоба наклонил голову до самой земли и, ступая боком, принялся обходить девушку по кругу, не сводя с нее глаз. Хвост его при этом жил отдельной жизнью до такой степени, что на пятом шаге балаур об него споткнулся и… нет, вряд ли это гибкое существо могло упасть, и все-таки на два-три удара сердца оно определенно потеряло равновесие.

– Хватит, – сказал Дьюла, и единственное слово прозвучало так, словно камень упал на дно глубокого колодца.

Граманциаш взмахнул рукой, и балаур бронзовым косматым угрем скользнул к нему и ткнулся лобастой башкой в колени – как только не задел рогами? Дьюла запустил черные пальцы в гриву Оштобы, мучительно сморщился, тряхнул головой и что-то проговорил на скрежещущем языке земли и камней. Питомец ответил таким же скрежетом, но гулким, нутряным и… кажется, улыбнулся. Потом чернокнижник в один миг оседлал балаура, как жеребца с бронзовой шкурой, и устремил изумрудный взгляд на Киру.

– Садитесь позади меня, госпожа Адерка.

Это была не просьба.

Кире очень не хотелось снова к нему прикасаться. К ее удивлению, этого и не понадобилось: стоило ей устроиться на спине подогнувшего гребень Оштобы, и все тело словно опутали крепкие нити. Они не сковывали движения, не лишали свободы, зато удерживали на месте, создавая ясное ощущение надежности и безопасности. Она поняла, что упадет с балаура, только если сама этого пожелает.

Оштоба заволновался – принялся возбужденно топтаться на месте, извиваясь всем телом; он издал тихий звук – нечто среднее между рычанием и шорохом, с которым осыпаются с вершины горы мелкие камни. Много мелких камней.

– Что бы ни случилось, – сказал Дьюла, – не надо бояться.

И они взлетели…

– Не надо бояться. – Младший ненадолго прервался, чтобы пощекотать ее ухо раздвоенным языком. – Ну какой в этом смысл? Ты же знаешь: случится то, что должно случиться. Ты уже столько испытала, столько сказок выслушала… у страха не должно быть власти над тобой.

Он взял ее за подбородок, большим пальцем коснулся нижней губы и оттянул вниз, обнажив зубы. Заставил повернуть голову, и она почувствовала кожей его дыхание, пахнущее сорванными и увядающими цветами.

– Посмотри на меня. Открой глаза.

Она повиновалась.

Младший был хорош собой и больше, чем братья, походил на человека. Его третий глаз открывался лишь изредка, а плоть на пике страсти делалась прозрачной, как стекло, демонстрируя бледно-синие кости, фиолетовый пламень сердца в грудной клетке и копошащихся вокруг черных змей. Скелет был неправильный – Кире это нашептали голоса, те самые голоса, которые она слышала, пока ее пожирал Старший. Слишком много ребер, сдвоенная clavicula, удлиненный processus xiphoideus… Но в остальное время мало что в его внешности выдавало змейскую природу. Даже и сейчас легко можно было вообразить, что черные от кончиков пальцев до запястья руки всего лишь перчатки, которые он почему-то не снял, оставшись полностью обнаженным.

Длинные и влажные от пота кучерявые волосы упали ему на лицо, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее в губы и скользнуть языком, кажется, до самого нутра, где что-то привычно всколыхнулось в ответ. Кира перестала дышать, но глаза не закрыла; ее взгляд был устремлен змею за спину, на каминную полку, где часы пробили неведомо сколько и механическая танцовщица всплеснула руками, взмахнула ножкой. Было непросто научиться переселять свой разум в тело куклы, но Кира смогла. Возможно, за это стоило благодарить зеркала, которыми полнилась странная комната без стен, пола и потолка. Глазами плясуньи она видела сперва нагую пару, предававшуюся плотским утехам, и что-то в их действиях было от танца, что-то – от битвы, в которой одна сторона была изначально обречена проиграть. Постепенно они сливались воедино, превращались в существо с двумя спинами и головами, четырьмя конечностями, но наблюдать за этой тварью кукле было неинтересно. Она сосредоточивалась на движении, на танцевальных па, которые выучила назубок и в которых все-таки боялась ошибиться.

От того, верно ли она станцует, зависела ни много ни мало судьба целого мира.

Теперь, сердце мое, я расскажу тебе сказку…

Свет мой, зеркальце

Ближе не подходи.

Вот где стоишь, там и устраивайся. Тепло у костра? Удобно? Я бы угостил тебя вином. Человек ты с виду славный, а я люблю хороших людей угощать. Раньше любил… но теперь-то, ради твоего же блага, не стану. А что до мяса, так ты и сам от него откажешься. Уж поверь на слово и не спрашивай, откуда оно взялось.

Куда путь держишь? Скажи еще раз, я не расслышал. А, в Лынешть… И что везешь? Шерсть? Да, в Лынешть ткачи отменные. Что ни ковер – сказка. Всей жизни не хватит, чтобы узор как следует рассмотреть. Как ни взглянешь – всякий раз что-нибудь новое заприметишь. Они хорошо тебе заплатят, не поскупятся. К нам в Рафалу раньше тоже купцы шерсть привозили – лучшую, самую мягкую, – а на весенней ярмарке, бывало, продавали заморский шелк. Славно было. Не то что теперь. Да о чем тут говорить. Грейся, путник, и радуйся, что нынче ночью я в дозоре, а не пузодав какой-нибудь, вроде Раду или Дана. Эти байбаки пропустили бы тебя в город, и не видать бы тебе ни Лынешть, ни своих овец, ни мира бренного, со всеми его благами и радостями.

Это что такое?

Ох.

Ну спасибо. Только бурдюк я тебе, сам понимаешь, не верну. Ради твоего же блага.

А-ах… хорошо-то как… не вино, а колдовской эликсир… не то что наша кислятина… Согревает, ух, согревает получше костра. Аж кровь в ушах загудела, и силы повсюду прибавилось. Ты, часом, не змей? Точно не змей? Ха-ха, а морда-то смуглая, и прищур коварный, и шапчонку на глаза надвинул, видать, чтобы третий глаз спрятать. Ну ладно, ладно, не обижайся, шучу я. И болтаю много. Сам уж забыл, когда в последний раз на душе так легко было. Кажется, вскоре после того, как к нам заявился Дубина. Да, точно.

Прошлым летом.

Я не видел, откуда он пришел. Потом говорили, с севера – то есть по заброшенной дороге, что ведет через горы в Минчунское княжество. По ней лет пять никто не ходил, с тех самых пор, как случилась известная история…

Э-э-э? Как это не знаешь?

Серьезно?

Да ты одичал со своими овцами, дружище.

Ну ладно, расскажу тебе и про Минчуну, и про княжну минчунскую, только попозже, так будет даже интереснее. А пока что слушай про Дубину. Я не увидел, откуда он пришел, но услышал тем же вечером, что в Рафале появился странный чужак, – а об этом, наверное, не услышал только глухой звонарь, да и тот должен был с верхотуры заприметить на городских улицах детину в наряде из шкур, небывалого роста, с такими размашистыми плечами, что на них поместился бы самый крупный баран из твоего стада. Да что там баран! Я сразу понял, что Дубина поднимет и битюга. И он поднял. На спор. Многим пришлось раскошелиться, а я разжился кругленькой суммой… Правда, на радостях почти все спустил на гулянку в корчме. Славный был вечерок. Если бы мне кто тогда сказал, что нас ждет, не пройдет и года, – я бы решил, бедолаге иеле голову морочат, дурные сны насылают.

Плечи, значит, у Дубины были широченные, а росту он был такого, что даже в церковную дверь не мог войти, не склонив головы, – то есть сильно выше меня, хоть я и сам отнюдь не коротыш. Настоящий человек-гора. Встретишь этакую громадину ночью на лесной тропинке и помрешь от одного вида, пусть тебя никто даже пальцем не тронет.

А вот умишко у него был куцый. Потому и прозвали Дубиной. Он и не разговаривал толком – за все время, что прожил с ним бок о бок, я и десяти слов не услышал. «Да», «нет», «на», «мое», «отдай»… и еще «зачем». Это в самом конце. Зачем. Так-то все больше «у-у-у», «э-э-э» и «гр-р-р», вроде как ворчливый старый пес, когда думает, что у него хотят кость отнять. Но Дубина не кусался, если ты понимаешь, о чем я. Добрый он был, наш Дубина. Что бы там ни говорили.

Он, как пришел, заявился первым делом в корчму – его, как мы потом сообразили, запах еды привлек. Там как раз кабана жарили, и у всех, кто мимо шел, слюнки текли, а у Дубины еще и нюх был почти звериный, он мясо почуял прямо у ворот Рафалы. Ну, пришел, сел за стол, махнул рукой – девица его обслужила. А как дошло до денег, тут все и увидели, что чужак по-нашенски двух слов связать не может. Мало того, как полез корчмарь к нему разбираться, так и вылетел в окошко, даром что Дубина его совсем легонько стукнул. Накинулись всей гурьбой, выволокли наружу – и к городскому голове. Тот долго не думал, велел кинуть в яму. Кинули. Вроде как успокоились и пошли по домам лечить вывихи и ссадины.

Только вот утром Дубина сидел на рыночной площади, прямо под чумным столбом; вид у него был как у больной вороны, а рядом валялась решетчатая дверь темницы. В тот момент до нас и начало доходить, что в этой здоровенной башке смекалки не больше, чем у трехлетнего мальца или у того же битюга. Накануне в таверне он сперва просто подражал тем, кого увидел за соседними столами, а после вел себя, как подсказывало чутье. Он не собирался никого убивать или калечить, вообще не замыслил ничего недоброго, потому что, если бы замыслил – ты уж поверь, – смог бы нам здорово навредить и даже не запыхаться. Он попал в Рафалу случайно, действовал по наитию, а когда совсем перестал соображать, просто скукожился у первого попавшегося столба и зажмурился до боли. Совсем как ребенок.

Мы поняли: с ним надо что-то делать.

Не бросать же на произвол судьбы.

Городской голова покумекал, а потом послал за моим хозяином-кузнецом, мастером Барбу. Он действовал по-умному: куда еще девать сильного и туповатого верзилу, как не в кузницу? Чтобы и под присмотром, и с пользой для всех. Да еще и без жалованья, просто за еду и крышу над головой. Посидели они с Барбу, потолковали и всё решили, а потом пошли к Дубине и как-то – я уж не знаю, не слышал – объяснили, что он может жить при кузнице, пока не надоест, только чтоб не барагозил. Что он понял, поди знай, но подчинился и пошел следом за мастером Барбу.

Мастер долго поручал ему самую простую работу – тяжести таскать, воду носить – и посылал кому-нибудь помогать, если в том нужда была. Когда городская стена обвалилась, Дубина ее, считай, в одиночку починил: камни с каменоломни таскал, будто ему вообще неведомы усталость и боль в натруженных мышцах. Некоторое время все шло себе потихоньку, без всяких там неразумений, а потом Барбу отчего-то решил научить Дубину кузнечному делу, и это его решение нас всех в конце концов и погубило.

Почему, спрашиваешь? А ты послушай, что было дальше…

Дубина, как мы довольно быстро поняли, оказался прирожденным кузнецом. И дело вовсе не в его жуткой силище, хотя, конечно, благодаря ей он мог орудовать молотом с такой легкостью, словно тот весил не больше перышка. Наше ремесло – оно не про силу, а про дар, и этот дар у Дубины был. Он толком не умел говорить, с трудом считал по пальцам до десяти лишь в лучшие дни, а про грамоту и вовсе молчу, но, если дело касалось металла, в нем будто какой-то другой человек просыпался – очень смышленый и прозорливый малый, даром что все такой же молчун. Он начал с гвоздей и дужек, потом взялся за подковы, и про лошадей, которых ими подковали, стали говорить, что они-де скачут быстрее ветра; дальше Дубина стал учиться делать клинки.

Иными словами, менее чем за полгода он догнал меня и двух других подмастерьев.

Мне, признаться, было все равно. Я вообще по натуре добрый малый. Мне нравилось смотреть, как трудится Дубина, – пусть мастер и не разрешал нам прохлаждаться, если уж мы работали в кузне, а не делали что-то по хозяйству, – и я им восхищался, как восхищаются медведем, если тот на дальнем берегу глубокой реки. Но старшие подмастерья, ох, они-то и затаили злобу, причем злоба эта росла с каждым днем… Флорин на мастера Барбу трудился десять лет, стал его правой рукой и рассчитывал заполучить кузню. Яков в подмастерьях ходил лет пять-шесть, и желания у него были попроще: стать вторым, а не первым – занять место Флорина, когда тот главным сделается. А я… ну что я-то? Мне лишь бы платили, как обещали, а первый я или десятый – это меня никогда не заботило.

И вот Флорин с Яковом принялись о чем-то шушукаться, опасаясь, как бы мастер Барбу не подслушал. Меня они тоже сторонились – видать, не были уверены, что я их поддержу. Я понимал, что происходит какая-то ерунда, но не скумекал, чем все это может закончиться. Впрочем, тут бы лишь провидец догадался и всех предостерег, а я провидцем отродясь не был.

Настал день, когда в кузне закончился уголь. Следить за запасами должен был Яков, а он взял и не уследил – вроде как случайно; однако я тебе сразу скажу, что не было в этом ничего случайного. Ну, мастер ему отвесил плюху, Флорин добавил от щедрот; дальше вроде как, понятное дело, ему следовало отправиться к углежогам в Сизую долину, и туда он засобирался, а потом как вскрикнет! Мы все выскочили из кузни во двор. Оказалось, Яков наступил в кротовью нору – вот же незадача, откуда она взялась? – и, хоть ногу не сломал, охромел так сильно, что все сразу поняли: никуда он не пойдет, а если пойдет, то далеко не уйдет, а если уйдет, то много не принесет.

«Пусть Дубина сходит, – сказал Флорин. – Он столько притащит, что нам надолго хватит. Я ему расскажу, как добраться к углежогам».

Мастер Барбу пожал плечами и разрешил.

Ну откуда он мог знать, что задумал старший подмастерье?..

Флорин проводил Дубину до перекрестка, а через некоторое время вернулся, и по его довольной роже я наконец-то смекнул, что творится зло. Взял за воротник, утащил подальше, чтобы мастер не услышал, ну и спросил, что стряслось… А я, ты уж поверь, умею спрашивать так, чтобы наверняка ответили. Старший подмастерье поначалу просто заржал как конь и заявил: дескать, ничего особенного, Дубине объяснил, чего надо, и к углежогам отправил.

В Сизую долину? Не на край земли и не в Преисподнюю?

Ну что ты, говорит, в долину, куда же еще.

И мешок ему дал?

Дал.

И деньги?

А то.

Флорин смотрел на меня и скалился, а я, признаться, сам почувствовал себя дубиной.

И вдруг понял.

Каким путем, говорю, ты его туда отправил? Уж не западной ли тропой, через Чокнутый ручей? Тот, что протекает вблизи от Минчунского тракта?..

Старший подмастерье развел руками: дескать, ну и что с того?

«Раз он по той дороге прошел. Пройдет и снова».

Видишь ли, путник, на Минчунском тракте несколько лет назад стали пропадать люди. Дорога эта не так чтобы оживленная, и мы не сразу поняли, что там творятся странные вещи, но уж когда поняли… Пропадали они и днем и ночью; исчезали без следа, словно чья-то незримая рука просто хватала их и уносила прочь, чтобы спрятать, как инструменты после рабочего дня, в сундук. Лошади возвращались без седоков, повозки находились где-нибудь на поляне вблизи от дороги, рядом с догоревшим костром и нетронутыми пожитками. Если купец какой-то вез ценный груз, то груз этот оставался на месте, а сам купец исчезал – и с ним в придачу его жена, дочь, охранник, возница, да кто угодно. И ни единой капли крови, ни тебе следов сражения или драки, ни духу лесных разбойников. Мы ломали головы над происходящим, пока однажды в таком вот брошенном лагере не обнаружили во влажной после дождя земле отпечаток перепончатой лапы, как у гусыни… только вот была та гусыня ростом с меня или даже с Дубину.

Голова наш городской даром что малый, ну, головастый. Сразу понял, что к чему.

Это, говорит, скорпия.

И строго-настрого запретил людям ездить той дорогой. Хотел в Минчуну гонца послать, но передумал – дескать, пусть сами соображают и сами о себе заботятся. Так постепенно тракт и опустел.

Скорпия, если ты не знал, тварюга подлая. Одни говорят, скорпиями не рождаются, а становятся из-за проклятия какого-нибудь змея или черного колдуна; другие так рассуждают, что скорпия просто выглядит как человек до некоего возраста, известного лишь высшим и темным силам, а после сбрасывает человечью кожу, как змея шкуру, и уходит бесчинствовать в леса. Я не знаю, кто прав, но скажу тебе так: если хоть краем уха услышишь, что в некоем краю завелась скорпия, уноси ноги оттуда что духу хватит. Потому, если с каким-нибудь другим чудищем еще и можно справиться простому человеку, то с нею – ни за что на свете. Таких, как она, одолеть может только змей, по чьему велению плачет огонь и пляшут камни, или фэт-фрумос верхом на говорящем шестикрылом коне. На нее взглянешь – и тут же помрешь…

Я думал, мы больше никогда не увидим Дубину, и три дня мы действительно его не видели. А потом он вернулся. Без мешка и без угля, отощавший, с блаженной улыбкой на физиономии, весь перемазанный в чем-то красном – какой-то листочек прилип к его груди точно вровень с сердцем, а в остальном он был в чем мать родила. Мы от любопытства чуть наизнанку не выворачивались и пытались то так, то эдак вытянуть из него историю о том, что случилось в лесу, но, сам понимаешь, безуспешно. Дубина лишь вздыхал с видом совершенно дурным, блаженным и глядел мимо нас, как будто взглядом искал кого-то. В конце концов мы махнули рукой – я и Барбу с облегчением, Флорин и Яков с досадой – и решили, что все пойдет по-прежнему. Поначалу так и складывалось.

А потом Дубина начал исчезать каждый день на час-другой.

И одновременно стали пропадать люди, но теперь уже не на Минчунском тракте, а в совершенно других местах вблизи от города, которые до той поры считались безопасными. Ушла девчонка пасти гусей – гусей нашли, девчонку нет. Ехал в Рафалу купец из Долны по делам – не доехал. Отправился лавочник с женой в паломничество по святым монастырям – лошади привезли в трактир по ту сторону леса пустую повозку. Иной раз на неделе таких исчезновений было два-три, а если казалось, что меньше, то просто мы не знали всей правды… Понемногу слухи разошлись по окрестным городкам и поселкам, к нам стали приезжать реже, пока не опустели все дороги до единой, не только Минчунский тракт. Выходило так, что Рафала – язва, от которой губительный гной расползается во все стороны, и лучше не соваться туда, где можно расстаться с жизнью.

Городской голова собирал совет за советом; мы отважились выйти с дозором – но все без толку. Если дозорные караулили к северу от города, кто-нибудь исчезал с южной стороны, а если они шли на юг – то на севере. Иногда мы находили отпечатки лап скорпии или замечали сломанные ветки там, где она прошла, но не более того. Она была умна и хорошо спрятала свое логово; по крайней мере, мы так думали.

Но как-то раз вышло, что наши бестолковые шатания и поиски в окрестностях Рафалы все-таки принесли пользу: мы поймали чужака. К тому времени уже месяц или два в город никто не приезжал, и мы искали тварь, а не человека, поэтому поначалу растерялись: кто он такой? Откуда взялся? Странный очень: худой и бледный, весь какой-то выцветший, словно тряпка, провисевшая на заборе целое лето. Волосы белые, кожа бесцветная, глаза – цвета испорченного молока, с черными точками зрачков. Слепой, как мы потом узнали, но он лишь изредка нуждался в посторонней помощи – к примеру, не мог ничего прочитать. Назвался чужак Алистаром.

Притащили этого Алистара к городскому голове. Голова сперва с ним заперся, а потом позвал людей – я был среди них, как и мастер Барбу, – и велел чужаку рассказать нам то, что тот рассказал ему.

Чужак заговорил – и я по голосу сразу понял, что он их тех, кто зарабатывает на жизнь болтовней. Вот что он поведал.

Двадцать лет назад князь Минчунский и его жена, отчаявшись зачать ребенка тем способом, который привычен большинству живых существ, обратились к темному колдуну. Колдун согласился им помочь и был настолько уверен в результате, что даже поинтересовался, нет ли каких-нибудь особых запросов – ну, на цвет волос, к примеру, или глаз, нрав там, ум или удачу будущего дитяти, что-то еще? Дескать, он недорого возьмет. Князь с княгиней переглянулись и выпалили: «Пусть она будет самой красивой в целом мире».

«Да будет так, – провозгласил колдун. – Вам и платить не придется».

Они, конечно, подвоха не почувствовали, а стоило бы.

Пока княгиня была на сносях, ничего плохого не случилось, даже наоборот – неприятности, известные многим будущим матерям, обошли ее стороной, и лишь растущий живот напоминал о том, что внутри нее зреет новая жизнь. Назначенный природой срок близился к концу, начались схватки, давно приглашенные во дворец повитухи взялись за дело, и… случилось кое-что непредвиденное.

Князь, изгнанный за дверь, услышал, как крики его жены сперва сменились криками повитух, потом раздался детский плач, а прочие звуки стихли. И судя по тому, какой был этот плач, детей было двое! Растерявшись, князь собрался было ворваться в комнату роженицы, но старый, умудренный опытом советник ему помешал, упросил не торопиться. Советник был такой дряхлый, что почти ничего не видел и по замку передвигался, положив руку на плечо юного помощника. Вот так с помощником он и ступил за порог, где юнец мгновенно обратился в каменную статую.

А дети тем временем продолжали плакать.

Советник на ощупь закрыл за собой дверь и запер ее на засов, после чего отыскал путь к кровати княгини. Была она холодна и тверда, словно мрамор, и так же неподвижна. Старик нащупал двух детей на ее окаменевшей груди и понял, что один из них – человек, по крайней мере по форме, чего нельзя было сказать о другом.

И все же плакали они одинаково.

Что было дальше, трудно себе вообразить, но князь с советником придумали, как взрастить существо, убившее при рождении мать, трех повитух и юного слугу, не обратив в камень всех обитателей дворца. Стоило это немалых денег и моря слез, выплаканных служанками, которых князь навсегда лишил возможности видеть дневной свет. Одновременно он искал того самого колдуна, который обещал, что «платить не придется», но поиски не дали результата. Зато откуда-то явилась красивая стройная зына с темными косами и глазами точно звезды: пришла сама, вошла прямиком в тронный зал и сказала князю, оцепеневшему от такой наглости, что обе его дочери прокляты. Та, что родилась красивой, обречена на безумие; а та, что родилась нечеловечески уродливой, видом своим будет обращать в камень любого, кто на нее взглянет. С красавицы, по словам зыны, можно было снять проклятие единственным способом: кто-то должен искренне захотеть взять ее в жены и, проведя вместе с ней и ее сестрой в одной комнате единственную ночь, дожить до утра.

С уродиной дело обстояло сложнее.

Претендент, доживший до утра, нашелся не с первого раза. Тот, которому в конце концов повезло, всю ночь напролет читал какую-то священную книгу – принес ее с собой в опочивальню принцесс; тем как раз исполнилось шестнадцать. Читал, читал, читал, и отблески зари осветили его поседевшие волосы, его состарившееся на двадцать лет лицо. Говорят, он и поныне читает, даже когда книги в руках нет, но князя это не тревожит, потому что его дочь-красавица с каждым днем становится все умнее, и в семейной упряжке, право слово, вполне хватает одного по-настоящему умного супруга. Второму достаточно быть послушным; а разве станет перечить жене тот муж, который вот уже пятый год только и делает, что читает незримую книгу?..

Что же случилось с сестрой-уродиной?

Ее после той ночи и след простыл.

Ты же понимаешь, путник, какова была участь чудища?

Князь, должно быть, решил не пытаться снять с нее проклятие и выгнал из дворца. А может, она сама сбежала, когда поняла, что судьба ее сестры изменилась: ведь если между ними были поделены красота и ум и при этом красота досталась одной сестре вся без остатка, то другая должна была быть очень сообразительной. Ну да, а как иначе ей удавалось столько лет избегать встречи с по-настоящему опасными противниками… если они вообще существовали, разумеется. Ибо одолеть ее удалось не силой, а сочетанием хитрости, любви и простодушия, против которых безоружен любой ум. Но я забегаю вперед, прости.

«Вижу, ты человек бывалый и знаешь то, что другим неведомо, – сказал городской голова. – Помоги победить скорпию – будь она хоть сто раз княжна, жизни от нее нет никакой. Мы в долгу не останемся».

Алистар обещал что-нибудь придумать и попросил дать ему волю в пределах города и окрестностей, что и было сделано.

Где-то с неделю он шнырял туда-сюда, разговаривал со всеми о разном – не о скорпии – и играл в корчме на дудке. Очень хорошо играл. Он вообще показался мне славным парнем, даром что с причудами, и как-то раз я осмелился спросить, откуда он такой взялся.

«Из сундука, – ответил Алистар с видом столь серьезным, что у меня отвисла челюсть. – В сундук сложили шерстяную одежду одного колдуна, а бросить туда пучки лаванды, полыни и розмарина позабыли. Когда через некоторое время крышку подняли, на волю вырвалась целая стая бледной моли, а в трухе, которая осталась от одежды, лежал плачущий младенец. Такая вот история, да!» Тут он ухмыльнулся и заржал, а я вновь почувствовал себя тупым бревном.