Текст книги "Крылья над бездной или Ворона-Царевна (СИ)"

Автор книги: Натали Галигай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

– Укр-р-рой, – тихо сказала я, скорее для порядка.

Гот хмыкнул, покачал головой, но ничего не ответил. Он накрыл Гарри каким-то старым пледом, поправил подушку, зачем-то задержал ладонь над его лбом, словно проверяя, не горячий ли. Потом выпрямился и бесшумно вышел из комнаты.

Я осталась одна в полумраке. За окном давно была ночь, где-то в доме тихо звякнула посуда, скрипнула половица. Я сидела и удивлялась, что зрение мое даже ночью остаётся острым. На столе, заваленном книгами, в том числе и распахнутыми, я разглядела надпись на форзаце: "Собственность Принца-полукровки".

Ага, наш спаситель оказался Принцем! Под стать мне, Царевне!

Гарри спал, дышал ровно, спокойно, а я сидела на скрипучем стуле и думала о том, что только что произошло. Я, ворона, всего за пару дней в этом мире умудрилась влезть в чужую жизнь, прочитать чужое письмо, украсть чужого ребёнка – ну, ладно, не украсть, но поучаствовать в похищении, и теперь сижу в доме мрачного тёмного мага.

Что дальше? Куда я ввязалась?

Ответов не было. Была только тяжёлая усталость, навалившаяся на каждое пёрышко. Я уронила голову на грудь и прикрыла глаза. Завтра будет новый день. Завтра я узнаю, что делать дальше.

Глава 3. Шары воспоминаний

Ночью я проснулась от странных звуков, доносящихся из подвала. Своим чутким ухом я услышала звон склянок, бормотание и тихий стон. Пришлось тихо слететь по лестнице и заглянуть в щель приоткрытой двери.

Принц сидел за столом, и вокруг него вились тёмные жалящие мысли, которые я видела магическим зрением. Впервые я поняла смысл пословицы: "Вина без зубов, а грызёт", или там была совесть? В любом случае, человека передо мной терзали его мысли и чувства в буквальном смысле этого слова!

Перед ним стоял флакон с дымящейся жидкостью. Он отпил глоток и поднёс палочку к виску. Рука его дрожала. На лице застыла невыразимая мука, чувство вины, раскаяние, боль, отчаяние читались в чёрных глазах. Он бормотал себе под нос:

– Глаза… его глаза… Надо заклинание посильнее, но мальчик важен… Запомнить только, что мальчик важен…

Что он собрался делать? Я боялась пошевелиться – вдруг от неожиданного звука он совершит что-то непоправимое?

– Обливейт.

Это слово прозвучало для меня как выстрел, а из его виска вытекла тонкая струйка серебристого света, словно жидкая боль. Она стекла по щеке, упала на пол и… превратилась в маленький серый шарик.

Принц машинально бросил шарик в нижний ящик стола, и я успела заметить, что тот полон множеством маленьких серебристых шариков. "Его вынутые воспоминания, которые он не в силах вынести" – догадалась я. Они лежали там, как жуткие трофеи. Каждый шарик – кусок его прошлого, который он счёл слишком болезненным, чтобы носить с собой.

Хозяин дома сидел неподвижно минуту, две, потом открыл глаза. В них была пустота. Абсолютная, мёртвая пустота. Он посмотрел на свои руки, на стол, на флакон – и не вспомнил, зачем он здесь. Потом медленно встал и пошёл наверх, ни на что не глядя.

Я замерла в ужасе. Я только что увидела, как человек стирает сам себя.

Я не заглядывала в ящик, полный воспоминаний, специально. Но моё идеальное воронье зрение сыграло со мной злую шутку: сквозь прозрачные стенки я успела заметить, как мерцают смутные картинки.

Самый старый, cамый маленький шарик в углу ящика я увидела его первым. Внутри – мальчик лет шести. Тонкий, темноволосый, в слишком дешёвой нелепой одежде. Он стоит в углу комнаты, сжавшись в комок, и смотрит как мужской ботинок заносится для удара. От этого удара мальчик падает, но не плачет. Он уже знает, что слёзы только раззадоривают отца.

В углу комнаты стоит женщина, её плечи дрожат, но она давно научилась не вмешиваться.

Мальчик смотрит на неё, пока отец бьёт его снова. В его глазах не боль, а вопрос: почему ты меня не любишь?

В следующем шарике жалкая фигурка висит вверх ногами. Рядом – какие-то студенты, они смеются, показывают пальцами.

Вот шарик, где рыжеволосая девушка смеётся и целует другого парня – с растрёпанными чёрными волосами и очками. Наш юноша стоит за углом, и лицо его искажается болью и гневом.

Воспоминание, где безумная женщина направляет на юношу палочку и что-то злобно кричит, залито кровью, но я успеваю рассмотреть красивое и злое лицо мужчины с красными глазами у неё за спиной. Это сцена, от которой у меня самой перья встают дыбом.

Вот почти чёрный шарик, в котором сырость, холод и темнота тюремной камеры. Принц сидит в углу камеры, обхватив колени руками. Перед глазами снова и снова прокручиваются воспоминания. а сквозь решётку к нему тянут склизкие руки какая-то нежить в чёрных рваных балахонах.

Самый большой шарик залит зелёным светом. Плачущий Принц обнимает мёртвую рыжеволосую женщину на полу какого-то дома, а в детской кроватке за его спиной заливается криком маленький Гарри. Этот шарик пульсирует так сильно, что, кажется, даже стекло вибрирует. В нём застыла вся боль, вся вина и всё сожаление мира.

Я поскорее отвернулась. Было неприятно подглядывать за такими личными моментами. А ещё меня напугала моя реакция на эти воспоминания: я ясно почувствовала нездоровое их притяжение. Эта странная тяга призывала прикоснуться к каждому шарику, впитать каждую боль, будто это то, для чего я создана. Неестественное желание даже для волшебной чёрной вороны… или я что-то не знаю о себе?

Однако, ситуация усугубилась. Надеяться, на то, что утро будет мудренее уже не приходилось!

* * *

Я задремала под утро, устроившись на спинке дивана, рядом с мальчишкой. Он спал беспокойно, вздрагивал, что-то бормотал. Дурсли его так запугали, что даже в безопасности он не мог расслабиться.

Свет едва пробивался сквозь пыльные шторы, когда Гарри проснулся. Сел резко, задышал часто, озираясь по сторонам. Я видела, как расширились его глаза, как он судорожно сжал край дивана. Он не помнил, совсем не помнил, где оказался и как сюда попал.

Я каркнула тихо, чтобы не напугать ещё сильнее, но постаралась взять оптимистичный и бодрый тон:

– Гарр-ри, утр-р-ро!

Он вздрогнул, повернулся на звук. Посмотрел на меня сначала испуганно, потом узнал. Я видела, как плечи его чуть расслабились – рядом кто-то, кому он доверял.

– Каруна? – голос у него был хриплый со сна. – Ты здесь… А где мы? Как мы сюда попали?

Вопрос, на который я не могла ответить. Точнее, могла, но не словами. Я каркнула снова, расправила крылья и слетела с дивана к двери. Обернулась: иди за мной!

Гарри медлил, но встал и пошёл за мной босиком по холодному полу. Я вела его наверх – надо было проверить хозяина. Того, кто нас сюда притащил и того, кто вчера ночью…

Я отогнала воспоминание о подвале. Не сейчас.

Коридор второго этажа тонул в сумраке. Я остановилась у приоткрытой двери и просунула голову внутрь. Принц был там, сидел в кресле. Он не спал – глаза открыты, но в них ничего не было. Совсем ничего, как будто кто-то взял и стёр человека ластиком.

Гарри заглянул из-за моего крыла.

– Сэр? – позвал тихо. – Сэр, вы… вы кто?

Ни звука, ни движения. Я видела, как мальчишка съёжился – ему было не по себе. Ещё бы, я сама чувствовала, как перья на загривке встали дыбом от этой пустоты.

– Дрр-р-руг! Дрр-руг! – постаралась я успокоить Гарри.

– Может, он спит с открытыми глазами? – шепнул Гарри мне. – Миссис Фигг так делала…

Я каркнула коротко: нет, не спит. Но объяснить не могла. Да и зачем пугать ребёнка правдой? Он и так был напуган.

Гарри попятился к лестнице.

– Пойдём… есть хочется, – сказал он виновато, словно извинялся перед хозяином, что не мог помочь.

Я вылетела в коридор и полетела на кухню, словно следуя инстинкту – надо накормить птенца. Кухня встретила нас запахом плесени и запустения. Я открыла клювом шкаф – внутри нашёлся чёрствый хлеб и кусок сыра, похожий на камень. Сойдёт. Вытащила добычу на стол.

Гарри смотрел на меня с таким восхищением, словно я золото нашла.

– Ух ты! Каруна! Ты такая умная!

Если бы он знал, насколько я умная!

– Кр-р-ран! – я указала клювом на старый кран, надеясь, что там есть вода.

Он повозился с краном, пока не пошла вода, сначала ржавая, но потом посветлела – пить можно. Налил в две кружки с отколотыми ручками сомнительной чистоты, одну поставил передо мной. Хм, помыть бы их, но я не нашла в своём лексиконе подходящих слов на "крр" и махнула крылом, сойдут и такие!

Мы сидели на замызганной кухне, жевали чёрствую корку, и я думала. Что делать дальше? Принц в отключке, мальчишка голодный, я – ворона. Хорошенькая компания.

Гарри, кажется, не особо переживал, в еде он был непритязателен, в нелюбимую школу сегодня не пошёл. Для него этот дом уже был лучше, чем Тисовая улица. Он жевал, довольно щурился на солнце, которое наконец пробилось сквозь грязь на окне, и делился со мной своими детскими впечатлениями.

– Вот видишь, Каруна, со мной вечно случается что-то странное! Я уже перестал удивляться! Однажды волосы учительницы перекрасились в синий, когда я на неё разозлился, а ещё раз я вдруг оказался на крыше школы, когда убегал от Дадли с дружками!..

Дожевав хлеб, Гарри заёрзал в поисках интересного занятия.

– Каруна, а можно тут всё посмотреть? – спросил он, кивая в сторону коридора.

Я каркнула: "Смотр-р-ри!" Останавливать его я не собиралась – пусть исследует, это лучше, чем сидеть и бояться. Гарри встал и отправился бродить по дому. Я слетела со стола и устроилась у него на плече – так и удобнее, и контроль лучше.

Первая комната оказалась кладовкой. Там пахло затхлостью, на полках громоздились банки с непонятным содержимым: что-то сушёное, что-то маринованное, что-то просто гнилое. Гарри заглянул в одну банку и поморщился:

– Фу, – сказал он, – что это? Глаза?

Я каркнула: "Карр-р-р, кошмар-р-р!". Что я тебе, эксперт по консервации?

Следующая дверь вела в маленькую комнатушку, похожую на бывшую спальню, но давно заброшенную. Там стоял старый комод с выдвинутым ящиком.

Гарри подошёл, заглянул.

– О! – обрадовался он. – Смотри!

Он вытащил из ящика горсть разноцветных стёклышек. Маленькие, прозрачные, синие, зелёные, желтоватые. Кто-то когда-то разбил здесь целую коллекцию стеклянных флаконов. В ярости? В отчаянии? В каких-то таких растрёпанных чувствах, что не стал даже собирать осколки.

Я насторожилась. Стёклышки как стёклышки, но в доме мага… мало ли что.

– Осторр-рр-рожно! – сказала я не слишком строго, так как тонким зрением не увидела в стёклах ничего магического.

Гарри, уловив мою интонацию, воспринял это предупреждение как разрешение, уселся на пол и начал перебирать найденное, как сокровища.

– Смотри, Каруна, теперь мир похож на море, – он поднёс к свету синее стёклышко. – А так на лимон. А теперь всё красное! Каруна, ты как огонь! А так… – он покрутил коричневый осколок, – на что-то противное…

Но мальчик был счастлив. Сидел на полу, перебирал стекляшки, строил из них башенки. Для него это был праздник – в доме Дурслей ему ничего такого не давали. Там игрушки Дадли нельзя было трогать, а тут целый ящик сокровищ.

Я сидела рядом, следила за игрой Гарри, и тут меня осенило! Мне же некогда скучать, можно попытаться развить свой речевой аппарат!

Я откашлялась. Получилось "кхр-р-р". Начнём!

– Кар-р-р-тошка, – сказала я для разминки.

– Кр-р-ровать, – продолжила я тренировку, – люстр-р-ра, сахарр-р! Кр-р-рыша!

– Каруна, ты, что, тренируешься? – правильно понял меня Гарри и начал подсказывать новые слова, – Пр-р-ривет, хор-р-ро-шо.

В итоге я выдала знаменитое: "Кар-р-рл у Клар-р-ры укр-р-рал кор-р-ралы." И к концу фразы от усердия чуть не свалилась с подоконника, на котором сидела.

– Ч-ч-чёр-р-рт! – выругалась я.

Вот это получилось отлично. Видимо, ругательства даются воронам легче всего.

* * *

К обеду мы снова поднялись проведать хозяина.

– Кар-р-р-тина!

То же кресло, тот же взгляд в никуда. Гарри поставил рядом с замершим человеком кружку с водой, я даже не заметила, когда он успел налить. Мальчишка осторожно тронул Принца за рукав – ноль реакции.

– Вот, – сказал Гарри. – Попьёте, когда захотите. А мы… мы тут, внизу. Если что – зовите.

Человек молчал. Но я, кажется, заметила, как дрогнули его веки. Или показалось?

Вечером Гарри нашёл в шкафу какую-то старую мантию, укутался и забрался на диван. Я устроилась в ногах – тепло. Он пах вкусным детским потом.

– Каруна, – шепнул он в темноту. – А как мы отсюда выберемся? Или мы теперь тут жить будем?

Я тихо каркнула. Что я могла ему ответить? Если завтра Принц не очнётся, надо будет что-то предпринимать…

Но Гарри почему-то успокоился после моего "кар" и заснул. Дышал ровно, сжимал во сне край мантии. А я не спала. Смотрела в окно на луну и думала о том, что видела вчера в подвале. О серебряных шариках, о пустом человеке наверху. И о том, зачем я здесь, в этом мире оказалась.

* * *

На следующее утро пустой пыльный камин в комнате вдруг вспыхнул зелёным пламенем. Я соскользнула за спинку дивана, а Гарри подскочил в испуге, но в комнату из зелёного пламени уже выходил высокий старик с длинной белой бородой и в странных цветных одеждах. Он смотрел на Гарри с приторной улыбкой.

– Ах, Гарри, мой мальчик! Я так рад, что с тобой всё в порядке.

Моя интуиция просто завопила: этот сладкий голос был опаснее любого врага. К тому же аура старика резко контрастировала с его яркой фиолетовой мантией – она была угрожающе серого, даже металлического цвета, а вокруг его палочки, спрятанной в рукаве, и вовсе крутились черные вихри.

Тогда я быстро приняла странное решение. Начертила клювом на пыльном полу за диваном Руну, возникшую в памяти: Ноль. Я почему-то знала, что этот символ сделает меня невидимой на какое-то время. Я встала лапками в срединный ромб Руны, и по мне прошла холодная волна мурашек. Пространство вокруг меня замерцало и слегка сдвинулось. Я теперь наблюдала за происходящим из этого смещённого фокуса бытия. "Сдвинула точку сборки" – мелькнула в голове странная мысль.

А неискренний старик тем временем, оглядев взглядом гостиную, направился к лестнице в комнату Принца.

Съёжившийся Гарри остался сидеть на месте, а я двинулась за стариком. Тот уверенно зашёл в комнату хозяина, и при виде замершей в кресле фигуры в глазах его мелькнуло что-то похожее на тревогу, тут же сменившуюся на маску доброжелательности.

– Северус, мне нужно поговорить с тобой.

Ага, значит, нашего Принца зовут Северус. Я стараясь не дышать, проскользнула под старинный и массивный деревянный шкаф.

– Северус, я вижу, тебе снова пришлось прибегнуть к… своим методам. Это прискорбно. Но сейчас не до этого, ситуация с Гарри вышла из-под контроля.

Молчание. Но я заметила, что на имя Гарри в ауре Северуса словно зажглась лампочка внимания.

– Министерство обеспокоено. Твоё… вмешательство в жизнь магглов не осталось незамеченным. К счастью, мне удалось уладить дело. Соседям миссис Фигг и родственникам Гарри подкорректировали память. Но мальчик должен вернуться к Дурслям. Защита, которую оставила его мать, действует только там, пока ему не исполнится семнадцать.

Старик горько вздохнул, а я догадалась, что это и есть директор Дамблдор, которому было адресовано письмо миссис Фигг. Тут тишину нарушил еле слышный хриплый голос Северуса:

– Хорошо.

– Это ради его безопасности, – произнёс Дамблдор ещё более приторным тоном и вышел в коридор, где уже стоял бледный испуганный Гарри.

– Гарри, мой мальчик. Ты возвращаешься к тёте и дяде. Не волнуйся, они не будут ругать тебя за отсутствие – я с ними поговорил.

– Но… – Гарри ничего не понял и не успел договорить.

Старик взмахнул над ним своей корявой палкой, и они вышли из дома. Дверь захлопнулась.

Глава 4. Сила мрака

Тот, кто Ворона видал,

Знает силу мрака,

Ворон к Одину летал,

В вечный он глядел кристалл,

Принял тайну знака.

Бальмонт

Дверь захлопнулась за Дамблдором и Гарри, и дом погрузился в мёртвую тишину.

Я всё ещё сидела на шкафу, невидимая благодаря руне, которую начертила в панике, и смотрела на кресло. Северус даже не провожал их взглядом. Он вообще никак не реагировал – ни на звук закрывшейся двери, ни на уход мальчика, которого он спас ценой собственного душевного равновесия. Просто сидел, уставившись в пустоту, и казалось, что внутри него не осталось ровным счётом ничего.

Ну и директор! И Гарри забрал, и Северусу не помог. А я тоже ничего не придумала.

– Эх, пр-ро-воррронила вор-р-рона вор-р-ронёнка!

Я слетела вниз и приблизилась к сидящему (а как ещё его назвать? На человека, профессора, Принца и Северуса он сейчас не тянул). Осторожно устроилась на подлокотнике кресла, стараясь не касаться его тела, и заглянула в глаза. Чёрные, открытые, но абсолютно пустые – как окна в доме, который давно бросили. Ни боли, ни гнева, ни даже той привычной мрачной усталости, которую я замечала раньше. Только пустота.

"Ворона и Пустота" – всплыло в памяти название книги, хотя, нет, там кто-то другой был в этой фразе, не ворона… Тем не менее, перед внутренним взором бегущей строкой уже мигал текст: "Любая форма – это пустота. Но это значит, что пустота – это любая форма".

Как-то сложно, но посыл ясен: пустоту Северуса со временем можно заполнить смыслами.

– Пр-р-ринц, – позвала я тихо, хотя с тем же успехом могла каркать на всю громкость, – Север-р-рус!

Никакого ответа. Даже веко не дрогнуло.

Я ткнулась клювом в его руку, лежащую на подлокотнике, сперва легонько, потом сильнее. Он не моргнул. Я попробовала клюнуть чувствительную кожу между пальцами – бесполезно. Живое тело сидело передо мной, но человека внутри словно не было.

– Чёрррт, – выдохнула я шёпотом. Это слово у меня получалось лучше всего, хоть и с лёгким каркающим оттенком.

– По Фрейду, моё желание помочь Северусу можно было бы объяснить материнским инстинктом, – опять полезли из меня умные словечки, – по Юнгу архетипом Спасателя, а по мне – так обычной человеческой жалостью, которая почему-то сохранилась даже в вороньем теле.

Я сидела на подлокотнике и лихорадочно соображала. Если он продолжит сидеть так, он умрёт, не от ран или проклятия – просто перестанет существовать, потому что забыл, как дышать, как моргать, как хотеть жить. А я всего лишь ворона. Не человек, не волшебник, не целитель. Что я могу сделать?

И вдруг меня осенило. Руна. Ещё одна, что всплыла у меня в памяти, когда я пряталась от Дамблдора. Древний символ, который я откуда-то знала, но не могла назвать. Что-то связанное с восстановлением, с выравниванием, с возвращением того, что ушло слишком далеко.

Я не знала, сработает ли руна на человеке, но выбора у меня не было.

Я перелетела на стол перед креслом. Деревянная поверхность была покрыта тонким слоем пыли – идеально для черчения. Я напрягла память, пытаясь вызвать чёткий образ. Руна оказалась сложной: переплетённые линии, изящные завитки, срединный ромб в центре. Клюв не самый удобный инструмент для такой тонкой работы, пришлось чертить медленно, то и дело останавливаясь, чтобы поправить кривую линию. Получалось коряво, но, кажется, похоже. Когда последний штрих лёг на место, я почувствовала слабое покалывание в кончиках перьев – руна откликнулась.

Теперь нужна была кровь, чтобы вдохнуть в рисунок силу.

Я посмотрела на Северуса. Он сидел всё так же неподвижно. Я вздохнула (насколько ворона способна вздыхать), подошла к его руке и изо всех сил клюнула в указательный палец. Тёмно-красная капля выступила сразу, густая и тёплая. Я быстро, стараясь не размазать рисунок, перенесла её клювом в центр руны.

Кровь впиталась в дерево почти мгновенно, словно дерево было живым и жадно пило. Руна вспыхнула слабым золотистым светом, и я почувствовала, как по комнате прошла волна тёплого воздуха. По спине у меня пробежали мурашки – перья встали дыбом, а в груди что-то странно ёкнуло.

Сначала ничего не происходило. Потом его веки дрогнули – раз, другой. Медленно, словно с огромным трудом, глаза сфокусировались на мне. Пустота в них не исчезла полностью, но сквозь неё проступило что-то похожее на слабое удивление. Он видел меня! Осознавал.

– Ты… – выдохнул он хрипло. Голос звучал сухо, скрипуче, как несмазанная дверь. – Кто…

И тут меня ударило. Острая боль пронзила грудь, прямо в том месте, где у людей сердце, а у ворон – просто центр тела. Я закричала, но из клюва вырвалось только хриплое, каркающее "Кар-р-р-р-а-а-а!". Перед глазами всё поплыло, и я почувствовала, как что-то тянется от меня к нему – тонкая серебристая нить, похожая на ту, что я видела, когда он вынимал свои воспоминания. Она протянулась через разделявшее нас пространство и мягко, но неотвратимо привязалась к его груди, прямо в области сердца.

А потом боль отпустила так же внезапно, как и началась. Осталось только странное тепло и ощущение, что я теперь… не одна. Я чувствовала его дыхание, его пульс, его медленно возвращающееся сознание. Словно между нами натянулась невидимая струна, и каждое его движение отзывалось где-то глубоко во мне.

– Что ты наделала? – прошептал волшебник, глядя на меня с ужасом. В его глазах впервые за всё время появилось живое выражение: смесь страха и неверия. – Ты… ты привязала себя ко мне… стала моим фамильяром.

Я растерянно каркнула. Я? Фамильяр? Я даже не планировала ничего подобного! Я просто хотела вытащить его из бездны, в которую он провалился!

– Глупая птица, – выдохнул он, но в голосе не было злости. Только бесконечная усталость и какое-то новое, едва заметное тепло, пробивающееся сквозь многолетний лёд. – Ты хоть понимаешь, что это значит?

Я отрицательно покачала головой. В буквальном смысле покачала вороньей головой из стороны в сторону.

Северус закрыл глаза на минуту, глубоко вздохнул, потом снова открыл их. Пустота в них сменилась привычной мрачной усталостью, но теперь в ней мелькало и любопытство – холодное, настороженное, но несомненное.

– Фамильяр – это не просто питомец, – произнёс он медленно, словно вспоминая давно забытые слова, – это магическая связь. Мы теперь связаны на уровне души. Если ты умрёшь, я почувствую это как потерю части себя. Если я умру… тебе тоже не поздоровится.

Я каркнула: "Кр-рай! Гр-р-роб! Кр-р-ранты!", что должно было означать: "понятно, что не поздоровится"! Звук получился почти ироничным.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

– Ты понимаешь меня? – спросил вдруг.

Я кивнула. Принц-Северус моргнул, потом медленно поднял руку и потрогал палец, в который я клюнула. Кровь уже запеклась тёмной корочкой.

– Ты… ты не просто ворона, – сказал он тихо. – Кто ты?

Я развела крыльями: мол, сложный вопрос. Если бы я сама знала ответ…

Он сидел молча минуту, другую. Потом, в первый раз за двое суток, встал с кресла. Пошатнулся, схватился за спинку, чтобы не упасть – мышцы, наверное, затекли от долгой неподвижности.

– Ты понимаешь человеческую речь. Ты начертила неизвестную мне руну. И ты каким-то образом привязала себя ко мне, – он говорил отрывисто, будто собирал факты, раскладывал их по полкам в своём аналитическом уме. – Либо ты самая необыкновенная ворона в мире, либо…

Он замолчал, и в тишине повисло невысказанное.

– Либо ты не ворона, – закончил он тихо.

Я неосознанно втянула голову в плечи и вся съежилась.

– Чёрт, – сказал Снейп совершенно будничным тоном. И это было так неожиданно (он, такой мрачный, с его трагическим пафосом, и вдруг просто "чёрт", как обычный раздосадованный человек), что я чуть не рассмеялась.

– Чёр-рт! – вырвалось у меня в ответ. Получилось очень похоже скопировать его интонацию.

Он посмотрел на меня с подозрением.

– Ты смеёшься?

Я снова кивнула, и вдруг меня осенило. Нужно показать ему, что я не просто понимаю, но и могу соображать. Я перелетела на стол, где лежала стопка старых книг, и клювом подвинула ближайшую к нему.

– Ты хочешь, чтобы я нашёл что-то в книгах? – удивился маг, но медленно поднялся. Всё ещё двигаясь как сломанная кукла, подошёл к столу и опустился на стул. Я перелетела ему на плечо (теперь это казалось естественным, словно так и должно быть), и мы начали искать. Некоторое время он перебирал фолианты, а я вглядывалась в названия своим острым вороньим зрением.

– "О фамильярах и их связи с волшебниками", – читал он вслух монотонным голосом. – "Природа магической привязки между человеком и животным", "Древние союзы: от тотемов до фамильяров".

Я утвердительно каркнула и ткнула клювом в книгу. Он начал механически читать, озвучивая только ключевые слова: "Фамильяры или магические помощники… служащие ведьмам, колдунам и другим практикующим магию… чаще всего это кошки, совы, собаки или жабы."

После долгого молчания, когда я уже хотела клюнуть его для быстроты реакции, он перевернул страницу.

– "Наиболее примечательны случаи, когда фамильярами становились врановые. ВорОны и вОроны издавна считались проводниками между мирами, и их связь с хозяином часто выходила за рамки обычной магии".

Он перелистнул ещё страницу, пробегая глазами по строчкам, и снова замер, но теперь его пальцы, лежавшие на странице, сжались так сильно, что костяшки побелели. Впервые за всё это время в его глазах появилось что-то, отдалённо напоминающее интерес.

– "Это связывают с древними культами. В частности, с почитанием Морриган – Великой Госпожи Ворон, богини Войны, Смерти и Судьбы в кельтской мифологии".

Я вздрогнула, так как названное имя отозвалось во мне эхом.

– "Морриган изображалась высокой женщиной в доспехах, с чёрными волосами и копьём. Её боевой клич был громким, как клич десяти тысяч воинов. Она могла появиться в облике прекрасной девушки или безобразной старухи. И часто обращалась в ворону".

Он взглянул на меня нечитаемым взглядом.

– Морриган… – произнёс он, и голос его дрогнул, обретя интонацию. – Великая Королева… Королева Призраков… Богиня Смерти…

Я вздрогнула всем телом. Перья на загривке встали дыбом, а крылья непроизвольно дёрнулись. Из горла вырвался странный, глубокий звук, которого я у себя раньше не слышала: "Морр-р-ри-гар-р-р!" Звук получился не просто каркающим, он резонировал где-то глубоко внутри, отзываясь в самой моей сути.

– Ты что-то почувствовала? – спросил Северус напряжённо. – Что именно?

Я не могла ответить словами, потому что этот момент меня накрыло видение. На миг я перестала быть вороной, сидящей на плече усталого человека в пыльной комнате.

Я увидела древнее поле битвы, усеянное телами с мечами и щитами. Надо мной кружили вороны, выстраиваясь в странный строй, будто по чьей-то незримой команде. И я чувствовала власть, но не над жизнью, нет, а над её завершением. Ледяную власть провожать умирающих, забирать то, что должно быть забрано, и возвращать миру равновесие.

Я резко выдохнула, прогоняя видение, и издала короткий, хриплый звук.

Северус смотрел на меня в упор. Его лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала через связь, что внутри него происходила какая-то работа. Он снова уставился в книгу, но теперь читал жадно, лихорадочно и молча, будто искал в этих строках ответ на вопрос, который боялся задать вслух.

– Богиня смерти… – наконец повторил он медленно. – Предрекает гибель. И если ты… если твоя связь со мной – это не просто магия фамильяра, а отголосок Её силы, то…

Он замолчал, но мысль повисла в воздухе. Его пальцы машинально скользнули к запястью, где под мантией скрывалось переплетение тёмных жгутов, которые я видела магическим зрением, а теперь и чувствовала тупой болью через связь фамильяра. Я вдруг отчётливо поняла, о чём он думает: о смерти, которая всегда рядом, о своей собственной смерти, которую он так долго ждал и которая теперь, возможно, обрела новый смысл.

"Так, дело приняло иной оборот! Какие-то не такие смыслы его наполняют!" – подумала я растерянно.

Северус закрыл книгу и погрузился в глубокие раздумья.

Ну, что ж, мне тоже есть о чём поразмышлять… Я удобно уселась на спинке кресла и стала складывать своё мнение о нём, нанизывая на ниточку смыслов известные мне уже факты из его жизни как бусинки (или те самые стеклянные шарики), собирая мрачное ожерелье его судьбы.

Для отца он был боксёрской грушей, о которую сбивают кулаки после тяжёлого дня. Для матери – тенью, которую она давно перестала замечать. Для сверстников и однокурсников – нелепым чудиком в слишком большой и старой одежде, идеальной мишенью, на ком можно оттачивать остроумие и жестокость. Даже для той странно-живой магической тюрьмы он был телом, которое можно пытать, и душой, которую можно высасывать.

Бусинок становилось всё больше, и в каждой он был инструментом, мишенью, угрозой, слугой, рабом, пешкой, предателем, чудовищем.

Не удивительно, что он так отреагировал на имя Морриган, по сути он женат на Смерти: носит её знак на левой руке, варит зелья, которые могут подарить вечный сон или страшные муки, и каждую ночь стоит на башне, глядя в бездну и думая: "Позвать или подождать?"

Да, это точная аллегория, он женат на Смерти. Обручён с ней с того самого дня, как зелёная вспышка унесла его рыжеволосую подружку. Он не искал другой невесты, только ждал, когда другая, чёрная, наконец придёт за ним.

Но смерть – капризная дама. Она не любит, когда её ждут, не терпит, когда её зовут. Она приходит сама, и всегда не тогда, когда ждёшь.

И вот она пришла к нему не в облике старухи с косой, не в ледяном вихре, не в зелёной вспышке. Она явилась маленькой, нахальной, каркающей вороной, которая вцепилась когтями в его мантию и отказалась улетать.

Но смерть выбрала его не для того, чтобы забрать. А для того, чтобы остаться.

* * *

В ту ночь мне снилось поле, что простиралось до самого горизонта, серое от утреннего тумана, изрезанное оврагами и следами битвы. В воздухе пахло железом, дымом и сладковатым запахом смерти.

Я летела низко над землёй, но не как ворона, а как бесплотная тень. Внизу лежали тела воинов в измятых доспехах, с застывшими лицами, обращёнными к небу. Над каждым вилось последнее тепло уходящей жизни.

И среди этого поля, на единственном уцелевшем холме, стояла Она. Высокая, тонкая, как копьё. Чёрные волосы, размётанные ветром, плащ цвета воронова крыла на плечах. В руке она держала посох, увитый сухими травами.

Она пела низким вибрирующим голосом, который стелился над землёй, как туман, проникал в каждую трещину, в каждую рану, в каждое остановившееся сердце. Слова были древними, старше камней, старше этого мира. Я не понимала их, но кожей чувствовала: это не песня, а заклинание. Она заклинала имена, и каждое имя, пропетое ею, отзывалось эхом где-то в самой глубине мироздания. И те, кого она называла, замирали навсегда – даже те, кто ещё дышал. Я поняла, что она убивает не мечом, а Голосом и Словом.

Она оборвала песню на полуслове, словно поняла, что моё присутствие испортило её словесный узор. Медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня.

– Подойди, – сказала она просто.