Текст книги "Ни конному, ни пешему... (СИ)"

Автор книги: Надежда Костина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Того… видьмы. Вон, глянь, – Орыся мне в карман сунула, пока я спал, – он протянул завязанную хитрыми узлами и скрученную в кольцо красную ленточку. – Приворот на суженого.

Покрутив незатейливую плетушку, Ядвига фыркнула. Вот же придурь холопская!

– Орыся твоя – дура безмозглая. Ничего в этой пакости нет.

– Много ты понимаешь. Подрастешь чуток, тоже будешь женихов привораживать, – Йосип обернулся, весело подмигнул сердитой девчонке, забрал ленточку, сунул обратно в карман, – да не ерундой всякой, а чем покрепче. Ай!

Ещё один крепкий тычок в бок, на этот раз от Лукаша.

– Сболтнешь про ведьму – голову оторву, – мрачно пригрозил он племяннику.

– Батько, та я ж понимаю, – вмиг посерьезнел Йосип. – Это я с вами шуткую. Ядвига наша, уж прости, ясна панна, – дитё неразумное. Страшную чаклунку за дряхлую бабусю приняла. Мы для того и сидели на мельнице, чтоб с панянкой покумекать без лишних ушей. Так?

– Так. – Егерь глубоко вздохнул. – Народ не шибко любит таких, как ты, девочка. Если начнут примечать…всякое, кто знает, защитит ли тебя отцовское имя. Так что слушай меня внимательно…

ВСТРЕЧА С ЮСТИНОЙ

– Людоньки!!! Панянка вернулась! – громкий крик гулко разносился в морозном воздухе. Перепуганные голуби поднялись с заснеженной крыши. Дворовые псы подскочили, залаяли, срываясь с цепей. Даже сонные куры всполошились, – глотка у Мартына была луженая.

Ворота поместья медленно открывались, впуская телегу. Конюх, на бегу снимая шапку и кланяясь, подхватил лошадь под уздцы, заводя во двор. Йосип соскочил первым, помог выбраться Ядвиге. Подмигнул, хитро ухмыляясь. Вот же…бисов сын!

На радостный крик сбежались люди. Мужики снимали шапки, кланялись юной панянке, бабы счастливо охали, крестились.

– Матинко божа! Наше дитятко возвернулось!

«Дитятко» стояло посреди родного двора, удивлённо оглядываясь. Сколько ее не было дома? Пять дней! Казалось, целую вечность. Под проливным осенним дождем убегала насмерть перепуганная девчонка. Вернулась в начале зимы – кто?!

Легкий морозец сковал осеннюю слякоть, затянул тонким ледком лужи, присыпал чистым снегом крыши, карнизы, ступеньки, изморозью покрыл голые ветви деревьев, праздничной скатертью выстелил дорожку ясной панне – добро пожаловать, шановна, заждались тебя…

Зима, опередив юную ведьму, выбралась из леса первой, перекинула хрупкий мост через черную речную воду, белой поземкой прогулялась полями, лугами, торными дорогами. Заявила свои права и на старый дом, и на конюшню, и на яблоневый сад, и на низкое темное небо. Будешь знать, глупая, как без присмотра бросать СВОЕ. Вернешься, – а все иначе…

…И еле слышный ехидный смешок за левым плечом.

Лешко?!

Ядвига резко обернулась – Лукаш о чем-то негромко спорил с племянником, кухонный мальчишка набирал воду в колодце, собаки, учуяв своих, виляли хвостами, выпрашивая ласку…

Плечо неожиданно кольнуло холодом. Панночка дернулась, вскинула руку. Едва заметная тень скользнула по рукаву, распушила мех на манжете, свернулась змейкой на раскрытой ладони и стекла невидимой каплей с кончиков пальцев.

Тень скользнула по камням двора, затаилась темным пятнышком под ступенькой. Зеленью мигнули искорки глаз, оскалилась в улыбке зубастая пасть.

«Мелкий дух. Трусоватый, слабый», – вспомнились слова старухи.

– Ну, я тебе устрою! – прошипела Ядвига, глядя прямо в зелёные точки. Тварючка весело крутанулась и… исчезла!

Девочка опомнилась, растерянно озираясь вокруг. Слуги стояли, с любопытством наблюдая за вернувшейся хозяйкой. Вот же ж!!! Всё то они подмечают. Как там дядька Лукаш учил – веди себя обычно.

– Ганька! – сердито рявкнула служанке. – Горячую воду готовь и чистую одежду. Панна Юстина дома?

Холопы дружно закивали. Ганька кинулась выполнять приказ.

– Панна вдома. До вечеру чекаемо пана воеводу с людьми. Дозвольте идти, бо не вспием. Они ж как снег на голову толпой свалятся, – тетка Олена, старшая кухарка, умоляюще сложила ладони.

Ядвига настороженно вглядывалась в знакомые лица. Хромой конюх, которого так ценит пан Лихослав, крикливый Мартын – гроза окрестных девок, кухарки, старая нянька, вечно хмурый сокольничий, дворовые мальчишки… А ведь они и вправду рады ее возвращению, и дело не только в страхе перед отцом!

Девочка неожиданно тепло улыбнулась СВОИМ людям, махнула рукой.

– Та йдить вже, а то панство с голодухи нас с вами схарчат, и не подавятся.

*******

Дом встретил теплом печей, привычным скрипом дубовых полов. К приезду хозяина жарилось мясо, запекалась рыба, подходило тесто на пироги. Запахи дразнили голодную девчонку. Живот урчал. Хотелось отправиться на кухню, стащить самые вкусные кусочки. Тетка Олена завсегда норовила откормить «бидну сиротку, тоненьку, як ота квиточка». Сироткой Ядвига себя не считала, «тоненькой квиточкой» тоже, но случая заглянуть на кухню не упускала.

Лестница злополучная. В груди ёкнуло. Вспомнились крики, кровь, неподвижное тело на темном полу. Ядвига остановилась, унимая дрожь. Юська жива! Жива! Не только слова старого егеря, но и свое чутье шептало – живая, курва! Ну, крепкая порода! Это ж надо! Мордой все ступеньки пересчитала и отделалась сломанным носом!

Эх. Не на кухню за свежими пирогами, а к братовой жене нужно идти. Мириться. Хоть и страшно!

Ядвига стянула с головы лисью шапку, швырнула в сторону. Скинула на пол тулуп. Решительно направилась к лестнице.

Она шляхтянка, ей не пристало бояться.

******

В покоях натоплено, аж душно. В носу защипало от запаха вонючей лечебной дряни. Сумрак затаился в темных углах. Тяжелые шторы плотно задернуты. Свечи горят на столе. Захотелось распахнуть окна, впустить солнечный свет и чистый морозный воздух…

Юстина дремала в низком кресле. Услышав скрип двери, вздрогнула, открыла глаза.

– Ты вернулась! – еле слышно прошептала панна. – Мы везде тебя искали. Думали – сгинула. Матерь божья, как же я боялась за тебя!

Она прижала ладонь ко лбу, часто задышала. Ядвига обомлела – вместо высокой, статной красавицы перед ней была несчастная девчонка, измученная болью и страхом: бледное лицо, под глазами желтели синяки, щеки ввалились, светлые пряди прилипли к влажной коже.

«Да она же всего года на три-четыре старше меня! – мысль была странной, слишком взрослой для юной панянки. – Когда ей рожать? Бабы болтали – березень, квитень! Точно помнится – весной. Черт, ребенок то хоть жив?!»

Юстина откинулась на спину, вымученно улыбнулась, сложила руки на животе.

…пламя свечей ударило по глазам, дышать стало тяжело, голову сдавило тупыми тисками, сердце колотилось невпопад – одно…и… второе… и… третье?! Живот стянуло узлом. Ядвига согнулась от внезапной боли, судорожно хватая ртом воздух, вцепилась рукой в дверь, чтобы не упасть. Колени задрожали, слабость накатила приторной волной тошноты. Стало страшно и… невыразимо тоскливо. Ещё немного, совсем немного и – все. Не будет ясной панны. Потускнеют золотые волосы, погаснут светлые очи…

Ай! Курва!

Острые зубки впились в ухо. Мерзкое хихиканье черной тварючки выдернуло из муторной темноты.

Тень прошлась когтистыми лапками по плечам, нагло цапнула за второе ухо, мазнула хвостом по лицу и, блеснув зелёными точками глаз, пропала…

– Ну, мерзавка, погоди, доберусь я до тебя!

Ядвига помотала головой, стряхивая липкий морок чужой боли и безнадежности. Выпрямилась, все ещё держась за стену. Ошалело уставилась на Юстину. Та испуганно наблюдала за девочкой.

– Ядька, что с тобой? Давай за лекарем пошлем? – она неловко попыталась встать, дотянуться до колокольчика, позвать прислугу.

– Не надо! – вскрикнула панночка, – Не вставай… пожалуйста. Я сейчас помогу. Я попытаюсь…

Ядвига упала на колени к ногам невестки, накрыла ледяные ладони Юстины своими. Зажмурилась, прислушиваясь. Два крохотных сердечка стучали быстро-быстро. Две жизни, готовые вот-вот оборваться. Дети Януша, внуки пана Лихослава. Им было тоскно. Очень плохо и очень страшно. Ядвига чуяла приближение новой мучительной боли. Ее нельзя подпускать ни в коем разе! Иначе – все!

Жар разгорался в середине груди, по коже потекли огненные струйки, в ушах зашумело. Руки жгло огнем. Его было так много, что казалось, ещё мгновение – и вспыхнут волосы. Как тогда в черной жуткой степи, среди высохших трав и мертвых голосов. Матинко Божа, что же делать-то…

В самом сердце заповедной чащи маленький леший сидел на выворотне и чуть слышно наигрывал зимнюю колыбельную. Белые волки у ног лесного хозяина чутко дремали под тихие звуки сопилки. Мелодия внезапно прервалась – леший поднял голову. Тревожно прислушался. Сердито нахмурился, зыркнул на заснеженную избу. Дверь со скрипом распахнулась.

– Играй, негодник. Играй громче!!! Я одна такую ораву с Той стороны не выведу, – заорала старуха с порога.

Лешачек ловко спрыгнул с высокого пня, скинул с плеч волчью шубу и, осторожно ступая босыми ногами по свежему снегу, медленно пошел в темноту…

Тихо-тихо пела сопилка…

ПРОГУЛКА

Юся тоскливо посмотрела на вышитый гладью лепесток лилии. Какой-то он получился кособокий. Надо бы распустить шов, переделать…

Вздохнула. Воткнула иглу в натянутую на подрамник ткань, закрепила нитку.

Все.

Хватит.

Стоять больше не было сил. И кто ее тянул за язык дать обет расшить алтарный покров до рождения наследника? Верилось – благословит Матерь божья, пошлет лёгкие роды, смилуется…

Знала бы, что двойню носит, может, поостереглась бы обеты давать.

Юстина медленно опустилась в мягкое кресло. Привычно положила руку на живот. Слабый толчок, ещё один. Сын? Дочка?

За окном февральское солнце топило снег на крышах. Звенела капель, пели птицы. Хорошо! Захотелось спуститься во двор вдохнуть свежий воздух, подставить лицо солнечным лучам, зачерпнуть ладонями снег…

Сколько она не выходила – дней пять или шесть?

После воскресной службы нездоровилось, болела голова, знобило. Потом пару дней метель крутила – носа не высунешь. А как снег перестал, да развиднелось, супруг ее разлюбезный со свекром под окнами поединок устроили. Шаблюками махались на потеху дворни. Потом пили на морозе, здравицы кричали ясновельможной панне Юстине – лучшей из дочерей и вернейшей из жен!! Дурни. Лучше бы в город свозили. Нельзя. Не выдержит она дорожной тряски. Ещё, не дай господь, разродится раньше срока. Вот и сидит всю зиму в поместье, вышивает, бездельем мается. Ни тебе в гости к матери и сестрицам съездить, ни на рождество в княжий замок.

Вся окрестная шляхта на гулянье собиралась. Пан воевода со всем семейством приглашен был. Януш, правда, дома с женой остался. А вот Ядька поехала – на свою голову. Вернулась злая, как черт. Засватали девчонку. Жениха сыскали знатного. Да не простого шляхтича, а княжьего сына. Пусть и не старшего. Сговор на рождество был. Гуляло панство…

По полу покатился клубок ниток. Синий. Юся вздрогнула, поджала ножки. Ещё один клубок поменьше – золотистой, безумно дорогой пряжи, упал со стола. Из корзинки выглянула черная ушастая мордочка, заметила хозяйку, испуганно спряталась.

– Ах ты, паршивка блохастая, – рассмеялась Юся, – иди сюда!

На колени запрыгнул черный котенок. Заурчал, улёгся на спинку, подставил теплый животик – чеши, хозяйка.

Смешной, ласковый.

Ядька его не жалует, все прогнать пытается. Говорит – воняет. Ну и пусть. Зато с ним спокойно и страх отступает…

Вот и не гнала панна котенка, хоть служанки и крестились, глядя. Мол, лячная тварючка. Зенки жёлтые, смотрит – будто насмехается. Ну как сглазит панну?! Дуры, что с них взять.

Юся почесала чёрное ушко.

– Мурза, а как ты в комнате оказалась?!

Дверь закрыта была. Хозяйка сквозняки не любит, то все знают. Ганька заходила, приносила обед. Котенка в комнате не было. Может, спал где?

Поднос с едой остался нетронутым. Старая нянюшка опять причитать станет, уговаривать откушать… не хочется…

Вздохнула. Тяжело поднялась с кресла, поправила меховую накидку, подошла к окну.

Ядвига бранилась с конюхами. Кричала, размахивала руками, младшему подзатыльник врезала, старшему пригрозила кулаком. Опять что-то с ее Зорянкой не так? Еду без поклона лошадке подали или гриву не так заплели?

Ну что за девчонка?! Управы на нее никакой. Ходит по дому нечесаная, простую косу заплетет, и довольно. По двору носится, как селючка, на кухне с прислугой отобедать может. Целыми днями на псарне и конюшне пропадает.

Нет чтобы держаться степенно, достойно, как положено девице ее возраста и положения. Именины недавно справляли – 14 годков.

Сама Юстина уже в 15 повенчана была. Так что уедет сестрица через год-два в новый дом. Скучно без нее будет. С кем Юсеньке спорить да ссориться?

Осторожно коснулась сломанного носа. Нос, положим, зажил, хоть и горбик остался. Януш утешает, мол, его кралечка еще краше стала. Врет, понятное дело.

Вспомнилось, как пан отец, вернувшись, дочерей на пороге встретил. Одну с опухшим носом и синяками под глазами. Вторую с побитой и расцарапанной рожей. Хохотал воевода Лихослав.

– Ну, доченьки любимые, вижу, не скучали без меня.

А что Ядька только утром домой заявилась, едва успела помыться да одежду сменить – то он позже узнал. Слуги донесли. Гневался воевода. Хмурился, молчал до самого вечера. Потом вызвал обеих, грохнул кулаком по столу. Одну пригрозил в монастыре запереть, вторую – к матери с позором отослать, если за ум не возьмутся и лаяться не перестанут. Шутка ли, чуть внука не загубили! Дуры! У него-де война, не ровен час сгинет, – кто род продолжит?!

Януш опосля Ядвигу к стенке припер, косу на кулак намотал, навис над ней медведем. Раньше Ядька врезать брату могла и послать куда подальше, а сейчас – глаза мокрые, губы дрожат. Януш опешил, отступил на шаг, косу выпустил. Юся подбежала, уперлась руками в широкую грудь, оттеснила от сестры. Заговорила быстро-быстро.

– Не надо, Янко, девочка не виновата, я первая начала. Я ее ударила. Она не хотела, я сама оступилась и упала. Слышишь?! Перестань! Мы помирились! Ядьке и так досталось!

Муженёк любимый от неожиданности рот раскрыл. Сначала уставился на жену, потом на сестру. «Вот же бабы-дуры, – читалось на его лице. – То грызутся, как собаки, то друг за дружку горой стоят, выгораживают. Кто их разберет?!»

А вот не надо Ядвигу ругать. Она себя и так наказала – из дому сбежала! Страху, видать, натерпелась такого, что сама не своя теперь ходит.

Лес темный, жуткий. Юсенька и подходить к нему близко боится. А сестрица малахольная одна в нем ночь ночевала! Хорошо, ума хватило на мельницу выбраться и там сидеть – характер показывать. На мельнице дядька Лукаш ее и нашел.

После этого девчонка остепенилась. Прониклась. Вину признала. Плакала. Обе плакали. Прощения друг у дружки просили. Замирились. Перестали выяснять, кто в доме главнее. Ядька ведь ее мертвой посчитала, когда из дому тикала, а Юсенька себя винила, что девочка сгинула. Думала, все – пропала с концами.

Дверь с шумом распахнулась, и малохольная сестрица нарисовалась на пороге. Сапоги грязные, темная коса растрепалась, конюшней разит. Юся скривилась недовольно. Тошнить ее, положим, уже не тошнило, но перед прислугой негоже расхаживать в таком виде.

– Юська, собирайся, давай.

– Куда, скаженная?!

– Гулять пойдем. Солнышко на дворе, весной пахнет!

– Не пойду.

– Пойдешь. Тебе ходить надо. А ты в доме, который день сиднем сидишь.

– Лекарь советует лежать больше.

– Дурак твой лекарь. Лошадь, когда без выгула стоит – дуреет, слабеет и животом мается.

– Так то лошадь…– скривилась обиженная панна.

– А чем ты не лошадь?! Вон здоровенная какая! Светлой масти. Не бойся, все ступеньки и дорожки золой посыпали. Не скользко.

Юстина тяжело поднялась, придерживая рукой большущий живот.

Девчонка затрясла колокольчик, вызывая служанку. Панна поморщилась от резкого звука.

– Ганька, неси одежду! Мы на прогулку собираемся. Мурза, кошка драная, иди давай отсюда. Нагадишь в покоях – убью!

Котенок нехотя спрыгнул с кресла, мяукнул недовольно и выскочил в открытую дверь вслед за горничной.

Как же ты все-таки в комнате оказалась, Мурза?..

Долгие сборы сопровождались причитаниями старой кормилицы – куда ее дитятко на лютый мороз уводят? Нарядились в меха. Яська далась себя причесать и уложить волосы – негоже хозяйке на людях неприбранной появляться. Наконец собрались на прогулку.

На пороге Ядька внезапно остановилась, прислушиваясь к чему-то, резко обернулась.

– Юська, можно, я деток послушаю?

Юстина вздохнула, расстегнула шубку. Ядвига опустилась на колени, положила ладони на живот, прижалась ухом, закрыла глаза.

– Ну что? – шепотом спросила будущая мать.

От ладоней шло едва ощутимое тепло. Дышалось легче. Утихала ноющая боль в спине…

Вот же чудеса. От молитв только колени болят, хоть с тремя подушками молись, а тут – легче…

– Шебуршатся, – тепло улыбнулась сестрица...

********

Панна подставила лицо яркому зимнему солнышку. Глубоко вдохнула хрустящий морозный воздух. Зажмурилась. Хорошо! Так бы и стояла тут, забыв обо всем. Совсем по-весеннему пели птицы. Таяли на крышах сосульки, звонко роняя капли на камни двора. Юся стянула перчатку, провела ладонью по перилам лестницы, собирая мокрый снег. Скатала снежок, замахнулась и, смеясь, бросила в сторону колодца, где набирали воду для кухни. Слуги, увидев хозяек, кланялись, радостно улыбались. Панянки красавицы! Любо-дорого смотреть.

Юся однажды слышала, как две кухарки спорили, кто красивее – молодая хозяйка, светлая, как божье сонечко, или воеводина доченька – темноглазая да темнокосая. Говорили – в мать девка пошла и лицом, и волосом, а норов отцовский. Юся свекровь только на портрете видела. Дочь и вправду сильно на нее похожа. Жаль, умерла панна. Ядвига ее и не помнит вовсе.

На глаза навернулись слезы.

А ну, как и ее детки сиротами останутся? В родах бабы мрут, как мухи, а уж если двойня…

– Юська, ты чего ревешь?

– Я не реву. Это солнце яркое, глаза слепит!

– Не ври, я же слышу, носом хлюпаешь.

Вот же заноза! Все-то она примечает!

– Матушку твою вспомнила, вдруг и я, как она, и мои… – слезы ручьем текли по лицу, нос мгновенно распух.

Девчонка остановилась, пробормотала что-то крайне неприличное.

–Я же тебе говорила – все будет хорошо. Родишь, куда ты денешься. Вон, у маменьки твоей пятеро! И ничего. До сих пор…

Ядвига запнулась на полуслове, прислушиваясь к чему-то. Последнее время такое случалось часто – несётся куда-то, и вдруг остановится, застынет и смотрит не мигая. Вот как сейчас.

Юстина дернула сестру за рукав:

– Что с тобой?! Тебе плохо? Позвать кого?

– Нет, не надо, – едва слышно ответила девчонка, растерянно оглядываясь по сторонам. – Давай-ка за ворота выйдем, на простор посмотреть охота.

– Давай, только кликнем кого, чтобы не самим…

Хорошо!

Снег на полях белый, чистый, не затоптанный десятками ног. Небо синее– синее. Вдалеке село виднеется. Стена леса чернеет за рекой.

По дороге топала неказистая крестьянская лошадка, тащила груженные мешками сани.

С саней, кряхтя и охая, слезла дряхлая старуха, оперлась на кривой посох, огляделась, заметив панночек со служанками, низко поклонилась. Невысокая, сгорбленная, с темным обветренным лицом, в старом облезлом тулупе.

Мальчишка – то ли внук, то ли правнук, – спрыгнул следом. Кланяться не спешил, вертел головой по сторонам, морщил нос, принюхиваясь. Зачем-то присел на корточки, набрал пригоршню снега, поднес к лицу. Недовольно фыркнул, чихнул, отряхнул мокрые руки. Заметил стоящих около ворот женщин, смешно скривился. Запросто подскочил к Ядвиге, дёрнул за длинную косу! Заулыбался безумно счастливой улыбкой. В огромных серых глазах блеснули слезы.

– Привет, сестрёнка! – детский голос звенел праздничным колокольчиком. – Мы с бабулей…

– На богомолье идём, ясна панна, – перебила старуха, оттягивая за ухо беспокойного внука. – Даст бог, до Лавры доберёмся, поклонимся, грехи замолим. Этот негодник Лешко – найденыш, мой внучек названый. Не гневайся на него, он добрый, только блажной малость. Батька его по осени в лесу сгинул, вот дитё умом и повредилось.

Юся с жалостью разглядывала сироту. Худой, щеки ввалились, кожа бледная, ноги босые – Матерь божья! Панна протянула руку, ласково погладила растрепанную макушку. Волосы, словно сухие веточки. Ничего, прикажет служанкам отмыть мальца, накормить, одежку подобрать. Грех не помочь странникам-богомольцам. Ребенок настороженно замер, насупился, видать, не привык к ласке и заботе, а может, испугался незнакомой тетки в дорогой лисьей шубе.

Ядвига стояла рядом, будто в рот воды набрала. Брови нахмурила, смотрит исподлобья. Юся толкнула сестру локтем, мол, ты чего? Старушка с дитем в Лавру идет – святое дело приютить, накормить, а после и просьбу к святым передать. Монетку на свечки. Пусть замолвит словечко…

А что дитё убогое не поклонилось и за косу дернуло – так то ж знак, что ты душа чистая и светлая. Юродивые к злым и подлым людям не идут. Юстина снова обернулась к странникам.

– Отдохните у нас. Через пару дней обоз пойдет – с ним и отправитесь. Ганька, проводи гостей. Предупреди, что мальчик… чудной. Скажи на кухне – если кто сироту обидит…Накажу.

– Благодарствую, хозяюшка, – старуха снова поклонилась, – за внучком я прослежу, чтобы не шалил и не докучал. А ежели кто в доме хворью мается, то и глянуть могу. Молитвами и травками помочь. Отплачу за ласку.

Юстина внезапно охнула, пошатнулась, схватилась за живот. Служанки струхнули, подхватили хозяйку под локти, запричитали. Даже Ядвига, до этого стоявшая как чужая, подбежала к сестре, тревожно вглядываясь в лицо – что?!

– Ну чего вы всполошились, глупые?! Детки растут, толкаются. Все, все, пустите, я и сама стоять могу. Как тебя зовут, бабушка?

Та, опершись подбородком о посох, с грустной улыбкой наблюдала за суетой вокруг молодой хозяйки.

– Ох, ясновельможна, слишком долго я живу на этом свете! Память-злодейка, что дырявая торба – всё по дороге рассыпала. Лешко бабулей кличет, а больше-то никого у меня и не осталось.

НОЧЬЮ В ДОМЕ...

Тень ловко шмыгнула в приоткрытую дверь черного хода. Растеклась невидимой кляксой на темной стене, прячась от яркого света. Сонный Левко, подслеповато щурясь, выбрался из ярко освещенной кухни в зимнюю темень, воровато зыркнул по сторонам – никого. Только мороз щиплет вмиг занемевшие щеки, давит из глаз слезы. Мальчишка поставил на стылую землю ведро, поглубже натянул облезлую шапку. Ещё раз огляделся и, отойдя от дома пяток шагов – выплеснул помои. Неохота среди ночи тащиться в дальний угол двора. Авось тетка Олена до утра не заметит, а там снежком притрусит. Служка быстренько захлопнул тяжёлую дверь, задвинул крепкий засов. Тепло беречь надо. Хоть и конец зимы, но месяц лютый не зря имечко недоброе носит. Днем побаловал капелью и птичьими перепевками, а к ночи мороз подкрался, да такой крепкий, ажно пальцы к железу липнут.

Кухарченок неспешно поплелся на кухню. А нАшо спешить? Тетка Олена спать в комору до полуночи не пустит. Сиди в углу, куняй в полглаза, пока она тесто месит и хлебы в печь ставит.

Хорошо хоть пан-воевода давеча уехал. Все слугам облегчение. Левко поежился, припомнив прощальный хозяйский пир. Холопы с ног сбились. Три ночи не спали, готовились – пекли да жарили. Шляхта гуляла весело. МузЫки грали, гости по всему поместью пьяные песни горланили.

А как они выезжали важно! Левко за всю свою жизнь и не бачив такой красы. Впереди пан воевода с сыном на здоровенных коняках, за ними шановне панство следует. Шапки одна другой богаче, каменья огнем горят. А зброя яка гарна! Сам пан король не побрезговал бы такие шаблюки прикупить. Только кто ж ему продаст! Нам и самим нужны! Мечталось, вырастет Левко, станет сильным и храбрым, тогда и подарит пан Лихослав ему…

Тень легко скользнула по спине мальчишки, уцепилась коготками за ветхий кожушок и, резвясь, фыркнула в замерзшее ухо. Левко вздрогнул, выныривая из мечтаний о будущей воинской славе, почесал грязной пятерней шею и потопал в душное тепло кухни.

– Я тебе говорю – токмо глянула, и одразу ажно сердце замерло. А потом бац – и все!

– Шо – все?

– Все!!!

– Тю, дура, кажи толком…

За столом сидели Ганька и старшая кухарка. Балакали. Стоял сытный дух свежего теста и горячего молока. Бабы, заметив мальца, умолкли. Грозная тетка Олена устало махнула, подзывая хлопчика к столу, подвинула теплую ароматную кружку.

– Держи, неслух.

Левко счастливо зажмурился, обхватил ледяными ладонями нагретую кружку и начал пить по глотку, растягивая удовольствие.

– Эх, ты, горюшко мое приблудное, – ворчала кухарка, глядя на мальчонку, – краюху доедай и топай. Да не лякайся, в каморе спит отот… Лешек, что со старухой пришел. Панна велела не обижать сироту.

Тетка Олена пригрозила кухарченку кулаком. Мол, смотри у меня, негодник. Левко насупился. Тоже мне – велика невидаль. Сирота! Какая ж он сирота, если родная бабка имеется?! Вот у него, Левко, никого нема. Зато он важный панский холоп, а не шляется по дорогам взимку. Хозяин ему однажды медную монетку подарил. Левко ее на верёвочку нацепил и заместо крестика носит. Вот.

– Иди давай, – Ганька рявкнула на разомлевшего в тепле мальчишку.

Вот же курва! Думает, если панне служит, то и сама – королевишной заделалась.

Левко показал противной девке язык и шустро увернулся от подзатыльника.

– Матинко божа! – вздрогнула вдруг Ганька, забыв о чумазом наглеце. – Да что ж сегодня за чортивня творится в доме. Свят, свят…

Глупая девка истово крестилась, глядя Левку за спину. Он боязливо оглянулся – мешки с мукой в темном углу, лавки сдвинутые у стены, кожух на гвозде висит…

– Ай!!! – испуганно взвизгнула дуреха. И резво отскочила поближе к очагу, в круг света. – Божечки!!!

– Ганя, шо там?! – кухарка поставила на стол противень с горячими хлебами. Потянулась за чистым рушныком – накрыть печево до утра.

Левко скривился ехидно:

– Блажится нашей королевишне. Мабудь, наливки перенюхала, – хихикая, скоренько шмыгнул за дверь.

– Тетенька Оленочко – там от такие глазюки!!! Лячные – жуть!!!

– Ганя, иди спи, полУночь на дворе, – бредя впотьмах коридора, Левко слышал, как ворчала кухарка.

Тень обвилась вокруг детской шеи, неслышно заурчала, навевая сон.

Кухарченок зевнул, потёр кулаками глаза, и обмер – возле входа в его комору стоял этот…как его…сиротинушка.

Стоял и…смотрел.

Нет. Не так.

СМОТРЕЛ!

Встрепанные волосы то ли серые, то ли седые. Плотно сжатые тонкие губы, нахмуренные брови – гость в кромешной темноте закутка виделся на удивление ясно. Вон, за левым ухом, сосновые иголки торчат, царапина свежая на лбу, а под распахнутой шубой виднеется вышитый ворот рубахи. Узор чужой, нездешний. Глянул, и словно в омут ухнул с разбега, а перед глазами ветки сеть выплетают…ловчую…

Левко потряс вихрастой головой – наваждение исчезло. Перед ним стоял мальчонка чуть пониже его. Хилый, бледный. Стоял и внимательно, без тени улыбки, смотрел на струхнувшего кухарченка.

– Ты-ы че-его? – силясь не пустить петуха, просипел Левко.

Он тайком нащупал под рубахой медную панскую монетку, крепко сжал дрожащей ладонью. Какой из него вояка, если пришлого чужака испужался?! Стыд горячей волной залил щеки, придал храбрости.

– Ты-ы, это, если чего дурного надумал, так я за тобой следкую. Понял?!

Чужак по-птичьи наклонил голову к плечу и медленно опустил веки. Давящий взгляд погас. Левко облегченно перевел дух, и уже было шагнул вперед, как по коже сыпануло морозом. В тесном закутке не было окон, свечу Левку не давали – дескать, он и на ощупь все углы знает. И в этом-то мраке жутковатого хлопца он видел так отчётливо, будто…будто…полная луна висела над заповедным лесом и снег слепил глаза серебристым сяйвом. Ночные тени ползли по стенам – ветвились черным кружевом корней.

Левко попятился, крепче сжимая панский подарок.

– Пане Лихославе, оборони душу грешную, – не помня себя от нахлынувшей жути зашептал мальчонка, чуть не плача. Крестик-то он потерял ещё по осени. Да и где та матерь божья, нужен он ей больно! А пан-воевода все-е знает! Вдруг, да и услышит своего холопа. Заступится…

Левко вжался спиной в холодную стену, втянул голову, а чертов гость вдруг открыл серые, как зимнее небо глаза и… улыбнулся. Легко и приветливо, разом разогнав жуть и мрак.

– Ой, дурень! – весело рассмеялся приблуда. – Нужен ты мне больно.

«Сиротинушка» подошел к Левку, снизу вверх заглянув в глаза несчастного кухарченка. Спокойно положил ладонь поверх судорожно сжатого кулака с оберегом.

– Служишь Лиху?! – и, не дожидаясь ответа, чужак кивнул каким-то своим мыслям.

От узкой ладони расходилось мягкое тепло, перестало заполошно стучать сердце, согрелись онемевшие ступни в стоптанных чоботах. Сладко запахло сосновой смолой и диким медом.

– Иди спать, маленький холоп, – выдохнул грустно. – Считай, твой пан тебя услышал и зглянулся…

Левко блаженно улыбнулся. Страх растаял, оставив после себя бесконечную усталость. Он не помнил, как добрался в темный закуток, как завернулся в старый дедовский кожух – после гнутой монетки его самое большое сокровище. Не чуял, как чужой мальчишка протянул руку к его голове, и притихшая было тень легко и бесшумно скользнула в подставленную ладонь, обвилась вокруг тонких сухих пальцев и замерла, боясь немилости Лесного Хозяина.

– Спи, маленький холоп, спи…

***

Ядвига медленно поднималась по ступеням на верхний этаж. В гулкой пустой тишине шорох шагов тревожил, будил забытые страхи, горькие воспоминания. Крохотный огонек свечи дрожал, силясь разогнать сумрак старого дома.

Дом тосковал. Холодом безлюдных покоев, сыростью уставших от зимы стен. Он жаловался скрипом половиц и ночными вздохами сквозняков.

Дрова берегли. На что топить пустые комнаты? Юська после отъезда мужа перебралась вниз, подальше от злополучной лестницы и поближе к теплу кухонных печей. Вот и правильно. Куда ей по сходам туда-сюда шататься. С ее-то пузом. А там и слуги под боком, и прогуляться выйти намного проще...

Панночка задержала дыхание, вслушиваясь, подняла выше свечу, пытаясь оглядеться в темноте гостиной. Шторы задернуты наглухо. Ядвига потянула тяжёлую плотную ткань, впуская в комнату слабый свет ущербной луны. Глянула во двор – никого. И тихо, как в могиле. Не брехали собаки, не гомонили люди, не фыркали на морозе лошади. Верные холопы не носились по двору сломя голову, выполняя панскую волю.

После шумной суеты и хохота, застольных песен и звона шаблюк во дворе, – тишина давила. Позже она привыкнет – не впервой. Отец редко задерживался дома надолго. Он уезжал, оставляя дочь на попечении слуг и нянек.

А сейчас?!

Сейчас все изменилось…

Ядвига поставила свечу на подоконник. Тусклый огонек высветил морозные узоры на мутном стекле. Льдинки заискрились золотистыми всполохами, побежали вверх тонкими лепестками диковинных цветов. Красиво. Панночка зябко поежилась, плотнее запахнулась в теплый платок.