Текст книги "Ни конному, ни пешему... (СИ)"

Автор книги: Надежда Костина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Не ругайся, – возразила панночка. – Она хорошая.

– Угу, хорошая, когда захочет. Ты с ними построже будь, а то задурят голову своими песнями.

Пришлось опять разводить огонь, сушить промокшую одежду. Мальчишка упрямо не разрешал ломать живые ветки и резать лапник. Ядвига, притихшая после встречи с водяницей, не спорила и послушно собирала валежник. Пообедали остатками вчерашней кровянки, хлебом и луком. Мед хотелось оставить про запас, но пока девочка, обмотавшись ветхой одежкой, сушила мокрый подол над очагом, – хитрый найденыш слопал весь горшочек. За что схлопотал увесистый подзатыльник и забился в угол, наблюдая за сердитой подружкой. Долго молчал, дулся, а потом загрустил:

– Если ты уйдешь, я останусь один.

Ядвига залезла с ногами на лавку, села рядом, отобрала горшок. Заглянула, надеясь, что на стенках осталась хоть капля сладкого – швырнула на пол!

– Лешко, я не знаю, что делать. Меня ищут. Ты знаешь, кто я? Знаешь, что я натворила?

Мальчик упрямо замотал лохматой головой.

– Я …я…у меня…я не хотела, а она упала, понимаешь! И… кровь! Я ее убила! Я не хотела! Я не нарочно!!!

Она плакала горько, навзрыд, уткнувшись лицом в колени.

– Эй! – Мальчик осторожно погладил подругу по голове. – Не плачь. – Он прижался к ее плечу, обхватив двумя руками. – Никого ты не убивала! Я не чую смерти. Ну, немножко чую, как от охотников. Но людская смерть не так пахнет!

– Ты сдурел! – Ядвига вытерла опухшие глаза, покосилась на чумазого лесного приблудыша, вытащила из спутанных волос сухой листочек. Улыбнулась сквозь слезы.

– На тебе нет смерти человека, – серьезно повторил мальчишка. – Клянусь корнями и камнями.

… Запах песка, раскаленного летним зноем, солнечные блики на стволах сосен, капли липкой смолы, грозди спелых ягод в ладонях…

– Лешко, ты кто? – тихо спросила девочка.

– Если скажу, ты уйдешь, – он уткнулся носом ей в плечо, подозрительно всхлипнул.

– Я тебя не брошу, дурачок. Хочешь, пойдем со мной. Будешь жить в нашем поместье. И бабулю твою заберем. Хозяйка я или нет?! Как скажу, так и будет.

– Да ну!!! Вот ещё! Мне в лесу хорошо. Я тут делаю, что хочу. Если бабуля разрешит. Вон, наплела мне на одёжке загогулин, чтобы я …ну…не дичал, – он вздохнул, потянул за кисти на поясе. – Никифор так и сказал – чтоб ты на человека был похож, а не на пугало дремучее…

Мальчик скорчил смешную рожицу, передразнивая кого-то.

– Никифор – это кто?

– Пристает, как репей! Ходит меня поучает: то ему не так, се ему не так! Не сори, не топчись, не лезь в погреб, не пугай курей.

Лешек спрыгнул с лавки, упер руки в бока, выпятил тощую грудь, надул щеки.

– Холоп ваш, что ли?

Мальчишка расхохотался.

– Точно! Холоп! Я ему так и скажу. Ух, как ты здорово придумала! Никифор – холоп! Ну, погоди у меня, – он грозно затопал ногами, все еще смеясь. – Холоп!!! Вот приду я с новой хозяйкой! Всех твоих курей снежникам скормлю!

Он вдруг застыл, уставился на панночку серыми глазищами.

– Пошли!

– Куда?!

– К бабуле. Она старая, но толковая. Может, чего тебе посоветует.

Ядвига насупилась. Идти к странной чужой старухе совсем не хотелось.

– Боишься? – ехидно спросил мальчик. – Правильно. Я ее тоже немножко боюсь. Как кошка веника. Но она хорошая. Иногда. Хе-хе. А Никифор – холоп!

**************

От обмоток Лешек отказался.

– Вот ещё, – фыркнул презрительно, глянул на свои грязные ноги, смешно растопырил пальцы, – как же я дорогу слышать буду?!

Шел он впереди, иногда останавливаясь, поджидая панночку.

Чем дольше они шли, тем заметнее менялся лес. Поздняя осень в этих местах давно уступила место настоящей зиме. Мороз крепчал. Начинался снегопад. Белый сумрак завораживал, шептал беззвучными голосами, шелестел хвойными лапами. А они шли и шли, проваливаясь по колено в снег, перелезая через поваленные деревья, стараясь не потеряться в белом мареве. Привычные звуки исчезли, растаяли в пугающей тишине. Стих ветер. Ветки высоких сосен не шевелились.

Время застыло в колючем воздухе, замерло в танце снежинок, затаилось в густых тенях.

Скрип снега, тяжёлое дыхание, надсадный стук сердца в висках. Девочка пошатнулась. Кружилась голова, темнело в глазах.

Лешек резко обернулся, учуяв неладное, охнул, кинулся к подружке, подхватил, стараясь удержать.

– Нам совсем капельку осталось! – испуганно закричал, чуть не плача.

Она падала бесконечно долго. Снег был теплым, мягким и пах шерстью. Еще он был мокрым, дышал в лицо, норовил облизать щеки горячим шершавым языком. У снега были черные глаза и огромные острые клыки.

– Меня съедят, – мелькнула мысль, и Ядвига провалилась в темноту…

Глава пятая

Возвращение

Темно.

Тихо.

Глаза открыты или закрыты?

Наверное, закрыты. Открыть – страшно! Открыла…

Темнота меняется. Внизу густая, тяжёлая. Вверху бледнее, если темнота может быть прозрачней. И точки маленькие, колючие, похожие на звезды. Звёзды?

Степь?

Степь!

Под ногами сухая трава. Крошится, рассыпается трухой. Невесомая пыль взлетает, забивает нос. Пыль пахнет полынной горечью, холодным пеплом, забытыми именами…

Мёрзлая земля.

Ледяной воздух.

Небо шатром. Небо со всех сторон. Смотрит тысячью глаз.

Равнодушное, вечное, мертвое…

Крохотный огонек! Костер?

Не дойти. Шаг. Второй. Вдох – первый. Я дышу? Дышу! Ещё вдох – шаг. Ещё…

Огонек стал ближе. В тишине появляются звуки, – далёкое ржание коней, лязг металла, голоса людей, детский плач.

И – никого!

Костер в степи.

Искры в небо.

Темная фигура за кругом света. Сидит на земле, странно подвернув ноги.

Мужчина?

Женщина?

Не понять.

Огонь слепит, не даёт рассмотреть.

– Эй! Ты кто и…где? Я – где?! Где вот это?!

Тихий смех. Женщина?

Глаза привыкают к свету. Лица не видно, тени скрывают. Только голос.

– Ты шла ко мне, девочка?

– Я не помню. Я шла. Наверное. Был лес. Метель, и…голова кружилась. Я умерла?

– Ещё нет.

– А… это где?

– Это…почти сон. Твой и мой. Ты пришла в мой сон. Я – в твой. Вот мы и встретились.

– Разве так бывает?

– Нет, конечно.

– А ты кто?

Женщина придвигается к свету. Или это свет движется?

Пламя высвечивает широкое плоское лицо. Непривычно-чужое. Человеческое ли?! Коричневато-жёлтое, лоснящееся. Глаза – таких у людей не бывает. Узкие, вытянутые к вискам. Две черные косы, как змеи. Амулеты на шее, на змеях-косах… Девочка отшатывается. Женщина улыбается, глаза превращаются в щелочки и…почти исчезают.

Может, она слепая?

Тихий вздох.

– Садись к огню. Пей. Ты ослабла, – чаша, протянутая сквозь искры костра.

– Что это?

– Чай.

– Чай? – деревянная чаша в ладонях. Теплая, тяжёлая.

Странный запах трав, молока, масла.

Странный вкус – горячий, соленый, жирный. По телу катится волна жара, прогоняя холод.

Как же она замерзла!

Ещё бы не замерзла! Если ходить босой по снегу. Без сапог и теплых штанов, в одной рубахе! Почему без сапог?

Зима?

Лес?

Лешек!

Она вскакивает, озирается по сторонам. Далёкое ржание лошадей, непонятные голоса, шепот ветра, сотни, тысячи мерцающих огней. То ли звёзды, то ли костры…

– Со мной был мальчик! Где он?! Лешек! Лешко!!!

Она бросается к женщине, забывая о пламени.

– Где он?! Что ты с ним сделала, ведьма?!

Та поднимается на ноги. Невысокая, на голову ниже. Или выше. Глаза в глаза.

– Ты хочешь вернуться и найти его?

– Да!

– Ты стоишь в огне, девочка. Посмотри вниз.

Пламя поднимается до колен, вырастает выше, жадно обвивает руки, лицо. Жар проникает внутрь, наполняет грудь, вспыхивают волосы…

Аааааа…!!! Песья кровь…

***************

В заповедном лесу второй день бушевала метель. Северный ветер, вырвавшись на волю, веселился от души: хлестал снежною плетью косматые тучи, носился наперегонки с небесными табунами, рвал в клочья хмурое низкое небо. А как наскучило озорнику в поднебесье колобродить – на землю отправился. Крутанулся вихрем, ударился оземь, растекаясь между темных стволов. Подкрался хищной поземкой к избе, ласково поскребся в дубовые двери, игриво свистнул в трубу, задувая огонь, напрашиваясь в гости. Не пустили шального, крепче засов изнутри задвинули, да подкинули дрова в печь. Получив отворот поворот, взвыл обиженный баловень бешеным псом, ударился гневно о стены, затряс крышу и…притих.

Свернулся ужом под заметенным окошком, прислушиваясь к голосу старой ведьмы. Чем же ей удалось унять буяна?! Не иначе пригрозила матушке его нажаловаться, если не уймется младшенький. Всякой вольнице предел есть! Ветер беспечно рассмеялся, облетел вокруг избы, поднимая снежную пыль, и понесся дальше резвиться.

Старый дом кряхтел, жаловался, наглухо захлопывал ставни, кутался в пушистое покрывало. Ничего, до марта дотянем, а там…

Жарко топилась печь, дымок из трубы вился исправно. Горели лучины на столе, пахло свежим хлебом и горькими травами. Ухал на горище филин, шуршали в подполе мыши. Кот громко урчал, уютно устроившись на печи.

– Бабушка, она вернётся? – в сотый раз приставал мальчик.

– Вернётся. Она сильная. – Яга положила морщинистую ладонь на лоб спящей, тяжело вздохнула, заботливо поправила волчью шубу. – Вернётся.

– Она от нас уйдет? Да?

– Сначала тебе уши оторвёт и патлы повыдирает. За все, что натворил. А потом уйдет – заслужил.

– Ну и пусть. Лишь бы живая!

Старуха устало опустилась на лавку, взяла девочку за руку. Панночка, а руки крепкие, поводьями намозоленные. Лошадок любит. Это хорошо. Кони у шляхты добрые. Не чета низкорослым лошадям ее юности. Те красоты невеликой были, зато силы и выносливости – хоть отбавляй…Давно, ох как давно не вспоминала Яга степь, а поди ж ты, девочка напомнила…

Скрипнула дверь, в избу влетело облачко снежинок. Вздрогнул от морозного ветра огонь в печи, недовольно зашипел, взметнул обиженно языки пламени и…улегся на угли под строгим взглядом хозяйки.

Никифор деловито обмел валенки от снега, поклонился в пояс. Вот же упрямец! Сколько ему не тверди – все одно свое гнет.

– Вечеря готова. И травок заварил, как ты велела, – снова поклон.

– Будешь и дальше поклоны бить – спину свяжу, придется скрученным ходить! – беззлобно пригрозила Яга.

– А Ядвига сказала, что он холоп! – лешачок тихонько хихикнул.

Домовик насупился, исподтишка показал наглецу сжатый кулак. Потом, махнув на мальчишку рукой, стал накрывать на стол. Кот, запрыгнув на плечо Никифора, урчал на ухо сплетни. Знал, мерзавец, кто ему молоко с кровью в миску наливает.

Лешек снова загрустил. Под окном завыли снежники. Им сейчас самое раздолье. Ледяная пурга, что людям майский ветерок. Только без лесного хозяина радости в том мало. Не охота выйдет, а так, повинность… Вот и бродили неприкаянные вокруг избы, скулили, нагоняли тоску…

– Пошел бы погулял малость. Что сиднем второй день сидишь? – старуха насмешливо глянула на мальчика, – собачек своих на охоту бы вывел. Глядишь, и схарчат кого. В таком-то буране! Мясо – снежникам, душу проводите…

– Не пойду!

– Ну и сиди…

Маленький леший надулся, отвернулся от старухи. На охоту хотелось страсть как, но оставить подружку не решался. А ну как очнется, а его рядом нет?! Испугается же! Бабуля ей наговорит… всякого. Ядвига и знаться потом не захочет. Вот и торчал день-деньской в избе. Разговаривал шепотом со спящей, чтобы Яга не слышала. Рассказывал о выводке оборотников (они, когда маленькие, путаются в личинах, потешные – жуть!); о старом тупом упыре, которого белые волки за седмицу три раза возле опушки ловили и в глубь леса спроваживали, а он все равно к деревне пер за добычей; о загулявшей кикиморе, которая не успела до морозов в трясину уйти и пошла на поклон к водяницам, а те ее в реку не пущали из обычной бабьей вредности, – ор на весь лес стоял, Яге разнимать пришлось…

И, уже совсем тихо, чтобы даже черный кот, который и не кот вовсе, не подслушал, Лешек называл Ядвигу сестричкой.

– Бабулечка, можно я на сопилке сыграю?

Яга после вечери дремала в углу, закутавшись в пуховый платок.

– Играй, только даже не вполсилы, а...

– Нечто я дурак!

– Не был бы дурак, девку в пургу ко мне не потащил бы. Чудо, что Старый успел. Ещё бы пяток шагов и – все!

Мальчик понурил голову. Он и сам себя корил, что повел подружку самой короткой тропой, напрямик, проламывая границу, скрадывая лесные версты, беспечно сматывая расстояния...Думал, ну устанет, ну ослабнет чуток. А оно, вишь, как вышло – запуталась девчонка в тропах. Лешему на мертвую сторону ходу нет, помощи от него никакой. Яга и то еле справилась. Долго ведьма ОТТУДА не возвращалась. Лежала, как мертвая, почти не дышала – страшно. А ну как пропадет?! И девочку не выведет, и сама сгинет. Или не сгинет, а плюнет на все и уйдет насовсем, как давно хочет, да решиться не может…

Время уж ползло к полуночи, когда Яга глубоко вдохнула и открыла глаза. Лешек с Никифором подскочили к старухе, чуть лбами не стукнулись. А она глянула на пару дурней, улыбнулась устало и …заснула. Уже ТУТ заснула. А вот Ядвига до сих пор в себя не пришла. Бабуля успокаивает, говорит – жди, вернётся…

– Ладно, горе моё луковое, сыграй веснянку, – старая ведьма закрыла глаза, – и я послушаю.

Лешек взлохматил волосы, вытащил из спутанных прядей сухую веточку клена. Покрутил, превращая в сопилку, пробежался по гладкой коре тонкими пальцами, намечая дырочки…

Тихо-тихо пела сопилка. Ласковым апрельским ветерком повеяло в темной избе, запахло оттаявшей землёй, первыми листочками дикой яблони. Колыхались ветви у речной заводи. Журавлиный клин летел над рекой, грустно курлыча, вишневый цвет кружил голову…Пела сопилка…Капали слезы…

Домовой замер, прислонившись к тёплому боку печи, прикрыл глаза. Заслушался. Вот же, шельмец мелкий, не хуже старого лешака играет. За душу-то как берет! Будто и вправду за дверью не зимняя круговерть, а пролески с подснежниками вдоль тропинки цветут, и не дикие твари воют, а жаворонки поют в синем небе.

Старая ведьма вглядывалась в лица детей, думала, вспоминала…

Давно, ой давно жила дикая степнячка в северных лесах. Сколько ей было тогда? Пятнадцать? Семнадцать? И не сосчитать теперь.

Где та девочка, что с отцом и братьями отправилась в долгий поход на Запад, мечтая о богатой добыче и воинской славе?!

А эта – панянка. Кланяться не привыкла, цену себе знает. Да вот беда – гонор часто с дурью рука об руку идёт. Сколько бед наворотить может.

Или не связываться на старости лет? Нужна ли ей ученица? Как ни крути, а нужна.

Да и девочка неплохая. Виданное ли дело – лесному хозяину имя дала, за своего приняла, даже поколотила пару раз. То-то он от нее ни на шаг, сестричкой называет. Имя-то и вытянуло дуреху с ТОЙ стороны. Зацепилась девичья память кончиком коготка, на самом излете.

До сих пор оторопь берет. Остерегалась Яга на мертвую сторону заглядывать. Тяжело это. Опасно. ВСЮ себя потерять можно. Дорогу в мир живых забыть. Смерть не страшна, страшна смерть не по своей воле, не по своим правилам....

Ни разу она в такую глубь не проваливалась, а тут – к мёртвому кочевью вышла. Чего уж там, испугалась старая ведьма: степь кружила голову, звали голоса братьев, мать махала рукой, подзывая любимую доченьку. Лошади призывно ржали. Хотелось вскочить в седло и нестись бешеным галопом – только земля из-под копыт, да небо смотрит тысячами глаз.

Эх, чего ей стоило удержаться!!! Повернуть в глухую тьму от родных шатров! Ничего, придет время, и она вернётся – когда сама решит.

А эта…Ядвига – справилась. Из мертвой тьмы вышла к огню. Хоть и долго Яге ждать пришлось.

Может, и будет из девки толк. Почитай, сквозь смерть прошла.

Поживем – увидим.

Старуха улыбнулась.

Сопилка затихла.

Ядвига открыла глаза.

Глава шестая.

Гостья

– И что егерь тебе сказал?

– Ничего ни сказал. Только головой кивал и глаза пучил, как рак.

– Так-таки ничего?

– Мне – ничего. Тебе кое-что передал…

– Ну!

Лешек важно надул щеки, глубоко вздохнул и…получил тычок в бок.

– Ты будешь говорить или нет?!

– Буду-буду. Не злись. Он передал, что со дня на день твой батько вернётся. А Юстина боится до одури, если он тебя дома не застанет. Велел тебе из леса на мельницу идти.

– Зачем?

– Сказал, покумекать надо. Они там с мельником третий день как засели, наливку глушат. Мельник тот ещё упырь, но тебя не выдаст.

– Это ещё почему?!

– Ему колесо кто вертит?! А?

Мальчик постучал кулаком себе по лбу.

– Кто?!

– Дед пихто! Водянки, кто ж ещё? У них давний уговор. Он их кормит.

– Чем?!

– Ну, ты даёшь! Кровью, чем ещё?! Да не боись. Своей. И не так чтобы часто. Не убудет с него.

– А зачем им кровь? – испуганно прошептала девочка.

– Как зачем?! В человеческой крови… ну… жизнь, что ли. Ты лучше у бабули спроси, когда вернётся.

– А ты?

– А что я?

– Ты тоже кровь…ну…пьешь?!

– Нее, я хлеб люблю, и соль, и молоко с кашей, и мед, колбасу еще, – лешек загибал пальцы. Потом спрыгнул с лавки и стал деловито заглядывать в горшки и крынки, с шумом отодвигать печную заслонку.

Уж больно ему не нравилась настойчивость подружки. Так и проболтаться можно, КАК он на мельницу ходил, да людей стращал. Как в метель да в глухую ночь тихонько скребся в дубовые двери. Да так, что бревна дрожали. Егерь с мельником ещё не ложились, видать, «кумекали» допоздна. Говорят – пьяному море по колено. Правильно говорят. Виданное ли дело – идти на нечисть ночью в одном исподнем, без сапог, вооружившись не святой водой и каким-никаким оберегом, а рушницей и …ухватом! Хоть бы огня взяли, бовдуры!

Кругов пять вокруг хаты намотали. Впереди – мельник с ухватом наперевес, за ним, согнувшись в три погибели, Лукаш с рушницей. Хорошо, зарядить не сподобился, иначе пальнул бы мельнику прямо в… пониже спины. Вояки! Леший за ними ходил-ходил, рожи корчил, снег за шиворот мужикам сыпал, пока не наскучило. Бросил их в следах путаться и подался в хату хозяйничать.

На шум вышла заспанная баба, обомлела, увидев за столом дитё в заснеженной серой шубе, босое, всклокоченное. Для пущего эффекту – Лешек глаза прозеленью затянул.

Мельничиха с переляку замерла с открытым ртом.

– Не боись, хозяюшка, – с ухмылкой заявил поздний гость. – Лучше покорми сиротинушку лесную, пока твой мужик меня во дворе ловит.

Тетка, не будь дура, быстро смекнула, что к чему, – хлеб подала с поклоном, молоко налила. А когда наглец первый кусок умял и крынку вылакал, – попятилась и шмыгнула за дверь. Раз нелюдь хлеб принял – не тронет. Ну а там, пусть хозяин разбирается. Его забота. Меньше пить будет.

Мужики замёрзли, что твой цуцик. Завалились в хату отогреваться, смотрят – на лавке возле печи мальчонка в волчьей шубе сидит, пироги с вечери наворачивает, колбасой закусывает, ногами босыми дрыгает.

– Доброго вечера, панове!

У Лукаша глаз задёргался, он рушницу и выронил. Да по ноге! Мать-перемать!!!

Изрядно протрезвевший мельник поставил ухват к печке, морду рушником от снега вытер, поклонился в пояс, чуть не грохнувшись. Вот и правильно! А то, ишь…

– Что, Лукаш, пшышнал меня, – с набитым ртом говорить не солидно, ну и пусть. – Ну, пшыжнал, спшашиваю?! Да вы шатитесь, шо штоите…В ногах правды нету…

Толковали недолго. И то больше таращились на лесного обжору. А тот в раж вошёл! И вытянул из мельника обещание каждое новолуние корзину с харчами к опушке приносить. Чтобы…э-э…волки не трогали. На резонный довод, мол, мои волкодавы любого серого завалят, лешачок нагло добавил:

– А белого?! А?

Мельник намека не понял, но тычок в бок и грозная рожа Лукаша вынудили дать слово.

– Потом объясню, – шепнул егерь приятелю. – Соглашайся!

…Ядвига следила за мальчишкой. Чуяла – не договаривает пакостник. Бояться не боялась, хоть и наслушалась с детства баек о страшном лесном хозяине. В тех байках он был опасным, жутким существом, с которым договориться ой как непросто! Селяне, что на выселках жили, кланялись лесу хлебом и солью. Иначе ни ягод, ни грибов, ни хвороста не видать, в трёх соснах сгинуть можно. А уж если доведется с лешим лицом к лицу свидеться – пиши пропало, – волками затравит, разорвет живыми ветвями, заведет в трясину. Правда, говаривали, что казнил он только тех, кто вежества лесного не знал, без спроса и выкупа деревья рубил, с огнем шалил, в охотничьем угаре на беременных и кормящих маток руку поднимал...

Священники все эти россказни бесовскими бреднями клеймили. А что им – святым отцам! На охоту не ходят, дрова в лесу не рубят, – вот и открещиваются от этих басен. Обычные люди и в церкви свечку поставят, и круто присоленную горбушку под выворотнем оставят, – чай, не убудет с божьей матери! Не убудет…

И вот это нечесаное чудо – страшный лесной хозяин?! Нет, положим, он таки чуть не придушил ее. Так от радости! Кинулся, обнял за шею, прижался – не оторвать, и плакал, и смеялся, и прощения просил. Старуха оттащила его за ухо, а мальчишка скакать принялся, чуть бабку с ног не сбил. Та шикнула на негодника, приказала угомониться, а после и вовсе на мельницу отослала известить, что панночка жива-здорова. Лешек нехотя убрался из хаты, напоследок заявив: в своем лесу услышит любого, и никакая даль ему не помеха. Яга ухмыльнулась насмешливо, – ну-ну, глянула на изумленную Ядвигу:

– Не бойся за него. Он два дня и две ночи маялся, от тебя не отходил. Пусть проветрится. Аль ты ещё не поняла? Внучек мой названый – нелюдь лесная, и метель ему, что майский ветерок!

Панночка уставилась на старуху. Седые косы, переплетенные множеством тесемок, шнурков, нитей. Темное, морщинистое лицо, узкие вытянутые к вискам глаза, широкие скулы.

– Ты похожа на ведьму из моего сна!!! Только та была моложе. Намного.

– Это был не сон.

Яга устало села рядом с Ядвигой, сложила на коленях ладони. Трещали лучины на столе, громко урчал черный кот, уютно устроившись на теплой шубе.

– Внучек мой – от роду неделя, хоть и помнит все, что до него было.

Не по злому умыслу, по глупости он тебя ко мне короткой тропой повел. Думал, раз колдовской дар есть, то и дорогу выдюжишь.

Ядвига боялась пошевелиться. Страшная лесная ведьма, о которой говорили только шепотом, чьим именем матери не малышей пугали, а взрослых сыновей стращали, – сидела бок о бок. Она была старой, такой старой, что дух захватывало, – и обреченной.

– Дом мой далеко от людей. Аккурат посредине между миром живых и … других. Лесному хозяину невдомёк, – обычный человек только ослабнет от такой дороги, а ты с даром разбуженным, но не вызревшим – можешь потеряться и не вернуться. Я тебя долго в тенях искала, уж и не чаяла, думалось – сгинула ясна панна, да, пожалуй, и я с ней…

Тихо стало в избе. Кот поднял голову, дернул хвостом. Яга погладила черного мурлыку, почесала за ушком.

– Спасибо, бабушка, – прошептаГдела потрясенная Ядвига.

Ведьма грустно улыбнулась. Кот снова заурчал, выпрашивая ласку, подлез по руку, потерся усатой мордой.

– Спи, девочка, спи. Ничего не бойся. Отдыхай. Завтра отведу тебя домой…

Стих ветер за окном. Тучи разошлись, и в просвет выглянул молодой месяц. Заповедный лес спал, укрывшись снежной шубой. Ему было тепло и спокойно. Ему снился сон, и в этом сне Он весело бежал по снегу вместе с белыми волками – духами зимы. А в заметенной избушке спала Его сестра…

– Лешко!

– М-м-м?

– Почему тебя боятся?

– Кто?

– Ну…все.

– Ты боишься?

Девочка фыркнула.

– Вот еще! Я панночка, я ничего не боюсь!

– Это я тебя не пугал ещё!

– Только попробуй!

В серых глазах мальчишки вспыхнули зелёные искры, он с азартом потер ладони и…начал превращаться в дерево. Кожа покрывалась темной шершавой корой, поднятые кверху худые руки становились тонкими ветвями, молодые листочки распускались на ладонях, лицо затянуло в глубину ствола…

Через пару минут перед пораженной девочкой стоял невысокий клен, покрытый нежной весенней листвой.

– Сейчас же вернись!!! – завизжала Ядвига.

Она сбросила волчью шубу, в одной рубахе вскочила с лавки, схватила кружку с отваром, который должна была выпить, и выплеснула пахучее травяное варево в…то место, где только вот было лицо лешего. Топнула от злости ногой. Резко обернулась на странный звук.

Черный кот, возникший ниоткуда, рычал на деревце. Он бил себя хвостом по впалым бокам, явно готовясь к прыжку.

Ветви закачались, словно от внезапного порыва ветра, и кота отбросило к стене. Он увеличился втрое и пополз к обидчику, урча и подвывая. Вот теперь Ядвига испугалась до икоты! Перед ней был не домашний мурлыка, ловец мышей и любитель сметаны, а дикая тварь, которая шутить не собиралась, готовилась атаковать и, кажется, не только когтями.

– А ну стой, курва! Не тронь его!

Позже Ядвига так и не поняла, как у нее хватило храбрости схватить черную бестию за хвост и со всего размаху впечатать в стену. Загремели горшки с полок, посыпались на пол пучки трав. Здоровенный бубен покатился к двери.

– Шхшшш. Рххххшшшш. Убьююю…

– Мааамааа!!! – заверещала панночка и швырнула тяжелую кружку в усатую морду.

Сзади зашелестело. Лешек возвращался в человеческий облик.

– Хватит!

Резкий окрик заставил замереть и девчонку, и черную лесную тварь, и веселящегося мальчишку.

– Я. Сказала. Хватит. Распоясались, – тихо повторила старуха. – Ты, – коту, – заткнулся!!! А вы – быстро все убрать!!!

Яга хлопнула дверью. Кот запрыгнул на полку. Лешек погрозил ему кулаком. Тварь только оскалилась и тихонько зашипела.

– Напужалась?! Я ж говорил, что добряче пужать умею!

Девочка обалдело смотрела то на зверя, то на мальчишку. Тот, как ни в чем не бывало, принялся собирать битые черепки. Кот нападать не спешил, только зыркал злобными глазищами. Он же, гаденыш, смеётся! Ну, точно – смеётся с нее! Вон морду скривил и зенки сузил. Ядвига взяла веник, чтобы сор вымести. Постояла секунду, подумала, и…замахнулась на чертова кота!

– А ну, кышь отсюда, злыдня, иди мышей лови! Ишь, устроил тут!

Кот опешил, выгнул спину, возмущенно мяукнул, спрыгнул на пол, подбежал к двери, обернулся, рявкнул по-кошачьи что-то обидное, и выскочил на двор в приоткрывшуюся саму собой дверь.

– Жаловаться пошел, гаденыш. Бабуле расскажет, как я его дразнил. Мы с ним давно не в ладах.

– Это кто?

– Дух воплощенный. Не лесной – чужой. Был бы лесной… Его Яга из степей привела. У нее спроси, если хочешь.

– А он ей зачем?

– Он ее слуга. Любую волю выполнит. Следить за кем, или ещё чего похуже… Он же дух! Может тенью ходить или котом вот любить шастать. Никифор его жалует. Они липшие дружбаны. Холопы… Хе– хе…

В эту минуту дверь кто-то толкнул. На пороге стоял невысокий бородатый мужик. Покосившись на Ядвигу, он подошёл к Лешеку и сунул ему под нос здоровенный кулак.

– Эй, ты! – Ядвигу охватил весёлый азарт. После победы над страшным котярой какой-то наглый селюк ей не указ. – Холоп, ты кто такой?!

«Холоп» медленно повернулся в ее сторону. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками уставились на обомлевшую панночку. Губы растянулись в хищной улыбке, обнажая небольшие клыки.

Мужик спокойненько подошёл, выдернул из рук веник.

– Мама! – пискнула девочка.

– Так вот кто нашего приблуду гадостям научил!

Рука привычно потянулась к ножу. Ножа не было.

– Па-па-тер но-о-стер, – губы дрожали, язык заплетался.

Мужик изумлённо пялился на девочку, прислушивался к бормотанию. Ядвига, ободренная маленьким успехом, продолжила:

– Кви эс ин целис…– запнулась, вспоминая молитву.

Нелюдь обернулся к лешему.

– Что это с ней? Человеческую речь забыла?

– Нее…это… заклинание такое. Его люди твердят, когда нас видят.

– И как – помогает?

Ядвига сообразила, что прямо сейчас ее не порешат, и осторожно попятилась к выходу. Толкнула дверь – в избу пахнуло ледяной стужей, обожгло кожу. В одной рубахе до колен по морозу далеко не убежишь. Это Лешко босиком бродит по снегу, что ему, негоднику, станется! А она замерзнет под первой же ёлкой. И – все!

Ну, уж нет! Хлопнула скрипучей дверью, решительно обернулась, сжала кулаки.

Мальчик и странный мужик только переглядывались.

– Где мои вещи?!

Тишина.

– Я – дочь воеводы Лихослава! Я хозяйка этого леса! Я. Спрашиваю. Где. Моя. Одежда. Где сапоги? Где отцовский нож?

Жар разгорался в середине груди, огненные струйки побежали под кожей, дышать стало тяжело, зашумело в ушах.

– Тише, тише, девочка. На этих двоих ещё силу тратить, – старуха тенью возникла рядом, положила руку на плечо. – Давай-ка во двор, да не боись, не замерзнешь… вот. Молодец. Стань на колени, ладони в снег, до земли дотянись. Упрись в нее! Хорошо! Отпускай силу, позволь ей через тебя вниз потечь.

Вдох – выдох, лёгкость в теле, искорки в кончиках пальцев. Огонь внутри угасал, оставляя спокойное тепло. Кто-то легко подхватил ее, поставил на ноги, на плечи заботливо накинули что-то мягкое.

– Никифор, неси ее в дом. Потом вели баннице, пусть баню топит, девку отпарит. Обед готовь. Нам на закате выходить…

Глава седьмая

ВЫХОД ИЗ ЛЕСА

Ядвига остановилась отдышаться, запихнула под шапку прилипшие ко лбу волосы. По спине бежали струйки пота, хотелось упасть в снег, закрыть глаза… Идут – всего ничего, а словно десяток верст отмахали. Старуха впереди топает. Вроде неспешно, да не угнаться. Один только раз остановилась, и то не от усталости – выбирала, куда на развилке свернуть. Хоть бы обернулась глянуть, не отстала ли девочка.

Не отстала.

Пока.

Ведьма перед выходом предупредила – напрямик пойдем, скрытой тропой. Если почуешь, что сил нет, идти тяжело – сразу говори, не дури. Гонор побереги для своих. В лесу он дорого может стоить… особенно ночью.

На вопрос, зачем идти в ночь, Яга огрызнулась:

– В темноте страшно и домой хочется. Тропу быстрее учуешь. Из глубины я выведу. А от твоей халупы ты поведешь.

– Там же эти…с щенками! Перевёртыши!

– С нами белые пойдут. Их любая нечисть стороной обходит.

Из лесного сумрака один за другим выступали снежники.

Четверо огромных волков цвета метели.

Белые на белом…

Ядвига замерла от жути и восторга. Не даром Лешек нахваливал своих любимых собачек. Она смутно помнила мягкую шерсть, острые клыки. Но представить такое…

Зима смотрела на нее черными глазами, сыпала снегом белой шерсти, касалась ледяным дыханием, окружала морозным хороводом…

Они бесшумно ступали широкими лапами, сливаясь с вечерними тенями, растворяясь в снежном мареве…

Тепло ли тебе, девица…

Говорят, смерть от холода лёгкая. Как сон…

Старый подошёл, коснулся носом ладони, втянул запах. Она едва не отдернула руку. Да что там! Хотелось убежать в дом, спрятаться за дубовой дверью и растопить пожарче огонь в печи…

Нельзя…наверное.

Захотят – сожрут, кто им указ, кроме лесного хозяина!

Мысль отрезвила. Лешко ее друг. Он не позволит…он…где его черти носят, когда ей страшно!?

Зверь не мигая смотрел ей в глаза.

– Это ты меня …ну…нашел?

Кивок.

– С-с-пасибо. Я думала, меня съедят…

Снежник насмешливо фыркнул. С белого меха посыпалась снежная пыль. Один из стаи подошёл сзади, толкнул головой в спину, рыкнул. Девочка резко обернулась. Перед ней сидела волчица. Точно – волчица! Белая-белая! Как лебяжий пух! А шерсть какая! Длинная, шелковистая! А искрится-то как! Словно крохотные звёздочки-льдинки. Может, и правда, льдинки…