Текст книги "Ни конному, ни пешему... (СИ)"

Автор книги: Надежда Костина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Так и тянет коснуться, погладить, запустить пальцы в густой мех, обнять, забыться …

– Люди обычно не выживают после встречи с ними. – Яга подошла неслышно, стала рядом.

Ядвига отдернула руку. Пальцы побелели, рука онемела.

– Они тепло из живых тянут. Пока в силу не войдёшь – осторожней с белыми.

Волчица оскалилась, мотнула головой, рассыпая ледяное крошево, вернулась к стае.

Младшие волки вскочили, завиляли пушистыми хвостами, и вдруг – кинулись в кусты, поскуливая от радости.

Из– за сосен вышел Лешек. Снежники наматывали круги вокруг хозяина, прыгали, норовили лизнуть лицо, толкали, приглашая играть. Мальчишка задорно смеялся, трепал лохматых приятелей, дёргал за острые уши. Босой, бледный, с огромными серыми глазами, вечно спутанными волосами, тощий как щепка…Сейчас Ядвига ни за что не приняла бы нелюдя за обычного ребенка. Даже ступал он иначе – резкие, угловатые движения сменяла текучая плавность. Шаг, второй, прыжок, поворот, опять шаг. Вот он скрылся за широким стволом и через мгновение возник в другом месте, ближе, снова шаг…

Картинка плыла, двоилась. Волки растеклись белой поземкой, закружились вихрями среди черных деревьев, взлетели и рассыпались ледяными иглами над самой землёй.

Девочка пыталась ухватиться взглядом за мальчишку и…провалилась в омут…

Ивовые косы над речной заводью и ломкие ветки ельника…

Гибкий вьюнок на мшистых валунах и шипы акаций. Кривые корни под обломками скал и густые заросли орешника. Темные лесные овраги, поваленные стволы, мертвые топи, и – солнечные поляны, полные сладкой земляники, белые стволы берёз, свежесть лесного озера…

– Шшш, – старуха зашипела ей на ухо, – очнись, глупая. Сейчас не время СМОТРЕТЬ. Нам пора выходить.

Девочка вздрогнула, видение исчезло. Перед ней стоял Лешко – найденыш. Смешной и бестолковый. Он гордо протягивал удивленной подруге крепкую палку. Мол, оцени добычу! А что там особенного? Такого добра под каждым деревом…Леший махнул рукой – что с бестолковой панночки взять.

Яга долго крутила палку в руках, осматривала придирчиво, попыталась ногтем подцепить кору, одобряющие хмыкнула.

– Далеко ходил?

– А то! Почитай до границы дошел, пока что-то путнее подобрал.

Яга покачала головой:

– Надо же… Почему не дуб?

Мальчик скривился.

– Ну зачем ей дуб!?

– Дуб надёжнее!

– Не учи меня дерево выбирать!

Ядвига слушала чудной спор о…палке?!

– Держи, дуреха. Будет тебе посох. С ним в лесу проще. Потом поймешь.

Никифор на прощанье сунул девочке горячих пирогов в торбу. Лешек сходу стащил один, надкусил хрустящую корочку, довольно зажмурился:

– Вот за что я терплю его в своем лесу!

– Иди давай, пакостник! Здрава будь, ясна панна. Возвращайся, как надумаешь.

Домовик поклонился в пояс. На порог выскочил черный кот. Сверкнул желтыми глазами, потерся об ноги удивленной гостьи, мяукнул и запрыгнул на плечо домового.

******************

Посох пригодился. И опереться на него можно, и снег проверить. Вдруг там корень или яма какая? Сугробы намело выше колен. Идти было тяжело. К ночи мороз крепчал. Медленно падали крупные редкие снежинки.

Закатный свет уходил, истаивал в вечернем сумраке, прятался в густых тенях.

Не шумел в кронах ветер, не скрипели стволы темных елей. Лес глядел сотнями невидимых глаз. Люди и нелюди шли сквозь заповедную чащу, открывая тропу. Пропустить? Отпустить? Или…

Девочка замерла, прислушиваясь. Яга обернулась, вопросительно подняла бровь, мол, что?

– Нас… меня…ну… смотрят, решают. Кто-то большой и …странный.

– Пусть смотрит. Голова не кружится?

– Вроде нет. Только идти трудно.

Ведьма вздохнула, оперлась на посох.

– Дорогу запоминай. Да не по сторонам головой верти! Ночью все ёлки одинаковые. Внутрь себя смотри.

Легко сказать – запоминай! Хоть бы ноги не переломать, не отстать в темноте.

Лешек в начале пути шел сзади. Молча. Хмурый и недовольный. Снежники изредка мелькали среди деревьев. Близко не подходили, держались в стороне. Ядвига то и дело оборачивалась – бредет за ними? Мальчишка пропал. Только темная стена сомкнувшихся стволов. Тропинка, по которой шли минуту назад – исчезла, как и не было. Девочка испуганно озиралась. Лес нависал мрачной громадой, окружал непроходимой чернотой.

– Лешко!!! Где ты?! – голос не слушался. Руки задрожали от накатывающей паники.

– Не ори, дура! Он тут хозяин. Идёт куда хочет. Навязалась на мою голову…

Старуха злобно уставилась на девчонку. Взгляд – оценивающий, словно ведьма еще не решила – в ТУ ли сторону выводит незваную гостью. Вспомнились страшные байки дворни о пропавших детях. В тех россказнях нечисть детей ела. А что, если…

Нет!!! Сварить удобнее в избе. Там и печь, и стол, и казан здоровенный. В лесу, да посреди снегопада… А вдруг сама не съест, а отдаст…кому?! Да мало ли тварей вокруг! Вон слева подвывает кто-то!

Яга скривилась, хмыкнула. Неужели мысли слышит?! Нет, не мысли – страх!

– Правильно поняла, девочка. Страх твой очень громкий. Его не только я, его вся нечисть окрестная чует и облизывается!

Ведьма шагнула ближе. Качнулись на посохе амулеты, засветились болотными огнями, зашипели беззвучно. Да ведь они с мертвых сняты – вспыхнула мысль, – с убитых! Да не просто убитых…

– Учуяла моих слуг? Запертые души. Связанные. Тут и моя бывшая ученица. – Старуха щёлкнула ногтем по кособокому колечку на верёвке. – Пока я жива, им за грань дорога заказана. Могу тебя спеленать и на узелке подвесить. Хочешь?!

Девочка в ужасе затрясла головой.

– Боишься?! Думаешь, в чащу заведу?! Скормлю кому?

Она оперлась подбородком на посох. Узкие глаза, подсвеченные зеленью, темное морщинистое лицо, скрюченные пальцы.

– Ну, что скажешь, ясна панна?! Страшно?

Ядвига кивнула. Хотелось закричать, позвать на помощь. Голос сел. Да и кого звать?! Лешек ушел, бросил ее с ошалевшей старухой!

– А где страшнее, со мной или там? – Яга махнула рукой в темноту.

– С тобой, – хрипло выдавила девочка.

– Так веди теперь ты!!! – заорала ведьма. – Пошла прочь!!!

От ужаса панночка затряслась, шагнула назад, споткнулась, вцепилась обеими руками в свой посох, упёрлась спиной о сосну.

Жуткая старуха нависла над ней. Седые косы поползли змеями. Завыли ночные твари, кто-то тяжёлый подбирался сзади, ломая кусты.

– Убирайся, холопка!!!

Яга резко отошла, и за ней открылась знакомая поляна. Старая лесная заимка. Как же они тут оказались!?

В доме уютно и безопасно. Было.

Спрятаться, затаится в дальнем углу, на горище, в подполе, в скрыне, захлопнуть крышку, закрыть глаза и…что?! Никакой круг ЭТУ не удержит. Да и нет его – Круга.

Матерь божья, страшно-то как!

Снова затрещали ветви. Ядвига кинулась к избушке. Недалеко выход к мельнице!

Ночью все ёлки одинаковые?! Все, да не все! Вот кривая ель с тремя стволами, вот поваленные деревья, рядом родник.

Тропа должна быть недалеко. Они тогда заблудились с найденышем. Шли с ворованными харчами. Колбаса пахла так, что слюна текла, как у бешеной псины. Собаки! Они гнались за ней. Огромные волкодавы…

Лешек держался за руку, боясь потеряться или потерять… Найду гаденыша – придушу, все патлы повыдираю, будет знать…

Нельзя бежать.

Нужно идти.

Идти, опираясь на посох...

Не прислушиваться…

Не оглядываться…

Не!

Бояться!

Сердце ухало, мысли путались, даже страх притупится. Дышать тяжело.

Шаг…

Второй.

Стена деревьев расступилась, выпуская девочку на чистый белый простор.

Яркий свет полной луны слепил глаза. Вдалеке виднелись редкие огни села. Совсем рядом скрипело мельничное колесо. Глубокий вдох. Выдох. Слабый запах дыма, хлеба, речной воды. Морозный воздух кружил голову.

Ноги подкосились. Кто-то заботливо подхватил, не дал упасть. В руки сунули пирожок. Сладкий какой!

– Ешь, сейчас полегчает! Ну, ты и рванула с переляку! Еле угналась! Стоять сама можешь?

Ядвига неуверенно кивнула.

– Ну вот и славно. – Ведьма осторожно отпустила девочку, отступила на шаг. Пошатнулась.

– Старовата я для таких переходов. К людям редко выбираюсь. Ты ешь пирожки. Ешь. Никифор свое дело знает. Страху я напустила, чтобы ты тропу накрепко запомнила.

Из лесных зарослей вынырнул Лешек. Злости на него не было. Или не было сил злиться…

Мальчишка подошёл к бабке, обнял, уткнулся носом в плечо. Старуха погладила внучка по голове.

– Ну, все, все...Говорила же – справится твоя сестричка. И я в порядке. Я ещё всех вас переживу…

«Не переживет! – Ядвига вздрогнула от внезапной догадки, – не переживет! Ее мало что держит в мире живых. А Лешек…Лешек это понимает! Вот и вцепился в нее, вот и переродился ребенком. Только не удержишь ведьму…»

Яга насмешливо смотрела на замершую в изумленье девчонку.

– Не печалься, ясна панна. Я уйду по своей воле. Ты давай, топай к людям. Проводить?!

– Н-не нужно. Тут недалеко.

Яга отодвинула мальчишку, подошла к Ядвиге. Долго смотрела в глаза. Потом погладила по щеке, улыбнулась.

– В мой…наш Лес можешь войти через любой другой, хоть самый захудалый. Тропу к своей халупе легко откроешь. Ко мне сама не суйся – пропадёшь. Силенок у тебя пока с гулькин нос. Зови своего дружка или белых. Они проведут. На вот, – старуха вложила что-то в ладонь.

– Кота моего помнишь? Это тоже…хм…кот. Мурза. Мелкий дух. Трусоватый, слабый, бестолковый. Сгодится тебе на первое время. Проследить, если нужно, подслушать…

На ладони лежал комок шерсти, перевязанный волосяной нитью. Крошечный, темный, испуганный. Девочка бережно спрятала подарок в карман.

– Спасибо, бабушка. Я вернусь. Обязательно вернусь!

– Куда ты денешься, глупая. Тебе на два мира жить. Хочешь ты того или нет…

Лешек отвернулся и не решался подойти. Простит? Не простит? Хотелось то ли стукнуть посильнее, то ли пожалеть, или то и другое сразу.

– Лешко! Я… мне домой нужно…понимаешь?! Я вернусь, слышишь. А ты бабулю береги, обещаешь?!

Мальчишка обнял подружку и подозрительно засопел. Ядвига крепко прижала к себе маленького негодяя. Не хватало ещё расплакаться!

– Вернешься, я тебя на охоту возьму, – прошептал Лешек.

– А то я охоты не видела! – Ядвига осторожно вытащила сухую веточку из спутанных волос, смахнула снежинки. – Чудо ты лесное!

– Мою – не видела! Если люди нам на пути попадаются, пиши пропало…

– А я – не люди?!

– Неее. Ты моя сестра!

Ядвига шла к мельнице, не оборачиваясь. Снег хрустел под сапогами. На земли лежали лунные тени. Искрились холодные звёзды. Где-то далеко заполошно закричал петух, забрехали проснувшиеся собаки, учуяв позднего гостя. Заскрипела, открываясь, дверь хаты.

– Грызля, Хват! Цыц, вовкулаки! Кого черти носят среди ночи?!

– Дядька Лукаш, – горло перехватило, – это… я!

– Матинко моя ридна! Ядвига, ты?! Живая! Ах, ты ж… да закрой пасть, Хват!

Он подбежал к калитке, трясущимися руками откинул засов, замер, вглядываясь, и – сгреб в охапку несчастную девчонку. Хоть и хозяйская дочь, а с его девками росла. Они тоже, чуть что, ревмя ревут. Мать-то и за косы оттаскать может, а отец пожалеет, сопли утрет. Вот и панночка туда же – дрожит, всхлипывает, – дитё, оно и есть дитё…

– Лукаш! Ты что, старый хрыч, хату студишь? Двери настежь бросил! Совсем сдурел! – выскочивший на шум мельник осекся на полуслове. – Матерь божья! Неужто панночка вернулась?! Так веди ее в дом, дурень!

Тихо ночью в хате. Спали уставшие от дневных забот люди. Скрипело колесо на мельнице. Заглядывала в окна любопытная луна…

Из клубка теней в углу выкатился бесформенный комочек, задрожал и… поднялся на тонкие лапки, махнул длинным хвостиком, открыл желтые глаза, зевнул, обнажая острые клыки. Потянулся, выпуская крошечные лезвия когтей, беззвучно зашипел.

Лунный луч, испугавшись маленькой бестии, дрогнул и погас. Выглянул из-за печи домовой, хмыкнул в бороду, погрозил тварючке пальцем, мол, смотри у меня, не балуй.

Черный котенок насмешливо оскалился, бесшумно запрыгнул на кровать, подкрался к голове спящей, принюхался, щекоча длинными усами лицо, улегся рядом. Девочка улыбнулась во сне. Вот и хорошо, вот и славно. Котенок довольно заурчал, приманивая к хозяйке теплые, спокойные сны.

Часть третья

ДОРОГА ДОМОЙ

Хриплый крик петуха за окном.

Звяканье мерзлой цепи. Грозный собачий рык. Не иначе Грызля с Хватом выбрались из будки и возятся на снегу, разминая затекшие после сна лапы.

Хлопнула дверь коровника, сонно замычала недоенная корова.

Потянуло сытным свежим хлебом – тесто в печь ставили ещё затемно.

Заскрипела, открываясь, дверь, хата наполнилась гулом мужских голосов. Работники учтиво здоровались с хозяйкой, садились за накрытый стол, накладывали в миски горячую кашу. Ели быстро и молча. Споро стучали ложки. Рассиживаться некогда, дел на мельнице всегда хоть отбавляй.

Снова открылась дверь, впуская морозный воздух.

– А кому молочка?! Тепленького!

– Детям поберегла бы, дурра, – бурчит мельничиха. Ее голос не спутаешь.

– Мамо, не бойтеся. Всем хватит.

Мужики радостно загомонили, подвигая хозяйке пустые кружки. Снова тишина – теплая, ароматная.

Загрохотали лавки – работники вставали, благодарили за угощение.

В хате снова тихо. Женщины прибирали грязные миски, шепотом переговаривались, накрывали стол уже для хозяина и его семьи.

Быстрый топот маленьких ножек. Детский смех. Крепкий мальчонка не старше пяти весен осторожно заглянул в комнатку, уставился на важную гостью. Ядвига, с головой закутанная в одеяло, наблюдала за любопытным малышом.

– Спы– ы-ть! – громким шепотом объявил мальчик, обернувшись к мамке и бабушке.

– Петрусь, кыш! А ну йды сюды, неслух!

Дверь тихонько закрылась. Раздался мягкий шлепок – не иначе рушником приголубили непоседу.

Ядвига зевнула, закрыла глаза. Непривычно просыпаться в такую рань. Хоть и старались хозяева шуметь поменьше, не тревожить сон ясной панны.

– Ганна, корми нас. Хлопцы, сидайте. Дел невпроворот. Лукаш, вы как – на телеге? Земля подмерзла, снега воробью по колено.

Это уже мельник с сыном и гостями. Кто там с егерем – Йоська? Вроде ночью мельком видела. В потёмках неясно было. Ее в дом завели, разули– раздели, чуть не на руках в хозяйские перины отнесли и спать уложили.

Почивай, вельмишановна, не держи зла!

Страх хозяйки перед «воровкой и проклятущей злыдней» был ярким, зримым. Он окутывал бабу ледяным жаром, разлетался вокруг темными колючими искрами, напомнив слова старухи – «твой страх очень громкий!» Вот, значит, как это…

Ба-бах!!

На пол упала пустая миска. Заохали бабы. Громко заржали мужики.

«Даже интересно, что ж там происходит? Придется-таки вставать. Ох, как не хочется выбираться из мягкой уютной постели…»

Девочка села на широкой хозяйской кровати, свесила босые ноги, смешно пошевелила пальцами – холодом тянет. За ночь хата выстыла. Ядвига шмыгнула замерзшим носом, резко втянула воздух. Удивлённо принюхалась.

Чем это пахнет?! Запах был нежный, приятный. Цветы?! Да не высушенные лепестки, какие Юська в подушки запихивала, и не вонючие притирания, от которых чихать охота. Свежие, только что сорванные цветы! Откуда в начале зимы?!

Ядвига огляделась по сторонам – крохотное окошко, тяжелая, окованная железом скрыня, расшитые рушники, образа… Образа?! Запах шел оттуда, манил любопытную девчонку.

Забралась на кровать. Осторожно засунув руку между стеной и иконами, она вытащила цветок! Изумленно уставилась на невероятную находку.

Кувшинка. Свежая! Капельки влаги бусинами дрожат на жёлтых лепестках. Тонкий аромат напомнил чудесную радугу над лесным родником, нежный журчащий голос, призрачные глаза в воде. Водяница?!

Откуда у тебя этот цветок, мельник?! Знать не все то байки, что селюки говорят… С нелюдью знаешься, старый упырь. Прав, выходит Лешко. Не выдаст мужик ведьму. То-то он ее как родную встречал. Не испугался поздней гости из ночного зимнего леса.

Дверца снова приоткрылась, и в комнатенку заглянула невысокая круглолицая девушка с кувшином в руках. Испуганно ойкнула, увидев панночку, стоящую на кровати в одной рубахе.

– До-доброго утречка. А вы чего?

– Ничего, – недовольно буркнула Ядвига, спрыгивая на пол. – Ты кто?

– Так это…я – Орыся, мельникова донька. Вот умыться водички принесла.

Девушка поклонилась. За дверью опять громко рассмеялись. Орыся замерла, прислушиваясь к голосам старших.

– Что там?

Селянка зажала рот пухлой ладошкой, потом смущённо заулыбалась.

– Они меня замуж сговаривают. Уже сговорили, вроде…

– За кого?

– За Йосипа.

– Это который дядьки Лукаша племяш?

– Ага! Он самый!

– Хороший хлопец. Повезло тебе. Молчун, правда.

– И не кажить! Он как у нас сидел, на меня токмо и пялился. Аж лячно. Глазищи черные, как у цыгана. И молчит, слова не вытянешь. Прямо страх!

Страх, как же! Ядвига воочию увидела, как бойкая девица змейкой увивалась вокруг хмурого парня. От нее веяло весёлым задором, лёгким, как стайка вспорхнувших синичек, ярким, как россыпь майских одуванчиков. Хорошая пара будет, и…

деток…

четверо…

девочек…

сын…

умрет …

Орыся испуганно смотрела на внезапно застывшую гостью – немигающий взгляд в пустоту, плотно сжатые губы, враз побледневшее лицо.

– Пани, вам не добре?

Ядвига вздрогнула, судорожно вздохнула. Видение исчезло.

– Орыся! Иди сюда, дуреха, где тебя носит?! – раздалось из-за двери.

– Ох, звыняйте, батько зовёт, я побигла. Вы одягайтесь. Одежка уся чиста, и сапожки. И до столу идить.

Ядвига села на кровать, грустно улыбнулась. Понятная простая жизнь: ни тебе лесных тварей, ни узкоглазой ведьмы в черной ночной степи, ни мертвого пламени, через которое пройти довелось.

Лукаш Йоську женить решил! Так ему и надо, ироду. Все на нее косился неодобрительно – негоже девке с огнестрелом на охоте, да в штанах. Окрутят тебя, будешь знать! Орыся эта – своего не упустит. Станешь у нее тише воды ниже травы. Ой, станешь! И мамуля ейная – та ещё пройда.

Некстати вспомнилась тетка Ганна и ворованные у толстой дуры харчи. Воровать грешно?! А собак на живого человека спускать не грешно?! На панянку! Панянки не крадут колбасу?! А если крадут, если нужно?! И вообще, это их земля!

А воровать все равно плохо…

Как же быть?! Может, у егеря денег занять? Пусть за колбасу и мед заплатит.

В дверь громко постучали, отвлекая от невеселых мыслей.

– Ядвига, знаю, ты не спишь. Иди есть. Нам ещё домой добираться.

Эх. Никуда не денешься, придется выходить. Не просидишь в крохотной комнатенке всю жизнь, прячась от глупых страхов. Она шляхтинка, ей не пристало бояться…

*****************

– Это моя квиточка!!! Отдай!

Ядвига ахнула. Выйдя к столу, она так и держала в руках чудесную кувшинку. Петрусь подбежал к гостье, остановился нерешительно, вспомнив мамкин подзатыльник. Нежное детское личико, грозно нахмуренные светлые бровки. Глядит исподлобья на высокую чужую девицу, сопит сердито. И глаза! Серо-зелёные, как речная вода летним вечером…

Мягкое песчаное дно, солнечный свет золотится сквозь теплый поток, кружевные ленты водорослей колышутся перед лицом, крохотные рыбки порхают в вышине. Протяни руку – испуганно разлетаются в разные стороны, переливчатый смех вокруг, тихий, усыпляющий…

Ядвига тряхнула головой, отгоняя непрошеное видение, протянула хлопчику кувшинку.

– Держи, она и вправду твоя.

Петрусь бережно взял «квиточку», прижал свое сокровище к груди. Неуверенно улыбнулся, попятился к печи, шмыгнул за широкую бабкину юбку.

Надо же – река глаз на дитя положила! Привязала к себе накрепко! Зачем он ей, непонятно…

Все в хате косились на нежданную гостью. Недоверчиво, с опаской. Чего ждать от панской дочери?! Чего ждать от новоявленной ведьмы?!

Она по очереди обвела взглядом поднявшихся с лавок людей.

Хозяин дома во главе стола прямо под образами. Крепкий, что каменный жернов. Скользкий, что камень на мелководье.

Скольких же ты спровадил на дно темного омута, мельник – двоих, троих?!

Троих!

Помнишь?!

Михась судорожно сглотнул. Ошалело уставился на темнокосую панянку.

Дядька Лукаш стоял рядом со старым приятелем, теперь – и будущим родичем. Хмурился, злился. Кусал вислый ус.

А с тобой что не так, дядька?!

Мысль ускользала, сыпалась песком сквозь пальцы. Никак не ухватить, словно… верткую ящерку среди густой летней травы, рыжую плутовку в зарослях чертополоха, серого вовкулаку в зимних сумерках…

Да в нем же лесная кровь! Тонкий, едва заметный, слабеющий ручеек.

Лукаш глаз не отводил.

Знает?

Знает!

Тетка Ганна – спряталась за большой печью. Сердце у бабы ухало часто-часто, пальцы теребили кисти на концах повойника. Ух, как же она злилась! На себя – за глупость и жадность, на гостью приблудную, которую бы за косы оттаскать, да выпороть как следует!

И страх – колкий, как битое стекло – за детей, за внуков, за дурня своего непутёвого. Вот же послала Божа Матинка беспокойного муженька – то нечисть лесная, то паны у него гостят. И не пойми, что хужее…

Эта, как ее, Марфа, – мало что понимает, не до того бабе с двумя детьми. И … третьим под сердцем.

Орыся – дуреха цветет, аки майская роза. Что там старшие всполошились?! Не ее забота. У нее жених туточки.

Ядвига чуяла их всех. Таких ярких и живых, таких разных и таких схожих. Связанных нитями судеб, спутанных общими обидами и радостями, мечтами и страхами…

Снова смерив взглядом каждого, девочка приветливо улыбнулась. Она гостья. Нужно хозяев уважить.

– У меня была торба с пирогами. Где они?

Марфа, суетливо вытерев руки застиранным передником, принесла завернутые в чистую тряпицу пироги. Подала с поклоном.

– Сын, – тихо прошептала панночка, – к лету.

Женщина охнула, всполошилась и ткнулась в угол к захныкавшей малышке, подхватила на руки, спрятала лицо в пушистых кудряшках дочки.

Ядвига повернулась к мельничихе, властно заглянула бабе прямо в глаза. Та насупилась, виновато уставилась в пол.

– Я прощаю тебе спущенных псов. И благодарю за еду. Возьми от меня плату. Это хлеб из…леса.

Ганна дрожащими руками приняла подарок. Быстро зыркнула на мужа – можно? Тот кивнул.

– Раздели на всех домашних. И до самой весны никакая хворь к вам не пристанет.

Тетка переглянулась с невесткой, крепко прижала к груди сверток. Низко поклонилась юной панянке. Щедро отплатила ведьма за ворованную колбасу! Впереди зимние холода и напасти неизбежные. Детки в морозы чахнут, а тут ещё Марфа непраздная. В сёлах что ни год, то в месяц лютый хлопы бьют в стылой земле могилу. И редко когда только одно дитя в нее укладывают…

*************

Домой решили ехать на телеге. На добротной селянской телеге, дно которой устилала солома, а чтоб сподручней было сидеть – поверх кинули мягкую овчину.

Старый мельник легко приподнял гостью, помог забраться. В хату уходить не спешил, топтался рядом, не решаясь спросить.

– Дядька Михась! Петрик отмечен рекой, ты знаешь?

– Знаю, как не знать?! – глухо ответил мужик и вцепился в деревянные борта телеги.

– Не бойся за внучка. Он отмечен, но не обречён. А если, – голос панночки окреп, наполнился силой и куражом, – эта пройда речная озоровать вздумает и МОИХ людей обижать, передай, что я и погнать из реки могу. Пойдет на болота побираться. Запомнил?!

Он уважительно глянул на отчаянную девчонку. Ох, и гонору! Зачем-то стянул с головы шапку, взъерошил пятерней седые редкие волосы, и – широко улыбнулся.

– А и запомнил!!! Дякую, ясна панна! За ласку твою. Если что, – он замялся, подбирая слова, – я завсегда помочь готов!

Скинул с себя теплый кожух, накинул Ядвиге на плечи.

– Ниче-ниче, вон, зятек мой будущий назад одежку возвернет. Все одно телегу пригонит. Ему туточки теперь медом намазано. Езжайте. Кланяйтесь пану Лихославу от всех нас.

Мёрзлая земля стелилась под колеса выбеленным полотном. Это в ТОМ лесу зима уже вошла в полную силу – завьюжила, замела пути-дороги, сковала льдом родники; а тут – лёгким морозцем прихватила осеннюю распутицу, да присыпала чистым хрустящим снежком. Красота!

Попервах ехали молча. Йоська правил смирной пегой лошадкой. Ядвига, закутавшись в овчину, бездумно смотрела вдаль.

Высокое синее небо с белоснежными кучерями облаков, бодрящий воздух, слепящее зимнее солнце. Петля реки осталась позади, как и темная стена леса на том берегу. Показалось, или среди стволов таки мелькнули белые тени.

Наверное, почудилось...

Егерь пыхтел трубкой. Крепкий табачный дым щекотал нос.

– Ты знаешь, что у тебя лесная кровь? – не вытерпела девочка.

Лукаш ответил не сразу. Долго хмурился, что-то прикидывал. Наконец нехотя пробурчал:

– Знаю, как не знать! Дед покойный сказывал. Его прадед был…эээ…младшим хозяином.

– Как это младшим?

Егерь удивлённо глянул на панночку. Хмыкнул.

– Младшие – дети лешего и людей, или нелюдей. Мне ли тебе толковать, если ты ТАМ была и САМ ночью на мельницу заявился. Вечерять.

– Лешко, что ли? Тощий, лохматый и вечно голодный. Ещё нахальный до безобразия.

– Голодный, это точно… – протянул Лукаш. – Это не просто леший, это – хозяин леса! Сам лес! Он опасен! Он очень опасен, девочка!

Ядвига призадумалась. Лешек казался таким …каким? Чудным? Своенравным? Все не то! Вспомнив маленького негодяя, она растерялась. Вот он смеётся над бестолковой панночкой и уворачивается от подзатыльника. А вот сидит в темном углу избы и наблюдает за ней огромными серыми глазищами, вот – смачно жуёт кусок жареной кровянки, облизывает жирные пальцы и болтает с набитым ртом. А вот идёт сквозь мрачную непролазную чащу – спокойный, неторопливый, серьезный…

Нет! Все равно, он – Лешко! Ее друг и названый брат. Пусть и нелюдь лесная. Она его не боится, ни капельки не боится!

– Он меня сестрой назвал, – упрямилась панночка, – я ему верю!

– Сестрою, значит! – Лукаш снова умолк. Задумался. Выдохнул колечко сизого дыма. – Сестру, может, и не тронет. Будет беречь. Наверное. Я сопляком был, когда его впервые встретил…того его, каким он раньше был. Сцапал старый пень меня за волосы и к дереву ветвями прижал. Не рыпнешься. Ну, думаю, все – хана мне! Рожа у него… и не помню, какая. Только глаза помню – золото с прозеленью. И смотрит так, что дух вышибает от того взгляда. Будто бы во мне… через меня… корни и ветви прорастать стали. А я, стало быть, как тот навоз, что хлопы на полях раскидывают для урожая. Во как!

Ядвига потрясенно слушала, даже Йосип, ослабив вожжи, повернулся к дядьке, навострил уши. Конячка остановилась, сонно понурила голову.

– А дальше?

– Отпустил клятый лешак. Признал родней, разрешил…хм… быть. Только после той встречи я на Сечь подался. Боялся к лесу близко подходить. Дед отговаривал, мол, принял тебя хозяин, не тронет, если дурить не начнешь. А я воли захотел. Думал – сбежал от него. Да от себя не сбежишь…

– Ты был на Сечи?! – перебила егеря панночка.

– Был, – грустно усмехнулся Лукаш, вспомнив молодость. – Недолго. Года три козаковал. Степь меня душит, Ядвига. Вроде и воля вольная! Гуляй, козаче! А мне по ночам голоса слышаться стали: то плач, то смех безумный, то словно волки над могилой воют, то пламя ревёт, то шепчет кто-то, а слов нет. Поначалу я тревогу бил, людей будил. Хлопцы подорвутся спросонья, шаблюки, ружья похватают, и – никого! Короче, смекнули, что негаразд со мной творится. Народ там до такого приметливый, ни чета тутошним. Гуртом меня к попу отвели, чтобы отмолил у Заступницы душу грешную – не помогло. Тогда кошевой потащил к местному… умельцу. Есть среди казаков такие. Тот только глянул, и с порога припечатал – какого ж биса ты, нелюдь лесная, тут забыл? Али жить надоело? Вертайся в лес, пока не поздно.

Ещё с год я на Сечи продержался. Сжалился чаклун над «нелюдью», оберегами меня обвесил, что девку монистами. Чуть полегче стало. Ненадолго, правда…

Был вольным казаком. А стал панским егерем. Батька твой меня на службу принял, жалованье положил доброе. Пан Лихослав, дай Боже ему здоровья, своих людей ценит, в обиду не даёт. Йоська! Ты что уши развесил, езжай давай, бисов сын!

Задремавшая было конячка недовольно всхрапнула, и неспешно тронулась по промерзшей дороге. Заскрипели на снегу колеса, егерь стал заново набивать трубку табаком.

Ядвига притихла. Лукаша она помнила с малых лет. Да и как не помнить худого, высокого дядьку, который завсегда с ними на охоту ходил, а его девки с панской дочкой вместе росли, косы друг дружке плели.

– А дальше что было? – она зябко поежилась, плотнее укутываясь в одолженный мельником кожух, сунула замёрзшие ладони в рукава. Солнце скрылось за тяжелыми тучами, закружились первые редкие снежинки. Лукаш натянул поглубже шапку, поднял меховой воротник.

– Силы-то у меня никакой нет. Лесная кровь размылась давно. Но чутье получше, чем у прочих. Да и лес меня любит, – взгляд старого егеря потеплел, вокруг глаз лучиками разбежались морщинки, – дорогу завсегда найду, хоть в впотьмах, хоть спьяну. Зверье зазря не обижаю.

Йосип попросил не оборачиваясь:

– Ты, батьку, расскажи, как пана у Хозяина отбил.

– Скажешь тоже, отбил… – егерь недовольно скривился, видно не хотелось ему ворошить прошлое. Мельком глянул на любопытное лицо девочки, вздохнул и продолжил:

– То дело давнее. Тебя ещё на свете не было. К воеводе гостей понаехало – панство дня три гуляло, а опосля на охоту собрались. Вступило им, вишь! Ну и погнали ясновельможные молочных косуль с детёнышами. Один шляхтич в трясине увяз, еле выбрался, второй из седла вылетел – ноги переломал, третьему веткой глаз выбило. А пан Лихослав с коняки сверзился в глухой овражек, мордой аккурат возле ручья. На ладонь ближе – и пиши пропало! Воевода забился крепко, без памяти был.

Когда я тот овраг надыбал, уже темнеть начинало и задождило, как назло. Вода в ручье поднялась. Смотрю, возле моего пана Хозяин сидит и рукой его за волосы над потоком держит, чтоб не захлебнулся, значит. Меня увидел – оскалился старый пень. А я рта открыть не могу, только глазами лупаю, и ноги корнями спутаны... Он мне приказывает – ещё раз за своей сворой не уследишь – худо будет! И исчез. Я к батьке твоему кинулся, из воды вытянул. Ну и… все. Воевода сам смекнул опосля, что к чему. Больше по пьяни в лес ни ногой. Суровый он – лесной Хозяин. А это, поди ж ты, пацаненком обернулся! Будь с ним осторожна. Старый – хоть справедливый был, зазря никого не калечил, а этот – дитё беззаботное, что ему в голову взбредет?!

– Он хороший! Чудной, но хороший. Бабулю свою очень любит. Она, – девочка запнулась, подбирая слова, – совсем дряхлая, одна живёт там, ну… в ТОМ лесу.

Лукаш опешил.

– Йоська, ты слышал!? Нет, ты слышал?! Бабуля у нее в лесу живёт! Дряхлая! Так тож ведьма! Да не деревенская знахарка, у которой окромя пары заговоров ни на что больше силенок не хватит, а опасная чаклунка! Охо-хо, грехи мои тяжкие! – не унимался егерь. – Вот скажи мне, сынку, наша панночка, кто?

– Знамо кто! Тоже видьма, – смеясь, ответил парень.

Ядвига поперхнулась от возмущения. А негодник, как ни в чем ни бывало, продолжал:

– Оно ж, батьку, если подумать, так и ничего такого. Все бабы немного того…

– Чего того!? – девочка стукнула обидчика кулаком по спине.