Текст книги "Ни конному, ни пешему... (СИ)"

Автор книги: Надежда Костина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Забыли, кто над огнем стоит?! Так я напомню!!!

Ведьма выхватила нож, резанула себе запястье. Кровь щедро потекла на раскаленную землю. Задыхаясь от жара, слабея от потери крови, Яга звала силу лесов, силу сырой земли, силу корней и камней. Мать сыра земля – главная, дочь ее старшая – водица студеная, сынок любимый, балОванный – ветер-ветерович. А огонь завсегда слугой им покорным быть обязан.

– Нас-с-с люди призвали! – не отступали огневки. – Люди, этой земли хозяева, – нас-с-с уважили! На семи холмах наша влас-сть!!! – сычали гадюками.

Яга набрала пригоршню кипящей силою крови, плеснула в огненные пасти. Униженное пламя упало на землю, отползло, злобно затаилось…

Ведьма схватила девочку на руки, на ходу шепча заговор, затворяющий рану. И что есть мочи побежала от огненных духов. Рыжеволосая девушка снова возникла рядом.

– Бежим, матушка! Покуда разум при мне – выведу!!!

Ядвига не помнила обратный путь через полыхающие улицы. Огневица тянула ее, прикрывала, прятала. Потом они брели по темным переулкам, слыша выстрелы, крики, пьяные вопли. На каком-то перекрестке их схватили солдаты.

– Эй, да тут бабы! Неужели?! В этом чертовом городе?!

Чужая речь иглой ввинчивалась в виски...

– Молодые?! Красивые?!

– Одна старуха с младенцем. Страшная, как лошадь капрала, а вторая – ягодка!

– Старуху и ублюдка убей, а красотку сюда тащи.

«Красотка» медленно вышла вперёд, пряча Ягу. Золотые волосы змеями заструились по плечам.

– Зачем тащить? Я девка горячая. Сама к вам пойду, коли зовёте! Прощай, матушка, может, свидимся.

И обнаженное пламя, раскинув руки, хищно шагнуло к заворожённым людям. В сторону доброй поживы…

Гори, Москва!!!

****

– Мы с Катенькой почти месяц в доме прятались. Нашу улицу огонь не тронул, дом на крови давно заговорен был. Его стороной обходили. Мука была, молоко дочке старым способом добывала – нож в дверной косяк, – и готово. Продержались. Савелий в город вернулся с первыми обозами. На ту пору я давно бояться разучилась, а как его седого на пороге увидела – ноги от страха подкосились: за него, за себя, за детей наших, за город сгоревший.

Девочку мою он дочкой считал, баловал ее без меры. Ой, редко когда ведьме везет в любви и достатке вырасти, да при большой родне, да в богатом доме столичного города. Катерину судьба любила, хоть и недолог век дала – только первую сотню разменяла. Зато радости и любви отмерено ей было щедро! Пропала моя девочка в первую мировую на западном фронте. Муж ее был хирургом, а она при нем… помощницей. Вот такая история…

От воды тянуло прохладой, зажигались фонари. Вечерняя Москва расцветала огнями. По реке снова шел теплоход. Яркий, праздничный, сияющий.

– Красиво, – тихо сказал Козодоев. Он обнял прижавшуюся к нему внучку, укутал полой плаща. – Слышь, коза! Мы с тобой, оказывается, не абы кто, а древнего купеческого рода наследники, прикинь!

Лизка тихонько хихикнула, толкнула деда локтем.

– Дурень, ты Степка, – беззлобно ухмыльнулась Яга…

История третья

Василиса

Снега навалило немеряно. Все тропинки замело да засыпало. Метель три дня бушевала. Вековые дубы под напором бурана стонали. Зверьё по норам попряталось. Замер лес, затаился, укутался снежною шубою. Зима – она хозяйка суровая, с ней не забалуешь, – всех на крепость проверит. И людей, и нелюдей. Слабые не доживут до весенних оттепелей. Грозная она – зимушка, – одной рукой жизни срезает, что колосья в поле, другой укрывает, защищает, прячет. От щедрот ее урожай будет, а значит, и жизнь продолжится...

Пятую зиму Яга жила в лесу. После смерти Катеньки решила уйти на год, потом еще на год, потом ещё… Пять полных лет пролетело. Время в заповедной чаще иначе идёт. То летит – не догонишь, то замирает струною натянутой…

Первое время ведьма часто ветру кланялась, допытывалась, что где творится, воду в источниках спрашивала, как люди живут. Потом бросила это гиблое дело. Чернее черного вести шли. Думала – видела все на своем веку, да ошиблась. Стонала земля под копытами, плакала, горела ненавистью вековой. Рушились старые устои, в крови и огне рождались новые. Страшно.

Надолго зареклась Ядвига-Яга в мир людей заглядывать. Лес заповедный стеной стал. И хоть можно в него через самый захудалый перелесок войти, если тропу открыть, – да закрылись наглухо тропы, свернулись клубочками, спрятались в железный сундук в избушке старой ведьмы. Первый раз на лесной памяти хозяйка все дороги обрезала, границу свернула. Нечисть злилась, упыри от голода бесились, а выйти не могли. Как выйдешь, когда все тропинки в сундуке пятый год схоронены…

Старый дом скрипел, жаловался, но стоял крепко. Печь топилась. Дымок над избой исправно вился. Мурза на окошке спала. Ядвига петли наматывала. В каждую петлю память свою вплетала. Много сплела памяток. Одну закончит, – следующую начинает. Ловкие пальцы перебирали пряжу, а перед глазами прошлое мелькало: лица, голоса, имена, дороги… Зачем памятки копила – не знала. Но полный короб за годы наполнила. Вдруг пригодится... Кому!?

Метель наконец угомонилась. Стих ветер. Полная луна стояла над заповедной чащей. Ядвига подошла к заметенному снегом окошку, погладила Мурзу. Черная мерзавка выгнулась, потянулась, мурлыкнула.

– Сходила бы что ли на охоту, бездельница. Мыши в подполе шуршат, на горище сова ухает – спать не даёт.

«Пусть Никифор мышей гоняет. За припасами следить его забота. Мррр…»

Домовик эту зиму хмурый ходил. Не нравилось ему подолгу в лесу засиживаться, к людям хотел вернуться. Молчал, ни в чем не перечил, но Яга видела, – тоскует старый лапоть за большим хозяйством, за лошадьми, за смехом детским…Развернуться ему, хлопотать негде…

Может и правда, пора…

Ядвига медленно подошла к сундуку, открыла тяжелую, окованную железом крышку. Погладила клубочки. Достала один наугад. Колючий, шершавый, смотанный из еловых иголок и промерзшей земли. Накинула на плечи старый тулуп, сунула ноги в валенки. Домовик с кошкой замерли, выдохнуть боялись.

На поляне лежали длинные тени. Лес следил сотнями невидимых глаз. Тихо. Только деревья потрескивают от мороза. Ядвига вдохнула ледяной воздух как можно глубже и что есть сил швырнула клубочек в темноту. Вздох облегчения прошелестел по ветвям. Оживает хозяйка, первую тропку выпустила…

***

– Бабушка, у меня все путается и рвется!!!

Они сидели во дворе под старой яблоней. На столе красовалась большая тарелка спелой черешни. Мурза лениво вытянулась на траве и насмешливо наблюдала за маленькой хозяйкой, прищурив глазюки.

– Давай в лес сходим или поехали на озеро купаться, а? Мишку с Яриком возьмём! Их папа с нами отпустит, я спрашивала! А потом я ещё разочек попробую.

Девочка отложила серую пряжу, подвинула к себе тарелку, набила полный рот сладких ягод.

Ядвига, дремавшая в кресле-качалке, открыла глаза.

– Ну давай, покажи что у тебя там… путается.

Плетушка была неровная, узелки перетянуты, петли спущены. Яга провела по узелкам кончиками пальцев, прислушалась...

– Да все у тебя получилось! Вижу светлую комнату, игрушки на полу, за окном зеленый газон, машина… Слышу твою обиду… так… Это твоя мама, правильно? Вы ссоритесь. Хлопнула дверь. Это твой день рождения, да? В прошлом году?

Лиза молча кивнула. Вздохнула.

– Неприятные воспоминания всегда сложно плести. Ничего, научишься… Пожалуй, ты права. На сегодня хватит. Твой дед обещал приехать вечером. Никифор что-то особенное надумал сварганить. Если хочешь – помоги старику.

Лизка радостно подпрыгнула, чмокнула Ягу и умчалась в дом.

Ведьма задумчиво вертела детскую памятку-плетёнку. Вздохнула, потянулась за брошенной пряжей, положила спутанный моток на колени, закрыла глаза и стала медленно выплетать сложный узор…

****

Утром в дверь настойчиво постучали. Ядвига, не спавшая всю ночь и заснувшая только под утро, резко подскочила. На пороге маячил леший. Волчья шуба шерстью на две стороны, копна длинных спутанных волос, похожих на тонкие прутики, темная морщинистая кожа, глубокие глаза – зимой темно-серые, студеные.

– Ты вчера тропинками разбрасывалась?! Иди гостей встречай, пока мои собачки их не порвали. Снежники человечиной не побрезгуют, а сейчас – и подавно. ЭТИ Черныша ранить умудрились. Кто-то у них с даром, раз младшенького зацепили.

– Знаю я твоих... собачек!

Зимние волки были свитой лешего. Огромные звери, опасные, дикие, разумные. Они стерегли границы, гоняли нечисть, провожали души умерших за черту.

Их было девятеро. Девять измученных, замёрзших, отчаявшихся людей. Четверо раненых. Обмороженные лица. Красные звезды на шапках. Ружья, наганы. Кто же из них Черныша подбил ночью?! Снежника – зимой! Пусть и младшенького, из весеннего помета, но все-таки...

Лешак и Ядвига стояли между сосен, рассматривали незваных гостей, слышали обрывки разговоров: красноармейцы…отступили … начался буран… потеряли отряд… трое суток по лесу…

Совсем рядом бродила парочка белых волков, но без команды лесного хозяина людям не показывались. На полянке горел костер – в котелке топили снег. Еды у людей нет. А зверьё в этом лесу добыть ой как нелегко. Да и зверьё тут не простое.

Ядвига шагнула за черту. Молоденький часовой резко повернулся, вскинул ружье:

– Стой, кто идет! Стрелять буду! – И согнулся в приступе мучительного кашля.

Яга приблизилась к парню, выдернула из ослабевших рук ружье. Люди на поляне замерли, настороженно разглядывая седую простоволосую тётку в тулупе нараспашку. Двое перекрестились. Кто-то вскинул винтовку, передернул затвор. Яга невозмутимо подошла к костру. На снегу лежала молодая женщина. Ведьма наклонилась, всматриваясь ей в лицо. Хмуро оглядела стоящих вокруг солдат.

– Что ж не уберегли проводницу вашу?! Она вас из пурги вывела, она снежников заметила, не дала собачкам поживиться! Хоть бы лапника нарезали. – Яга неспешно поднялась. – Собирайте пожитки, девку вашу берите, да в избу идём. Будете моими гостями. Пока. А кто забалует… – она широким жестом хозяйки обвела поляну.

Из белой мглы один за другим выходили снежные волки. Чертова дюжина – полная стая. Леший качнул нижние ветви сосен. Скрип веток, осыпающийся с деревьев снег при полном безветрии. Умел старый пень жути средь бела дня навести. Умел…

До избы шли долго, глубоко проваливаясь в снег, поддерживая раненых, задыхаясь от приступов кашля. Девку по очереди несли. Банник с домовиком встречать выбежали, да так и стали, как вкопанные.

Через сугробы пробирались восемь странно одетых вооруженных мужиков. Двое несли кого-то. Между стволами деревьев белыми призраками мелькали волки. Перед домом люди замерли, изумленно разглядывая голого по пояс банника с кустистой бородой, желтыми глазами и огромными ручищами до колен. Рядом стоял коренастый, с виду безобидный, старичок, с нечеловеческими вертикальными зрачками и небольшими клыками, торчащими из-под верхней губы.

– Гости у нас, Никифор. Как там люди говаривают: молодцев сначала в баньке попарить, потом накормить и спать уложить. Вот и займитесь! Раненых – в дом. Я гляну. Девку ко мне в горницу несите.

Ядвига зашла в избу, хлопнув дверью.

Банник зыркнул совиными глазами, крутанулся на кривых ножках и молча потопал к бане.

Домовик деловито оглядел незваных гостей:

– А ну-ка, соколики, железки свои сложите вооон...под ёлочкой. Не боись, прослежу, у меня не заржавеет. А то, ишь!

Истощенные люди спали. После бани, после сытной еды, да травок заваренных. Кто-то храпел, кто-то стонал во сне. Мурза неслышно бродила между спящими, прислушиваясь, отгоняя кошмары. Ядвига всматривалась в их лица – мальчишки совсем, самому старшему едва четвертак исполнился. Крас-но-ар-мейцы… прости, Господи!

А девочка совсем плоха была. Шутка ли – провести в метель через границу лесов кучу мужиков. Почуять сырую тропу, выдернуть их на ЭТУ сторону, унюхать и шугануть снежников, – пули волков не возьмут, она с перепугу по Чернышу даром шарахнула. И все это – необученная селянка! Голодная, перемерзшая после отступления и перестрелок с врагом. Откуда же они вышли...с Полтавщины, что ли? Старший их – Семён или Степан – что-то бормотал засыпая…

Василиса очнулась через сутки. Товарищи пытались объяснить, где они, выходило плохо. Главное она смекнула – все живы, более-менее целы и в безопасности. А что вокруг дома нечисть лесная бродит, домовик с банником в сенях шуршат, черная кошка глаз не сводит, следит не хуже комиссара, – это все мелочи.

Вставать Василиса не могла, сил не было даже кружку держать. Лежала, отвернувшись к стенке, скрипела зубами от злости и бессилия. Почти не разговаривала, на Ягу глядела исподлобья. Упрямая...

Через два дня люди отогрелись и отоспались. Раненые встали на ноги, и всем скопом решили уходить. Утром командир (все-таки Семён) с опаской, но почтительно обратился к хозяйке. Долго топтался на пороге, шапку в руках мял.

– Говори уже, нехристь, – буркнула Ядвига.

– Матiнко, зброя нам потрiбна! Нехай твiй Никифор вiддасть. Обiцяв вiн…

– Добре. Берiть.

– Якщо твоя ласка, то…нам...додому, якось…того…шлях…

Яга хмуро смотрела на парня. Подошла к сундуку, откинула тяжелую крышку, порылась, достала один из клубочков, вложила в ладони «нехристя».

– Волки доведут вас до границы, не боись, не тронут. Там представь, где хочешь в мире людей выйти, и бросай впереди себя тропинку. По ней идите. Я самую короткую выбрала. К вечеру дома будете. Девка ваша у меня пока поживет. Вам она сейчас обузой будет. Уводи своих людей, командир. Ще раз тут побачу – вiддам вовкулакам!!!

Василиса осталась лежать в лесной избушке. Как ни хотелось ей бежать с этого безумного места, но обременять боевых товарищей она не могла.

*****

Они сидели на террасе. Дневная жара спала, ласковые летние сумерки пахли розами и мятным чаем.

– Ты бы, Лихославовна, предупредила, что за хрень у вас тут валяется!

Козодоев сидел присмиревший. Перед ним на столе красовалась вычурная плетёнка.

– А ты будто не знаешь! В моем доме не всякую вещь стоит без спроса хватать.

– Типа в твоем доме что-то просто так на видном месте лежать может! Мне Лизка показывала свои вспоминалки. А потом невзначай говорит: «Посмотри, дедушка, какую красивую верёвочку бабушка сплела», – и сует мне в руки ...вот это. Блин, до сих пор мороз по коже.

Степан передернул плечами, сбрасывая холод чужой памяти.

– Я вообще чего приехал. Анька звонила сегодня. ЧуЙства материнские у нее, понимаешь ли, проснулись. Аккурат после того, как я завещание на внучку оформить решил. Хочет Лизку на каникулы к себе в Штаты выдернуть. Соскучилась, говорит, за доченькой! Коза...

– Лиза больше не может за океан отправиться. Прости, Степка, что раньше тебе не говорила. Эта земля ее крепко держит, как и меня. Я в свое время проверяла.

Козодоев смерил ведьму удивленным взглядом, потом нахмурился и хищно ухмыльнулся:

– Ты уверена?

Яга кивнула.

– Может, так оно и лучше. Дочке скажу, что у Лизоньки здоровье слабое и врачи перелеты запретили. Хочет ребенка увидеть – пусть сама прикатит.

Тихо было в старом доме. Лизка, набегавшись с соседскими мальчишками, спала. Мурза, свернувшись клубочком на подоконнике, громко мурчала, охраняя сны. Ведьма ушла в свою комнату. Степан Сергеевич долго ворочался, пытаясь уснуть, наконец встал и отправился на кухню. Открыл холодильник, – пива не было. Не жаловали в этом доме пиво. Эх!

– Не спится, Степка? Может, есть хочешь? – Домовик бесшумно возник в дверях. – Давай я грибного пирога разогрею, чайку заварю, отбивные с ужина остались – как ты любишь. Может чего покрепче? А?

Никифор хитро подмигнул и скрылся в кладовой.

– Во! Смотри! Моя настойка. Сам делал.

Он водрузил на стол пузатую бутылку из темного стекла.

– Мне нельзя, – грустно вздохнул банкир, – ты же знаешь.

– Хе-хе. Не боись, Степка, не доросла ещё твоя внучка, чтобы ведать о моей настойке. Тут одних травок дюжина да грибочки…

Старый нелюдь разлил густую темную жидкость по рюмкам. Запах прели и дыма осенних костров поплыл по кухне.

– Твое здоровье!

Козодоев осторожно сделал небольшой глоток. Испуганно задержал дыхание и...блаженно улыбнулся. Волна тепла разлилась по телу. Стало легко и спокойно. Хорошо. Даже аппетит проснулся. Домовой подвинул тарелку с пирогом.

– А скажи, Никифор, что случилось с этой…Василисой? Ты ведь знал ее. Она жива, или…

– Или, Степан, или… Не знаю, зачем хозяйка тебе показала. Она не любит ворошить эту историю. Сколько лет словом не обмолвилась ни разу, а тут…

На кухню просочилась Яга в длинном халате и домашних тапочках. Подвинула к столу стул, достала из буфета рюмку. Степан с Никифором переглянулись.

– Василиса дар не приняла, – тихо сказала ведьма, – Леса боялась до одури. От нелюдей шарахалась. Слишком взрослая, слишком...идейная. Я её не выпускала. Пыталась учить. Надеялась... В конце концов она сама открыла дорогу и ушла. Поступила в институт, замуж вышла. Вася погибла в 41 году под Москвой. Пошла добровольцем в разведку. Ей было около сорока… Дура!!! – Ядвига грохнула кулаком по столу, – сейчас в полную силу могла входить!

Никифор осторожно погладил хозяйку по руке. Она накрыла его ладонь своей, закрыла глаза.

– Что же мне делать, батюшка-домовой?! Ты ещё моей наставнице служил!!! Меня хворостиной по лесу гонял! Мои девочки все погибли. Все до одной. Подскажи, как Лизоньку вырастить, как ее уберечь?! Я не знаю!!! Я боюсь ошибиться...

Тикали часы на стене, за окном уже серело, просыпались птицы. Ночи в июне короткие, светлые…

Домовик долго молчал.

– Старая Яга, – наконец медленно протянул он, – ушла, когда все знания тебе передала. У нее четыре ученицы ранее было. Я их не застал.

Ядвига задумалась, встала из-за стола, подошла к окну. Четвертый час, а светло. Скоро взойдет солнце. День обещает быть жарким. Лизонька давеча купаться на озеро просилась. Можно взять с собой ее приятелей. Джип большой – поместятся. Степка рыбалку любит – пусть душу отведет, не все ему в офисах просиживать. Старая ведьма улыбнулась, открыла окно и глубоко вдохнула свежий воздух раннего утра.

Кажется, она поняла…

Часть вторая

Глава первая

ПЕРВЫЙ СНЕГ

Тишина…

Черные стволы лесных великанов…

Редкие снежинки…

Последние дни ноября…

Предзимье…

Скованная холодом земля обиженно молчит, терпеливо ждёт оттепели, кутается в одеяло опавшей листвы, пытаясь сохранить последние капли тепла.

Время перелома…

Время перехода…

Время… оно послушно замерло, застыло в вечернем сумраке и…качнулось в зимнюю сторону, побежало пугливой поземкой, заструилось северным ветром, потекло ледяными сполохами по озёрной глади.

Лес вздохнул кронами вековых дубов, потянулся тонкими веточками осинок, хрипло рассмеялся вороньей стаей. Зимаа...скороо…Он ждал ее, звал, тосковал…

Пора безумной и бездумной свободы.

Первый снег разбудил снежников – белых волков, духов зимы. Из летнего логова выбрался старый вожак – матёрый, хитрый. Тронул лапой почерневшие от холода листья, выпустил лезвия когтей, сгреб черно-белое крошево, припал к земле, втягивая носом воздух. Запахи текли невесомыми нитями, дробились, множились, дразнили голодного зверя. Звали.

Лес подбросил пригоршни снега, стукнул волка по спине еловой шишкой, дунул белому в нос колючим ветерком.

– Я соскучился, Старый! Буди детёнышей, буди волчицу! Первый снег…

Снежник фыркнул, оскалился и…упал на спину в невесомое облако поземки. Лес обнял его холодом земли, взлохматил ледяным дыханием белоснежный мех, потрепал любимца за уши еловой пятерней.

– Доброй охоты, брат! Дикой охоты…

Стая летела сквозь сумрак. Белые тени сочились между деревьями, растекались призраками по нехоженым тропинкам.

Лес смотрел черными волчьими глазами, тяжело дышал клыкастой пастью старого вожака, пел голосом матери-волчицы, смеялся от щенячьего восторга молодняка, жадно глотал кровь убитого оленя. Лес был силен и счастлив. Лес был стар вековыми корнями и камнями, сотнями дорог и путей, памятью бесконечных рождений… Лес был молод хрупким льдом родников и спящими до поры семенами, искрами лунного света и радостью детенышей.

ОН протянул руку, взъерошил загривок Старого. Молодые волки замерли, настороженно принюхиваясь, пытаясь понять…

ОН присел перед вожаком, обнял, зарываясь лицом в густую холодную шерсть, вдохнул родной запах дикого зверя.

– Это я, узнаешь? Признаешь?

Белый рыкнул, поднял тяжёлую лапу и притянул к себе…тощего мальчишку. Такого хрупкого и слабого, такого живого. Волчица подошла, толкнула лбом, заворчала. Ребенок, не оборачиваясь, протянул к ней руку. Он стоял голыми коленками на ледяной земле, обнимая двух огромных снежников, привыкая к гулким ударам человеческого сердца, горячей крови в венах, дыханию в груди и давно забытому чувству воплощения.

Стая, осмелев, подошла ближе. Младшие волки кланялись лесному хозяину, норовили лизнуть. Мальчишка смеялся, уворачивался от клыкастых пастей, вытирая лицо, беззлобно отпихивал самых наглых щенков, лохматил снежную шерсть, жмурил глаза от яркого лунного света. Внезапно сорвался с места, помчался в темноту. Старый вожак рявкнул на вновь притихшую стаю и понесся следом. Через мгновенье чернота ночи вспыхнула безумным вихрем метели! Пряталась нечисть, скулили от страха перевёртыши, водяницы уходили в трясину под тонким льдом, лесные духи затаились в испуге, неупокоенные дрожали от ужаса – дикая охота неслась по макушкам вековых сосен! Давно, ох как давно лес не выпускал нового хозяина.

Услышав далекий вой, вздрогнула старая ведьма. Закрыла глаза, прислушиваясь.

– Поди ж ты…первый снег. Никак нового лешака приветствуют, ироды. А старый пень хитёр! Ушел, растворился в корнях. Устал, видишь ли, человеком! Ну, погоди у меня, сопля мелкая, я с тебя все его долги стребую!!!

******

День выдался пасмурным. Снеговые тучи висели над заповедной чащей. Выпавший ночью снег и не думал таять. Ведьма, всю ночь чутко слушавшая голоса леса и задремавшая лишь под утро, медленно отворила скрипучую дверь низкой бревенчатой избы. Черный кот выскочил на двор, громко мяукнул и скрылся за частоколом. Стая ворон с резким карканьем сорвалась с ветвей. На шум-гам из сарая выглянул домовик. Поклонился хозяйке, открыл было рот и… захлопнул варежку. Понял дурень, – давний спор о несмазанных петлях сейчас не ко времени. Может, и будет с нелюдя толк, если бросит лезть с пустыми советами.

Старуха любила скрип старой двери, вросший в землю порог, почерневшие от времени бревна…Затворяющие знаки на косяках и воротах она, будучи еще девчонкой, резала, напитывала жертвенной кровью. Простым людям на ЭТУ сторону хода нет. А те, кто дойти сподобятся, кто тропы распутать смогут – люди ли, нелюди, – без ее воли не переступят охранного круга. Да и лес уговор крепко держит.

Держал. До сего дня. Старый лешак многим Яге обязан был. Только ушел таки… Давно грозился, жаловался, что на покой хочет, что устал ногами землю топтать, лесной нечисти укорот давать, границу беречь…

Эх. Туго будет ей без старого друга-недруга. Тяжко и… одиноко? Пожалуй.

Надо идти к воротам. Не ровен час, гость дорогой объявится, чтоб ему пусто было, сопляку. Зима на носу, нечисть в силу входит, а тут – щенок мелкий вместо матёрого хозяина. Учи его, воспитывай, корми.

Кстати…

– Никифор! – ведьма стукнула сучковатой клюкой по стене, подзывая домового. – Обед готовь. Старый стаю приведет. Они после летней спячки нас с тобой схарчить могут. Слыхал, что ночью творилось?! Весь лес ходуном ходил. Хорошо ума хватило к людям не выпустить. Охотнички хреновы!

Домовик на миг замер, припоминая прожорливость белых тварей, затем хлопнул себя ладонями по бокам, зачем-то погрозил кулаком в сторону забора и подался в погреб за припасами. Старуха усмехнулась – будет с нелюдя толк.

Примостившись на завалинке, она устало вздохнула, сложила морщинистые руки на коленях, прикрыла глаза. Гости ждать себя не заставили. На поляну один за другим выходили белые волки. Одуревшие от свободы и пьянящей силы, дерзко порыкивающие, они шли прямиком на дремлющую старушку в ветхом тулупе. Окровавленные пасти и глаза, залитые тьмой дикой охоты. Дыхание мертвой стужи и сила новорожденной зимы…

Старый с мальчишкой хоронились в тени деревьев. Лешачок тихонько хихикал, зажимая рот ладонью.

Пакость мелкая. Ну, погоди у меня, подумала Яга и …всхрапнула. Ни дать ни взять немощная бабулечка, обуза семьи. Снежники скалились, подходили ближе, окружали…

– Ах вы, злыдни бессовестные!

Клюка взлетела в воздух и с размаху треснула по башке самого наглого. Волк вздрогнул и совсем по-человечески всхлипнул. В черных глазах гасло безумие. Взгляд прояснился. Зверь удивлённо заозирался, и…упал на спину, подставляя живот. Остальные отскочили, поджали хвосты, покаянно опустили лобастые морды, кто-то виновато заскулил. Раздав ещё парочку затрещин и тычков, ведьма злобно глянула в сторону леса.

– Выходи, раз пришел, гостем будешь, – в ритуальном приветствии звучала угроза.

Тощий мальчишка вышел из тени деревьев. Всклокоченные длинные волосы, на лице и тонких руках засохшая кровь, в стылых глазах шальная сила дикого леса.

– Ах, ты ж…

Яга беспомощно попятилась. От внезапно накатившей слабости подкосились колени, голова закружилась, в глазах потемнело. Ветер наотмашь ударил по щекам, не давая вдохнуть-выдохнуть, под ногами задрожала земля – оживая, зашевелились корни, силясь прорваться к свету, схватить, скрутить старую ведьму. С хрустом слетели сорванные печати заклятий, открывая дорогу, руша защиту…

Лешачок нарочито неспешно приближался к старухе, ступая босыми грязными ногами по первому снегу. Легко перешагнул невидимую границу защитного круга, с наглой ухмылкой провел пальцами по воротному столбу, стирая вырезанные охранные знаки. Довольно зажмурился. Снежники замерли. Мгновенно стих ветер в ветвях старых сосен.

Во двор из избы выскочил Никифор с большой деревянной ложкой в руке. Замер как вкопанный. Очухался. Схватил поварешку двумя руками и, втянув голову в плечи, струхнув от собственной храбрости, кинулся к воротам на выручку хозяйке.

– Я тебе сейчас, пакость лесная!

Хрясь! Ложка огрела мальчишку по лбу, добавляя к кровавым разводам крупинки горячей перловой каши.

Ведьма опомнилась, переложила клюку в левую руку, правой вцепилась в горло опасного гостя. Крепко. Без жалости. Или эта тварь очеловечится, или таких бед наворотить может…

Волки сторонились и не вмешивались. Зимние духи закон границы чтили свято. Хозяева обязаны сами договориться. Справятся, не впервой.

– Ты, гаденыш лесной, совсем вежество забыл?! Память прошлую вместе с листвой сбросил?! – прошипела Яга.

Узловатые старушечьи пальцы держали мелкого пакостника железным хватом. Сила земли текла через ведьму, смешиваясь с человеческой горячей кровью. Выцветшие от старости глаза налились зеленью. Лешак хрипел, беспомощно царапая руку на своем горле, брыкался, пытался ударить бабку ногой в колено. Яга крепче стиснула худую детскую шею. Из серых глаз потекли слезы. Обычные, соленые. Старуха резко разжала ладонь. Мальчик осел на землю как пустой мешок. Подтянул к животу острые колени и закрыл голову руками. Худое голое тельце тряслось от слез. Ведьма молча постояла над ребенком, затем, опустившись рядом на землю, скинула ветхий, траченный молью тулуп, накрыла лесного хозяина, примиряюще погладила по голове. Всхлипы прекратились, нелюдь затих.

– Ну все, все. Повоевали – и хватит. Пошли в дом. Мы тебя в баньке попарим, кашу с хлебом поешь, молока выпьешь. А то, ишь, крови хлебнул и колобродишь…Горе ты моё лесное…

*****

Потрескивала лучина, огонек отбрасывал причудливые тени на темное морщинистое лицо Яги. Кривая игла плясала в ловких пальцах, выводя на ткани сложный узор. До утра нужно вышить ворот рубахи, сплести пояс, шубу укоротить. Шуба непростая, шерстью на две стороны, скроена из пепельных волчьих шкур. Малец примерил и утоп в ней, а как ему зимой без теплой одежи?

Спит. Умаялся, бедолага. Банник его в семи водах отмывал. Лешак, труханувши, начал было чудить: веники оживлять, бревна трясти, веточки-листочки на лавках проращивать. Ясное дело – лес жара и огня не выносит. Банник растерялся. Хорошо, его жена сообразила: выгнала муженька на двор и давай мальчонку успокаивать, песни колыбельные петь, копну спутанную гребнем чесать. Тот и притих, бояться перестал.

Вымытый и вычесанный, наряженный в чистую рубаху и штаны с запасов Никифора, накормленный кашей и ржаным хлебом, напоенный молоком с медом мальчишка уснул на лавке, завернувшись в ту самую волчью шубу. С виду обычный сопляк не старше десяти вёсен, костлявый, как щепка, бледный, с серыми, зимними, глазами. Весной они расцветут синевой теплого неба, летом – лесной зеленью, осенью нальются золотом. Яга грустно вздохнула, вспоминая ушедшего лесовика. Обещал не бросать одну, обещал помочь найти …Эх. Ну, хоть одно обещание старый пень сдержал – одиночество в этой глухомани ей долго не светит.

Игла рисовала на ткани узор-оберег. Исколотые пальцы ныли. Капли колдовской крови вплетали в вязь символов охранные заговоры. Первое время без них никак, иначе одичает пацан, а ему лес беречь, границу сторожить, с людьми хоть и нечасто, да встречаться. Силушки у него немеряно. Если бы прошлой ночью, да по первому снегу он свою свору к людям вывел, страшно представить, сколько жизней загубили бы снежники. Они первые дни после спячки не в себе, бешеные с голодухи. Зря что ли домовик муку изводил, хлебы пек, кашу варил в огромном казане, ещё от матушки доставшимся. Маслом сдобрил. От человечьей еды волки трезвели, унимались. К ночи в чащу ушли миром. Мать-волчица виновато глаза отводила, обещала трепку задать и Старому, и детишкам. Каждый из которых с хорошего теленка будет. Яга для виду бурчала, брови хмурила, потом потрепала старую подругу по белоснежному загривку.

– Иди уж. Нешто я не понимаю. Лес вам голову задурил…

Никифор тоже уморился за день. Старательный он, хозяйство исправно ведёт. Вон кружка узвара дымится на столе – нелюдь принес, заботится. А что болтлив да суетлив не в меру, – так молод домовик, первую сотню не разменял ещё.

– Бабушка, – послышалось с лавки.

Мальчик сел, закутавшись в волчий мех. Глаза сонные, румянец на щеках. Румянец – это хорошо!

– Чего тебе?

– Завтра я тебе должок старый отдам…

– Спи, горе луковое. Тебе сон приснился. Спи…

Лешачок свернулся калачиком, зарылся в шубу и тут же засопел.

Глава вторая

Беглянка

Не было в их лесу этой заимки. Не было и все! Уж ей-то своих земель не знать?!

Батюшка охотник был знатный. И дочку младшую с собой часто брал, хоть и бурчал, негоже, мол, шляхтинке по лесным буеракам шастать да белые ручки поводьями мозолить. Кто ее, дуру такую, замуж возьмет?! Бурчать-то бурчал, но когда дура неполных четырнадцати лет сполевала волчицу в драной летней шкуре, – прослезился от умиления. А по возвращению домой приказал открыть бочонок вина. Два дня в поместье гуляли – был бы повод. А гости у пана воеводы завсегда найдутся…