Текст книги "Ни конному, ни пешему... (СИ)"

Автор книги: Надежда Костина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Девочка отогнала непрошеные воспоминания. Шмыгнула. Вытерла нос рукавом. Устало прислонилась к дереву, разглядывая невесть откуда взявшуюся развалюху. Халупа халупой! Стены покосились, дверь держится на честном слове, порог в землю врос, на крыше – высохшая трава клочьями висит, остатки ограды торчат, как гнилые зубы. Никому-то ты больше не нужна. Бросили тебя хозяева. Вот и стоишь тут неприкаянная, обреченно ждёшь, когда зимние бури проломят стены, обрушат крышу, сорвут ветхие ставни…

Она горько заплакала. Целый день по лесу бродила насупившись, то ли из упрямства, то ли от ужаса содеянного. А теперь, поди ж ты, – развалюху пожалела! Или не в развалюхе дело?! Она ведь теперь тоже никому не нужна, идти ей некуда и не к кому. А значит…она дома?! Мысль была ослепительно-яркой, тревожной и…правильной?! Даже слезы высохли. Девочка глянула вокруг, недоверчиво оценивая свои теперешние владения.

Странное место. Странное и …тревожное. Вроде бы безлюдное и заброшенное. Но зудящее чувство не отпускало. Казалось, чужие глаза смотрят за тобой в оба. В шелесте ветвей мерещились перешептывания, в густом подлеске – смутные силуэты. А присмотришься – прислушаешься, – ничего. Сухие ветки, да ветер шумит в кронах.

Когда солнце скрылось за верхушками деревьев и зашевелились, словно оживая, тени, – она начертила Круг! Ползала по мокрой земле, в каше из грязи и снега, крепко сжимая рукоять охотничьего ножа. Следила, чтобы линия не прерывалась, а нож глубоко резал (вспарывал!) землю, и начало совпало с концом. Чуть было не сплоховала, но вовремя перебралась внутрь, иначе пришлось бы начинать по новой, – переступить замкнутую черту нельзя.

Поднялась, отряхнула от прилипшей хвои грязную юбку, обернулась к жутким живым теням и … показала лесу язык! То ли почудилось, то ли вправду из холодного сумрака донесся ехидный смешок. Забежав в дом, быстро надрезала палец острием ножа, подхватила на лезвие каплю крови, и размашисто начертила крест на хлипкой двери. Отскочила в самый дальний угол, забралась на лавку. Все!

Ноги дрожали от усталости, ныла ранка на пальце, юбка промокла от дождя и грязи, нос распух, сопли текли ручьем, под глазом наливался здоровенный синяк. Видел бы сейчас пан воевода свою непутевую дочку – ох и повеселился бы. Морду рукавом вытирает, как простая холопка, слезы с соплями по щекам размазывает. Батюшка-батюшка, где ты сейчас?!

Дома ведьма белобрысая верховодит… верховодила. Девочка опустила голову, обхватила плечи руками. Всхлипнула, в который раз перебирая в памяти события: как Юстина падала с лестницы, как застыла на полу сломанной куклой. Хоть и ненавидела она братову жену, но отправить на тот свет беременную бабу страшно.

Слуги слышали, как две хозяйки лаялись все утро и с грохотом били посуду. Видели, как панна волокла за ухо девчонку. Та извивалась бешеной кошкой, и прокусила-таки ненавистную руку. Сильно, до крови. Юська вскрикнула, отдернула руку и влепила мерзавке пощечину. Массивные перстни рассекли скулу, потекла кровь. Ответная пощечина была такой сильной, что Юстина отлетела на пару шагов, ударилась спиной о стену и, не устояв, покатилась по ступенькам. Упала ничком и замерла у ног перепуганных хлопов. Вокруг белокурой головки – лужа крови…

Ночью было страшно. Так жутко, что разводить огонь она не решилась. Порылась в старой скрыне. Закуталась в найденное тряпье, натянула меховую шапку по самые глаза, затаилась в углу на лавке, прислушиваясь к звукам леса. Под напором ветра скрипели и кряхтели сосны. Ветки царапали крышу, словно пытаясь дотянуться до испуганной беглянки, вытащить из ветхого домишки.

Перед рассветом удалось забыться неглубоким тревожным сном.

Утром страхи развеялись, она разожгла очаг, размяла окоченевшие руки-ноги, опасливо выглянула через крохотное окошко – никого. Осмелев, решила выйти на двор проверить – не переступил ли кто охранную черту.

Не переступил. Точнее, – не переступили! Земля за кругом была истоптана множеством следов. Одни походили на отпечатки когтистых лап, другие – на когтистые ноги. Или не ноги…

Значит, не почудилось. Таки ночью вокруг дома кто-то бродил. Бродил, но не смог ступить за черту даже кончиком когтя. И не только ветер завывал за окном!

Вот и славно, что вчера она не стала задумываться, откуда появилось странное желание вывести круг. Никто не учил юную панночку такому. Она умела читать и писать, неплохо знала латынь, закон божий, псалтырь. Могла освежевать дичь и поставить силки, управлялась с лошадьми, обучилась стрелять – отец после смерти любимой жены дочке слова поперек не говорил. Все ее прихоти исполнял. Хочет из огнестрела палить – молодец, хочет в мужском седле на своей Зорянке по полям носиться, холопов пугать – добро, хочет старый родовой нож на поясе таскать – на то и реликвия, чтобы дитятко оберегать. Уберег. Знать бы от кого…

Девочка огляделась вокруг. Боязно не было. Если ночью ее не тронули жуткие лесные твари, то сейчас, при солнечном свете, бояться нечего. Ноябрьский день куцый, но до темноты время есть.

Время для чего? Что ей делать?! Домой возвращаться страшно до одури. Отец с братом уехали. Вернутся седмицы через три – не раньше. А вернутся, и что?! Януш свою Юсечку обожает, сына от нее ждет. Не простит он сестру, хоть и нет ее вины в том. Или есть?!

Слезы. Опять чертовы слезы. Хватит. Нужно найти еду. А потом – видно будет! В село соваться нельзя – там все на виду. Донесут. Охотится? С одним-то ножом!

А вот старый мельник на отшибе живёт, у реки. Попробовать к его хате выбраться, да харчами разжиться? Брешут, правда, про него всякое. И что с нечистью речной водится, и что безлунными ночами не только муку жернова перемалывают. Холопские бредни!

************

Эх, и угораздило же выдать себя грохотом крынок и горшков! Теперь бы ноги унести от двух спущенных с цепи псов. Хорошо ещё, мельничиха одна в хате была. Куда толстой дурехе угнаться за верткой девчонкой, проскочившей прямо под носом. А если эта самая девчонка второй день не ела, а в торбе у нее, между прочим, две теплые паляницы, шмат сала, кольцо доброй кровянки с чесноком и пяток луковиц, – то и сам пан мельник, хоть и мужик справный, не чета раздобревшей супруге, а воровку не догнал бы.

Но вот собачки – другое дело. Хоть и орала мельничиха долго, кляла «проклятущую злыдню» на чем свет стоит, хоть и возилась с цепью, пытаясь спустить псов, которые прыгали, лаяли и только мешали хозяйке, давая время беглянке, – а далеко от них не уйти. Панночка неслась к лесу, как последняя бродяжка, прижимая торбу с драгоценной добычей. Огромные псы вот-вот настигнут. В голове билась одна-единственная мысль – добежать до опушки, укрыться в деревьях.

Воздух внезапно стал вязким и густым, как студень на Рождество, как топленое масло в каше. Она остановилась перевести дух. Опустила торбу на землю. Прислушалась – тихо, никто не ломится сквозь кусты, не рычит, не лаёт. Неужели собаки след потеряли?

Шорох слева! Сосновые лапы зашевелились.

– Кто там!?

Бежать сил не было. Усталость накатила внезапно, одним вдохом-выдохом. Может, заяц?

Не заяц!

Мальчишка сидел на стылой земле, обхватив колени. Смотрел любопытно и настороженно. Волчья шуба мехом на две стороны. Копна длинных спутанных волос.

–Эй! Не бойся. Собаки повернули назад. Выходи.

Мальчик на четвереньках выполз из-под еловых веток. Поднялся, отряхиваясь. Невысокий, на голову ниже, бледный, босой. Бедолага. Землю-то морозом прихватило. Ноги даже в сапожках замёрзли. А это чудо в полотняных штанах, простоволосый. И шуба странная. Разве можно шить мехом на две стороны?! Такую даже ряженые на святки остерегутся одевать! Чтобы не накликать…

Может, убогий?! Стоит, молчит, пялится серыми глазищами. Хотя, если он один в лесу ночевал, немудрено от страха и онеметь. Нужно отсюда убираться, да побыстрее. Солнце уже скрылось за высокими соснами. Времени до темноты всего ничего…

– Пойдешь со мной? У меня есть дом, ну…почти. И еда. Сейчас придем, огонь разведем, согреемся, поедим.

Найдёныш нерешительно топтался на месте.

– Ну, идём же. Скорее. Ты, небось, давно не ел, кожа да кости.

Она отломила ещё теплую краюшку хлеба и протянула мальчишке.

– Давай, жуй, и пошли быстрее.

Он осторожно взял хлеб. Понюхал свежий ломоть. Довольно зажмурился. Распахнул огромные серые глаза.

Запах прелых листьев и морозной земли…

Шорох снежинок и журчание ручья подо льдом…

Озноб по коже…

Жар в ладонях…

Белое марево перед глазами …

Ну, уж нет!

Хрясь!

Подзатыльник удался на славу. Рука у панночки была крепкой. Мальчишка отскочил, втянул голову в плечи. В лохматой шубе он походил то ли на взъерошенного воробья, то ли на приблудного щенка.

–Ты что это удумал, сопля? Меня – чаровать!?

–Я не чаровал, просто посмотрел, – голос шелестел сухой травой, шуршал опавшими листьями. – Зачем дерешься?! Вчера Никифор поварешкой стукнул, бабуля чуть не придушила, теперь ты. Злые вы все! А ещё в моем лесу живёте!

Он обиженно надул губы. Того и гляди расплачется. На лицо упала капля дождя, вторая, третья – с чистого безоблачного неба!

– Каком-таком твоём лесу?! Это наш лес. Наш! Я тут хозяйка! Понял?!

Девочка топнула ногой, сжала кулаки. Ее внезапно захлестнула ярость и веселый задор.

–Это. Мой. Лес.

Яркий луч солнца из-за туч…

Далекий раскат майского грома…Заливистый смех – весенней капелью. Чистая детская радость на чумазой рожице…

Он откусил хлеб, медленно разжевал, проглотил. Блаженно зажмурился.

Запах первого снега, ледяная вода родника…

Девочка опешила. Мальчишка кружился на месте с безумно счастливым видом, запрокинув лицо и закрыв глаза.

Блажной, как есть блажной! Ну и пусть себе под ёлками сидит. Нужно уходить. Подобрать котомку с добычей и шмыгнуть в кусты.

Через десяток шагов ей стало совестно. Еще чуток – и стемнеет. Что с этим дурачком ночью будет?! Она представила жуткие следы когтистых лап вокруг дома. Эх!

Мальчик сидел на земле и с аппетитом жевал хлеб.

– Вставай, простудишься, дурачок. Нужно уходить. Скоро ночь. Знаешь, какие твари тут бродят?! Мельничихины собачки рядом с ними – ангелы божьи.

Она схватила найденыша за руку и потянула за собой.

– Откуда же ты взялся на мою голову, чудо лесное?!

Чудо покорно брело сзади. Не отставало.

– Меня Ядвигой зовут. А ты кто?

–Я – это я.

– Как тебя зовут, дурень?!

– Меня через корни зовут, через землю. Через хлеб тоже можно. Люди – через хлеб часто кличут. Я хлеб люблю. Вот огонь не люблю. Через огонь меня не зови, я тогда жутко злюсь!

– Глупый хлоп! Что ты несёшь? Какие корни, какой огонь?! Имя у тебя есть?

– Нету. Бабуля тоже чудом лесным называет. Никифор – пакостью мелкой дразнится. Один Старый меня любит!

Девочка стала как вкопанная. Тропинка, до сих пор хорошо различимая между елей, исчезла. В какую же сторону теперь? Как-то слишком быстро сгущались сумерки. Стало очень тихо, исчезли привычные звуки леса. Ядвига крепче сжала руку найденыша. Нужно быстрее найти избушку. Успеть замкнуть круг. Куда же идти? Нельзя паниковать. Как батюшка-охотник учил – задержать дыхание, закрыть глаза, выдохнуть свой страх.

Враз стали горячими ладони, волна тепла прошла по рукам, закружилась голова, зашумело в ушах.

Судорожный вдох – сердце замерло, трепыхнулось, сбиваясь с ритма.

Выдох – жар и шум в ушах исчезли, голова перестала кружиться, выровнялся пульс. Она открыла глаза. Вокруг летали крупные редкие снежинки. А на мерзлой земле виднелась невесть откуда взявшаяся тропа!

– Нам туда. Мы почти пришли. Не бойся.

Она уверенно потянула нового знакомца вправо. Мальчик притих. Он послушно шел следом, крепко вцепившись двумя руками в ее ладонь.

…Они сидели на лавке, прижавшись друг к дружке, укрывшись волчьей шубой. В очаге горел огонь. Провести ещё одну ночь в стылом доме?! Ну уж нет! Охранный круг на крепком замке, дверь изнутри запечатана кровью.

Ползая по земле, Ядвига заметила, что найденыш, сидя на пороге, с интересом за ней наблюдает. А потом, когда она разрезала палец и, набрав на лезвие кровь, начертила на дверях крест, молча взял ноющую руку в ладони, поднес к лицу и подул на рану. В темную сырую хижину будто залетел теплый весенний ветер, запахло скошенной травой и диким медом. Девочка зажмурилась от неожиданности, а когда открыла глаза, ветерок исчез вместе с болью от пореза.

Странный гость, как ни в чем не бывало, залез с ногами на лавку и потребовал хлеба с колбасой. Но, увидев, что его подружка разжигает огонь, забился в самый дальний угол, закутался в свою шубу так, что только кончик носа торчал. Глаза подозрительно заблестели.

– Ты чего, глупый? Это просто огонь. Знаешь, как я замёрзла?! Хоть сапоги просушу. Второй день в мокрых хожу, пальцев не чувствую… А хочешь, колбасу пожарим? Ты что, огня боишься?

– Я помню, как горел лес, – мальчишка всхлипнул, голос его дрожал, – обычный лес. Это очень страшно. Я не смог помочь. Бабуля после того пожара неделю пластом лежала.

– Она сильно обгорела, да?

– Нет. Дождевые тучи капризные, слушаются плохо. Вот она и ослабла. Я боялся, что не выживет. Она ведь у меня старая-престарая, – шепот, как шорох пепла в остывшем очаге.

Девочка удивлённо смотрела, как по детскому лицу текут слезы. Тихонько села рядом, осторожно погладила его по голове. Мальчик прижался щекой к ладони, закрыл глаза.

– Жареную колбасу будешь? Еще лук есть и хлеб…

– Буду, – ответил тихо, не открывая глаз.

После сытной еды клонило в сон. Потрескивали дрова в очаге.

– Давай я тебе имя придумаю?

– Давай.

–Лешек нравится?!

– Ага. Лешек – значит лесной?

– Наверное. Огня уже не боишься?

– Такого – нет. А ты Леса не боишься?

Ядвига вздохнула, плотнее кутаясь в пушистый мех. Она наконец-то согрелась. Страх ушел, растаял в тепле очага, сытном духе свежего хлеба, серых глазах найденыша.

– Не боюсь. Вчера жуть как страшно было. Лесные твари вокруг дома бродили.

Она замолчала, прислушиваясь к голосам ночи. Снова завыл волк. Девочка поежилась, вспоминая следы когтистых лап за чертой.

– Это Старый воет. Меня гулять зовёт. Только я спать хочу, – Лешек зевнул и, устраиваясь поудобней, положил лохматую голову на плечо подружке.

–Эй, – она толкнула его локтем в бок, – а кто прошлой ночью вокруг дома бродил? Тоже твой пёс?

– Неа, – сонно пробормотал мальчик, – оборотники шастали. У них недавно щенки вывелись. Жратвы много нужно. Вот они сюда и сунулись. Не бойся, спи. Нас стая охраняет.

Она ещё хотела расспросить, что за бабуля такая, у которой внук без имени растет, а в предзимье шатается босым да в чудной одёжке, – но Лешек спал. Ядвига, привыкшая к домашним перинам, покрутилась на твердой лавке, тихонько всхлипнула и заснула.

Тихо падал снег. Трое снежников чутко дремали под дверью старой избушки. Спали в логове оборотники, спали водяницы под тонким ноябрьским льдом, лесные духи притихли в лунных тенях. Лес спал. Ему было тепло и спокойно. Он видел сон, и в его сне двое детей спали, обнявшись, в самом сердце заповедной чащи. И до самого утра в очаге, согревая маленьких хозяев, горел огонь.

Глава третья

Мельница

– Доброго вечора, пане мельник. Як ся маетэ?!

– Добре, дякую. И вам не хворать.

– А шо, Михась, мои собачки туточки след взяли?

– Так на то они и собачки. А шо за след?

– Панянка пропала. Второй день шукаем, с ног валимся. Панна Юстина в замке рыдает! Найдите, говорит, мне сестрицу любимую. Так шо, Михась, была тут девка?

Мельник задумался. Дело нешуточное, гости с собаками, да при оружии. Дочка воеводы – не селянка какая! Рыскать будут днём и ночью. Если и вправду псы возле его дома след унюхали…

– Мы, пан Лукаш, с сыном в село ездили, муку старосте возили. И ночевали там же. Дома только бабы с дитями оставались, – он кивнул в сторону хаты.

Дородная мельничиха застыла в дверях, из-за ее плеча выглядывала невестка с ребенком на руках.

– Хозяйство у тебя справное, – похвалил егерь. – Не боишься без присмотра оставлять?

– Так лихих людишек в наших краях почитай лет десять, как не было. Опять же, работники при мельнице завсегда живут. А семью мою… Богородица охраняет.

Мельник истово перекрестился, поднес к губам ладанку.

– Ну да, – хмыкнул егерь, оглянулся по сторонам, добавил с ухмылкой. – Колесо по морозу тоже святая дева крутит?! Возле поместья река льдом берется до весны, а у тебя вода чистая, хоть гусей выпускай! А? Что скажешь, брат мельник?

Хозяйка испуганно прикрыла рот пухлой ладонью, ее невестка крепче прижала годовалую дочку.

– А то, брат егерь, что и ты в лесу не пречистой молишься, – ответил хозяин, исподлобья зыркнув на незваного гостя.

Лукаш и Михась молча смотрели друг другу в глаза. Егерь вздохнул, примиряюще улыбнулся, панибратски хлопнул мельника по плечу.

– Может, в дом пройдем, посидим, повечеряем. А?!

– А и пойдем. Что ж мы с тобой в потемках гутарим, – обрадовался хозяин перемене настроения, – копченый шпик у моей Ганнуси – пальчики оближешь. И хлопцев своих зови, ничего им за тыном топтаться!

В хате было натоплено, пахло свежим хлебом и кашей со шкварками. Уставшие от поисков помощники рассаживались по лавкам, отогреваясь.

– Ганна, – мельник подозвал жену, – слыхала, дочка пана пропала? По всей округе второй день ищут. С ног сбились.

Мельничиха замерла, испуганно таращась на мужа.

– Говори, если знаешь. Собаки след взяли возле нашей хаты. Видела кого?

– Так это… Сегодня после полудня я у курей, а тут грохот страшенный! Такой переляк, у меня ажно в грудях захолонуло, – она осеклась, поймав хмурый взгляд гостя.

– Девка тикала от дома. Торбу мою утащила, хлебов пару, кровяной колбасы кругляш добрячий, сала шмат, да не простого, а с червоным перчиком и чесноком, крынку меда, цыбулин пяток, не меньше. Може, ещё чего…

– Как выглядела девка? – перебил егерь болтливую бабу.

– Ну, – она задумалась. – Коса темная, глазищи – во!

– Одета в чем?

– Так ведь…тулуп добрый такой, юбка кажись синяя, богатая, токмо замызганная малость, шапка лисья, сапоги. Добрячи сапоги.

Ганна нервно теребила в руках рушник.

– Да кабы я знала, шо то панянка! А и знала бы?! Она ж скажена! Схватила торбу, горшки повалила и тикать. Я и слова сказать не успела. Вот те крест!

– Куда она убежала?

– Так до леса!

Мельничиха испуганно косилась то на мужа, то на гостя.

– Так-таки слова не сказала?! А невестку спрошу?!

Ганна грузно бухнулась на колени, запричитала.

– Бес попутал, пан егерь! Собак спустила. Так я ж не знала, шо то панянка! Думала, воровка ледащая…

Лукаш поморщился, растер ладонями уставшее лицо.

– Что псы? Быстро вернулись? Ну!

Ганна подвывала, не слыша вопроса.

– Они быстро вернулись, – подала голос невестка из угла хаты. – Я на горище была, оттуда видела. До леса добежали, покрутились малость у опушки и назад приплелись. Морды виноватые, глаза отводят – не, не догнали. Ушла от них девка.

– От Грызли и Хвата ушла?! – Мельник присвистнул.

– Они в лес и не сунулись. Как учуяли кого. До дому неслись вдвое быстрее, чем за…панночкой.

Мельничиха затихла, картинно вытирая рушником сухие глаза. Невестка, смущенная всеобщим вниманием, куталась в платок, старший сын крепко вцепился в мамкину юбку. Напугали мальца бабушкины вопли и чужие страшные дядьки.

Егерь задумался. Живая, шельма. За жратвой выбиралась. Ну, Ядька! Ну, коза! Где же ты спряталась? Лес молчит, говорить не хочет. Лукаш рискнул свою кровь с солью смешать, на корни кропил, звал лешака – все напрасно! Не явился Хозяин. А без него тут не обошлось, если псы, поджав хвост, удрали восвояси. Хват и Грызля от его Ласки щенки. Мельник самых крепких из помета выбрал. На отшибе мужик живёт. Как ни хорохорится, как водяниц ни кормит, а река не от любого лиха оборонить может. С собачками оно завсегда спокойней…

Что ж делать, где искать чертову девку?! От ее отца письмо давеча пришло – домой едет. Да не через три седмицы, как все думали, а через пару-тройку дней объявится. А не будет дочери – головы полетят. Чтоб ей пусто было! Нрав у пана воеводы крут. То все знают. И Ядвига у него – свет в окошке, покойной жены копия.

– Знаешь, Лукаш, давай вечерять. И, это, оставайся с хлопцами до утра. Места всем хватит. Ганна, – мельник прикрикнул на жену, – хватит полы подолом вытирать. Неси еду!

– А и то верно. Весь день с пустым брюхом по буеракам шатались…

Тихо ночью в хате. После сытного ужина, да в тепле, да после хлопотного дня люди крепко спали. Все, окромя егеря. Лукаш осторожно тронул хозяина за плечо. А когда мельник разлепил глаза – приложил палец к губам, махнул ладонью, зовя выйти во двор.

– Вот же черт лесной, не спится ему, – пробурчал Михась, догадываясь, что замыслил беспокойный гость.

У реки было зябко, от ледяной воды тянуло сыростью. Падали редкие снежинки. Скрипело колесо. Жутко ночью на старой мельнице. За всю жизнь не привыкнешь…Михась плотнее запахнул кожух, настороженно вглядываясь в темноту. Тут жди чего хошь…

Чиркнуло кресало, затрепетал язычок пламени в фонаре, освещая худое обветренное лицо панского егеря.

– Ну!? Чего будил, ирод?

– Зови водяницу, время за полночь, луны нет. Отзовётся.

– Ты совсем сдурел, Лукаш?! – зашипел мельник. – Ты о чем меня просишь?! Да если кто узнает, если твои щенки…

– Один мой племяш, покойной сестры сын, второй – подкидыш. Его моя жена выкормила. Я абы кого в лес с собой не беру. Да и спят они беспробудно. Почитай сутки на ногах.

– Нет. – Мельник упрямо замотал головой. – Нет. И не проси.

Егерь засучил рукав, показывая перебинтованную руку. Михась осекся, уставившись на малохольного гостя.

– Ты…?!

Тот кивнул, поправляя рукав. Вздохнул устало.

– Только не отозвался Хозяин. Что-то в лесу творится неладное, да не в нашем, а в ТОМ лесу. Прошлой ночью первый снег лег. Мы с хлопцами далеко сунуться не смогли. Чуть от опушки отошли – и все! Жуть накатывала такая, даже меня ноги от страха не держали. И это почитай рядом с домом! Если Ядвига ТУДА зашла и ночь переночевала, то… Зови водяницу да спрашивай, может, знает чего…

Мельник потрясенно молчал. Звать нелюдей опасно. Ему за всю жизнь трижды довелось. Первый раз в детстве – отец знакомил хозяйку воды с наследником. Потом он сам ее звал и сына показывал. А прошлым летом бабы внучка не углядели. Дуры белье полоскали, заболтались, а мальца тышком-нышком, да и уманили. Хоть Ганна и глупая, но вмиг сообразила домой бежать, мужа звать, пока Марфа на берегу голосила. А на мельницу панские холопы аккурат зерно привезли…Не до них было. Михась тогда при свете дня, понесся к реке, на ходу полоснув запястье, смешивая бьющую фонтаном кровь с солью, кинулся в воду. Водяница отозвалась не сразу, тянула время… То ли летнее солнце ей не нравилось, то ли соленая кровь по вкусу нелюди была. В глазах темнело, голова шла кругом, а он упрямо стоял по пояс в реке, отчаявшись упросить…

Петрика волна на берег вынесла. Тихо так, ласково. Мальчонка и не помнил ничего. Вот только на бережке играл возле мамки. И вот его трясут, все над ним плачут, не натешатся. А дедушка бледный и шатается.

Такие у нелюдей забавы. Михась не меньше седмицы тогда отлеживался. А звать безлунной ночью, в предзимье, после первого снега, когда духи в самую силу входят, – ну уж нет!

– Если панянка – ведьма, я должен ее первым найти, – тихо сказал Лукаш. – Я ведь поэтому на твой хутор шукать вызвался. Другие слуги по деревням окрестным бродят, кого-то в город к дальней родне послали, а я к тебе. Так-то вот. Это если она жива ещё…

– Ну, ты…брат-егерь! Ох! – Мельник перекрестился, потом, опомнившись, хлопнул себя по лбу, сплюнул в сердцах. – Принесла тебя нелегкая на мою голову! На ночь глядя…Погодь, я в хату за ножом и солью схожу, да тряпицу какую прихвачу.

– У меня все при себе.

Лукаш снял с пояса нож, достал из-за пазухи небольшой мешочек. Михась, скинув кожух и сапоги, медленно побрел к реке. Возле воды остановился. Не оглядываясь, приказал глухо:

– Ты того…От воды отойди подальше. Да не лезь, если что. Не мешайся. Она тебя не знает. Помочь не поможешь, а себя погубишь. И еще – под старой липой кубышка закопана. Вдруг что – скажешь моим…

Ледяная вода обожгла кожу, сбила дыхание. Мельник перехватил нож покрепче, прикидывая как сделать надрез, чтоб не так в глаза бросалось. Хотя, разве от Ганнуси утаишь! Усмехнулся в усы. Ему не о бабе думать надо, а о том, как целым из реки выбраться. И вдруг понял, что больше не чувствует холода. Ласковый теплый поток согрел окоченевшие ступни, словно не безлунной ноябрьской ночью вошел он в реку, а ранним июньским рассветом. И не снежинки сыплются над стылой водой, а белые лепестки жасмина! Он замер, боясь пошевелиться.

Водяница была тут.

– Не нужно крови, человек.

Голос журчал нежным лесным ручейком, шелестел прохладным летним дождем.

– Чего хотел, зачем звал?

Поток плавно кружил вокруг мельника, успокаивая, усыпляя, уводя от берега.

– Девочка пропала в лесу. Ты знаешь, что с ней? – от страха язык заплетался, горло перехватил спазм. В любой миг поток может скрутить жгутом, утянуть на дно. И – поминай, как звали…

– Все хорошо. Она спит, лес спит, духи спят, – с ней все хорошо, – вода нежно пела весенней капелью, мягко толкая на глубину. Михась осторожно сделал шаг назад.

– Ей домой нужно. Она сможет вернуться? – ещё шаг назад.

– Если захочет – сможет. Кто же ей запретит?

– Дядька Лукаш ждёт ее у меня.

– Хорошо. Иди домой, глупый. И не бойся за внука, пусть приходит к воде, его больше не тронут. Даю слово.

В лицо плеснуло теплой водой, колокольчиком зазвенел переливчатый смех. Мельник зажмурился, а когда открыл глаза, то стоял на берегу, а возле ног плавала жёлтая кувшинка. Водяница ушла.

Глава четвертая

Песья кровь

– А-а-а, песья кровь, чтоб тебя!!!

Воронья стая с истошным карканьем поднялась с верхушек сосен. С веток посыпался снег, запорошив орущую девчонку. Она ругалась на чем свет стоит.

Пан воевода при дочери в выражениях не стеснялся, поэтому ругаться Ядвига могла долго. За это Юстина частенько отчитывала свояченицу, обзывала ее селючкой и холопкой. «Селючка» в долгу не оставалась, и на ясну панну обрушивался поток доброй шляхетской брани.

– А-а-а! Вот тебе! Вот!

Подхватив сучковатую палку, девочка дубасила ни в чем не повинный лесной родник, бьющий из-под мшистых валунов.

Заливистый детский смех оборвал это дурацкое занятие. Она резко обернулась, перехватив палку двумя руками. Рядом от всей души хохотал найденыш. Босой, в штанах и простой домотканой рубахе, с взъерошенными волосами, он веселился, пританцовывая на снегу.

– Ой, дура!!! Вы там все такие?!

– Ах ты, сопля мелкая. Я тебе сейчас!

Палка странным образом вывернулась из рук девочки и отлетела в сторону.

– Ну, держись!!!

Они носились на поляне перед старой избушкой, пока Ядвига не завалила мальчишку лицом в снег, и, вывернув ему руку хитрым захватом, победно уселась сверху. Отец и брат научили.

– Попался! Будешь знать, как смеяться надо мной, чучело лесное!

Чучело все ещё вздрагивало от смеха, но вырваться не пыталось.

– Проси прощения! Ну?!

– Я бооольшеее не бууудууу, – канючил. – Простииии…

– Да ну тебя, дурака!

Ядвига отпустила руку приятеля, поднялась на ноги, отряхивая от снега многострадальную юбку. Злость угасала, страх тоже. Девочка прислонилась к бревенчатой стене, закрыла глаза.

– Я хотела умыться. А вода из ручья кааак плюнет мне в лицо, и глаза такие – страшные!!! Я…испугалась.

Лешек подошел совсем близко. Панночка отвернулась, уткнувшись в меховой воротник. В глазах защипало. Не хватало ещё разреветься перед этим приблудой.

– Не плачь, – он дёрнул ее за кончик растрепавшейся косы. – Пошли, я позову.

– Кого?!

– Водяницу.

– Это кто?!

Слеза таки скатилась по щеке. Пришлось вытирать рукавом не умытое с утра лицо.

– Ну ты даёшь! Такая большая, а простых вещей не знаешь! Водяницы живут в воде. Пошли.

Лешек потянул подружку за рукав.

– Идём-идём, трусиха. Ты вчера заявила, что это твой лес! Так?

– Мой, – упрямо повторила Ядвига, с подозрением косясь на улыбающегося мальчишку.

– А что ж ты за хозяйка, если своих холопов боишься?! В ТВОЕМ лесу кто только не живёт. Они тебя слушаться должны. И бояться, если нужно. Смелее.

Лешек снова дернул за рукав.

Подойдя к валунам, мальчик опустился перед родником на колени, замер. Прислушиваясь, наклонился к журчащей воде, почти касаясь ключа губами, и что-то зашептал.

Ядвига смотрела с любопытством. Теперь ей было стыдно и за свой испуг, и за внезапно вспыхнувшую ярость. Лешек выглядел маленьким и беззащитным. Нужно попробовать из тряпья ему на ноги обмотки сделать. А потом проводить домой к той странной бабуле. Пусть заботится о внуке, раз другой родни у него нет. Хотя, какая там забота, если ребенок тощий, голодный, и бродит один по лесу.

Странный мальчишка. Очень странный. Перед сном она выбрала из его спутанных волос сломанные веточки, сухие листья, сосновые иголки. Все до одной. А утром, выбравшись из-под теплого меха, поразилась. В гриве снова было полно мелкого лесного мусора, будто кто его за ночь натыкал.

А как он рану на руке заговорил?! Подул легонько – и кровь остановилась, боль утихла. Шуба, опять же. Люди так не шьют и не носят.

Ядвига тайком стянула с шеи серебряный крестик и ладанку. Поднесла к губам, проговорила короткую молитву, украдкой перекрестила спину мальчишки.

Замерла. Все осталось как есть. Лешек шептался с родником, касаясь кончиками тонких пальцев ледяной воды. Не оборачиваясь, тихо пробурчал:

– Хватит меня крестом проверять, я все слышу.

– Ничего я не проверяю, – смутившись, тоже шепотом ответила девочка.

– Она пришла!

– Кто?

– Водяница. Кто же ещё! Тронь воду. Не бойся.

Ядвига опустилась на колени, зажмурилась. В первое мгновенье ладонь обожгло холодом, затем опалило крутым кипятком.

– Не бойся, – прошептал Лешек.

Жар пропал, вокруг пальцев, щекоча, завертелись крохотные бурунчики. Над родником заискрилась радуга. Девочка ахнула от восторга, забыв о страхе. Снег вокруг быстро таял, из земли пробивались росточки. Юбка намокла. Ядвига зачарованно наклонилась к воде. Ласковый поток умыл заплаканное лицо, пробежался тёплыми пальцами по вискам, успокаивая, делясь свежестью.

– Здравствуй, маленькая…– слова журчали, перекатывались по камням, звенели веселой капелью.

–… !

– Тебя ищут, ждут…Мельница… дядька Лукаш… там… Возвращайся…к нам…

Переливчатый смех…Запах мокрой травы после июльского ливня…

– Я…я…хорошо.

Радуга мгновенно погасла, от воды потянуло зимним холодом. Водяница ушла.

– Они всегда такие, – пояснял Лешек. – Приходят, когда хотят, уходят, не простившись. Вода, что с нее взять. Пошли в дом, а то вон – мокрая вся. Водянка могла бы одёжку высушить, а она смылась! – Мальчик погрозил кулаком в сторону родника. – Обиделась, что ты её палкой колотила.