Текст книги "И аз воздам (СИ)"

Автор книги: Надежда Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Куда?

– Сами в себя.

Несколько мгновений он сидел молча, глядя на ведьму с ожиданием, и, поняв, что пояснений не будет, осторожно предположил:

– Это не может быть оттого, что молящиеся не верят? Взывают к нему по привычке, тянутся душой, но не верят в то, что его помощь и вправду возможна, и потому их чаяния возвращаются к ним?

– Быть может, и не верят, – неуверенно отозвалась Нессель, – но нити не возвращаются к людям. Они образуют купол над городом и питают его.

– Та-ак… – протянул Курт хмуро, невольно бросив взгляд в окно, где солнце уже на закате пыталось в последнем усилии разорвать ошметки сегодняшних туч, суля назавтра прежнюю жару. – Здесь, полагаю, не надо быть ни ведьмой, ни expertus’ом, чтобы понять, что ничего хорошего это не означает… Или нет? Или все же означает? Это не может быть этакой защитой города совокупно силами людской веры и emanatio этой «живой» скульптуры? Или даже… силой благословения того, кого представляет изваяние?

– Нет, – вновь зябко передернулась Нессель, и в ее голосе впервые прозвучала неколебимая уверенность. – Это не защита и уж точно не благословение. Я не знаю, что это, но добра оно не несет; это как паутина, что-то липкое, мерзкое, страшное, оно едва не затянуло меня, когда я даже не прикоснулась к нему, а просто оказалась рядом и потянулась мыслью… Думаю, я успела уйти прежде, чем оно меня заметило.

– Кто – «оно»? Кто управляет этим куполом, кто собирает людские желания? Это человек? Группа людей? Какая-то древняя сущность? Жители этого города сознательно и по сговору затеяли нечто крамольное и замешаны в темном колдовстве и осквернении святыни? Кто-то пользуется людскими желаниями в своих целях без их ведома?

– Я не знаю, – устало отозвалась Нессель. – Не смогла увидеть, не успела; и не думаю, что сумела бы. Это… Представь себе трактир вроде того, в котором ты встречался с людьми из местных головорезов. Ты знаешь и слышишь, что внутри собрались явно не добропорядочные горожане, но не можешь сказать, кто именно там сидит, как они выглядят, сколько их, о чем говорят – для этого надо войти, осмотреться и послушать, но если ты сделаешь это, тебе не поздоровится.

– Можно же подслушать?

– Можно, – кивнула ведьма, – но для этого нужна особенная сноровка: потому что кто-то из тех, кто внутри, смотрит в окна и следит за входом, готовый отшить чужаков. Я не смогу рассмотреть то, что увидела, более подробно: меня заметят, и я…

– Можешь погибнуть? – договорил Курт, когда она запнулась; Нессель кивнула, и он вздохнул: – Стало быть, пробовать и не стоит. Будем считать то, что тебе удалось увидеть, чем-то вроде свидетельских показаний и пытаться раскручивать этот клубок, как в любом другом деле – сопоставлением данных и улик; хотя должен признать, что не представляю, как: ни с чем подобным мне прежде дела иметь не приводилось…

– Я больше ничем помочь не могу, – чуть виновато произнесла Нессель. – Я и умею мало, и знаю того меньше, никаких книг не читала и ни с чем подобным прежде тоже не сталкивалась…

– Ты и так сделала много, – возразил он твердо. – Даже при всей туманности полученной информации я уже знаю куда больше, чем знал полчаса назад. И главное, как я посмотрю, ты не расплатилась за это так жестоко, как в прошлый раз… Ты ведь в порядке?

– Напугана, – честно призналась Нессель. – И устала. Но я в порядке.

– Хорошо… Зараза, – выдохнул Курт тоскливо, яростно потирая ладонями глаза и вновь ощущая исподволь подступающую боль над переносицей. – Как никогда прежде жалею о том, что этого зануды Бруно нет рядом…

– Твой духовник разбирается в этом?

– Бруно – книжная крыса, – криво усмехнулся Курт. – Он и прежде упражнениям на плацу предпочитал сидение в архивах и библиотеках, а когда занял нынешнее место – вовсе там поселился. Я, разумеется, тоже пытался обогащаться знанием не только о том, как правильно ломать и рубить шеи, однако до него мне далеко; мои познания по большей части получены на самой службе, а потому не слишком обширны. Не уверен, что и он нашел бы верный ответ тотчас же, но – как знать, быть может, подал бы пару дельных мыслей…

– Одно ты теперь знаешь точно: малефиция в городе есть. И смерть вашего служителя – не попытка нечистоплотных инквизиторов избавиться от того, кто раскрыл их жульничество с приговорами. И может, впрямь все эти приговоры – справедливы?

– Primo – вовсе не обязательно Официум ни при чем. Служители даже самого попечительского отделения, состоящие в сговоре с малефиками, уже были раскрыты однажды. Secundo – меня все-таки смущает столь немалое число умирающих со словами «я невиновен». Поверь мне, такое происходит нечасто.

– Вы не казните невинных? – тихо и осторожно спросила Нессель, внезапно помрачнев, будто лишь теперь вспомнив, с кем говорит; он качнул головой:

– Не так задаешь вопрос, Готтер.

– Почему? – насупилась ведьма. – Потому что на него неприятно отвечать?

– Потому что откуда я знаю? – отозвался он со вздохом. – Если ты спросишь, были ли в моей службе случаи ошибок – отвечу: нет.

– Нет? Вот так убежденно?

– Твое дело, верить ли мне, – передернул плечами Курт. – Но за себя я могу говорить с уверенностью. У меня до сих пор оплошностей не было; и если тебе станет от этого легче – сознаюсь, что именно это меня пугает всего более: это означает, что ошибка все еще возможна в будущем. И так как я набрался уже достаточно опыта для того, чтобы не обмануться в малом, это означает, что моя вероятная ошибка будет серьезной, тяжелой, а ее последствия – страшными. Я могу сказать, что знаю нескольких сослуживцев-следователей, за чью чистоту могу поручиться. Могу сказать, что Конгрегация в целом полагает немалые силы на то, чтобы не совершать прошлых грехов, однако хотя бы и исходя из суждения о вероятностях – нельзя не допустить того, что ошибки бывали, однако явно не столь частые, как прежде. И главное – именно ошибки, редкие случаи, когда силы человеческого разума недоставало для того, чтобы совладать с обстоятельствами. Преступная небрежность, преднамеренное вредительство, спланированное злодеяние – все это, поверь мне, неплохо пресекается и на местах, и ребятами из попечительского отделения: та самая дотошность и подозрительность, из-за коей их не выносит наш брат следователь, портит жизнь нам, но отлично работает на дело. Подводя итог, скажу так: да, я понимаю, что от ошибок не убережен никто, но столько ошибок в одном городе и за столь короткий срок – это перебор. А в то, что такое количество народу станет перед смертью кричать о своей невиновности в глупой надежде на спасение или из желания напакостить напоследок – я не верю; один-два – может быть, но не дюжина человек ни в коем разе.

– Почему?

– Statistica, – вздохнул Курт и, встретив непонимающий взгляд, пояснил: – Опыт. Факты. Это не невероятно, но крайне странно.

– То есть, – медленно проговорила Нессель, – ты все же думаешь, что здешние служители убивали невиновных?

– А теперь, любительница задавать неудобные вопросы, задай еще один, – многозначительно отозвался Курт. – Если это так, почему горожане молчат? Никакого ропота, никаких слухов, никаких бунтов или попыток оспорить принятые решения, апелляций к епископу или магистрату, никаких страшных историй об инквизиторских зверствах… Тишина. Все всем довольны. Почему?

– И почему?

– Ни малейшего представления, – вздохнул Курт хмуро. – Но вопрос есть, а ответа на него нет. То, что ты увидела сегодня, могло бы быть ответом, если бы мы знали, что это такое… Если допустить, что в Бамберге присутствует некий артефакт, при помощи какого-то чародея или группы малефиков подавляющий любые попытки разумного осмысления окружающего мира – мы с тобою тоже уже ощутили бы его воздействие.

– А мы заметили бы, что ощущаем его? То есть… Я хочу сказать, мы тогда, наверное, полагали бы, что живем, как прежде, что думаем так, как всегда, и не заметили бы разницы.

– Так разницы и нет. Как мы оба явились в этот город с определенными подозрениями – так с ними и остались (и даже в них укрепились), а гипотетический артефакт, судя по происходящему, должен был бы подавить в нас любую мысль, ставящую под сомнение авторитет Официума. Но то, что тебе удалось увидеть сегодня, должно быть как-то связано с этим всеобщим благодушием – больно уж наглядно это нечто обрисовывает ситуацию. Вот только что это может быть?

– Прости, я не знаю, – уныло повторила Нессель. – Единственное, что я могу сказать – это нечто, у него есть центр. Не тот, который видно, не Всадник. Где он – я не знаю, не смогла его увидеть. Что он такое – вещь, человеческая воля или нечеловеческая – не знаю тоже. Чего он хочет, что он такое – тоже не скажу. Но он есть.

– Центр… – повторил Курт задумчиво. – Стало быть, его и надо искать. Кем или чем бы он ни был… Ты как? Согрелась, пришла в себя?

– Вполне, – кивнула Нессель и неловким кивком указала на пол: – Подай, пожалуйста, платье. И есть хочется смертельно. Устала… Нам ведь не надо сегодня еще куда-то идти?

– Я бы заглянул к Нойердорфу, – ответил Курт, поднявшись, прошагал к брошенной одежде ведьмы, подобрал и, встряхнув, протянул ей. – Однако, быть может, даже и к лучшему, если я поговорю с ним завтра. Если он в чем-то замешан – пусть насочиняет побольше вранья, проще будет раскрыть: для того, чтобы сочинить что-то правдоподобное, времени все равно будет слишком мало, а придумывая все новые и новые подробности, он запутается сам в себе. Если же Официум ни при чем – пусть местные служители хорошенько пошевелят мозгами и ногами и заготовят для меня побольше информации: меньше придется бегать самому. А поужинать – мысль неплохая. И, пожалуй, затребую-ка я от хозяина еще одну бадью, пока не стал хряком-оборотнем с таким-то распорядком.

Глава 17

Бамберг этой ночью, кажется, был еще тише, чем обыкновенно; город словно бы затаился, поджался, точно испуганный кот, загнанный пинком под скамью. Нессель уснула тотчас, Курт же еще долго лежал, глядя в темноту под потолком и слушая напряженную тишину; видение жуткого живого клубка, оплетшего город, назойливо лезло в воображение, и порой казалось, что невидимые липкие нити пульсирующей паутины касаются лица, пытаясь приникнуть, вцепиться, впиться в кожу, проникнуть в разум. Он проводил по лицу ладонью, осознавая при том всю детскую глупость и ненужность того, что делает, но будучи не в силах совладать с каким-то механическим, предрассудочным порывом; только-только подступающий сон разом слетал, и Курт снова невольно открывал глаза, опять предаваясь разглядыванию темного потолка и пытаясь отогнать от внутреннего взора видение раскинувшейся над Бамбергом сети. И если прежде не удавалось уснуть из-за скопища мыслей, версий, идей, одолевающих утомленный мозг, то сегодня ощущалась гулкая пустота и тишина – такая же, как на этих ночных улицах за окном…

То, что начал, наконец, погружаться в сон, Курт понял, лишь когда проснулся – буквально вывалился в реальность, ощутив всей кожей и каждым нервом чье-то присутствие рядом, успев раскрыть глаза и приподняться до того, как плеча осторожно коснулась рука Нессель.

– Готтер? – выговорил он хрипло со сна, убрав руку из-под подушки, где покоился один из кинжалов. – Что случилось?

– Мне страшно.

Ведьма говорила едва различимым шепотом, и голос дрожал и срывался так же, как этим вечером, когда Курт извлек ее из ледяной воды; по самое лицо Нессель завернулась в одеяло, сгорбившись, точно на ее плечи кто-то навесил огромный и тяжелый дорожный мешок, и, кажется, готова была вот-вот упасть там, где стоит.

– Можно я лягу к тебе?

Курт молча отодвинулся, и она скользнула к нему под одеяло, тут же съёжившись в комок и вжавшись в него спиной.

– Я не пытаюсь забраться к тебе в постель, – все тем же прерывающимся шепотом выговорила Нессель, когда он обнял ее, почувствовав, как тело ведьмы снова бьет дрожь. – То есть, не так… Не для этого. Мне плохо и страшно. Я в той комнате как будто одна во всем мире, и кругом эта тишина, и никого… Раньше так не было. Мне раньше было хорошо, когда я была одна, понимаешь? А здесь, сегодня, страшно.

– Дело в том, что ты видела? – так же тихо спросил Курт. – Тебе чудится этот купол, паутина?

– Я не знаю. Может, он мне просто снится. Может быть, дело в том, что я просто никогда не видела такого, испугалась и… и теперь оно мне мерещится. А может, я теперь его чувствую? Или продолжаю видеть? А может, наоборот – это оно меня видит? Или просто знает, что кто-то посторонний узнал о нем, и теперь ищет меня? Или уже нашло? Я не знаю… Я боюсь…

Он вздохнул, обняв дрожащее тело крепче и подтянув к себе поближе; Нессель мгновение лежала неподвижно, а потом Курт почувствовал, как прохладные пальцы коснулись четок на его запястье.

– Прочти молитву, – по-прежнему чуть слышным шепотом попросила ведьма. – У тебя же есть какая-нибудь молитва на такие случаи? Особая, когда ты знаешь, что тебе нужна защита и помощь, что сам не справляешься?

Он ответил не сразу, мысленно вновь увидев темный мир, погруженный в мертвую тишину, немые могилы и надгробья вокруг и непостижимое порождение мрака в шаге от себя…

– Особых молитв на случай нет, – отозвался Курт, наконец. – Но есть одна, которая спасла меня когда-то. Буквально. От смерти или чего похуже.

– Читай, – шепнула Нессель, вцепившись в его руку и напрягшись, будто в ожидании удара.

Он снова помедлил; отчего-то показалось, что с первым же произнесенным словом мнимый страх станет реальностью, что все обитающее сейчас лишь в мыслях и воображении обретет плоть и обступит со всех сторон, словно произнесение этой молитвы будет неким признанием – признанием реальности того, что не реально, реальным быть не может и не должно…

– Dominus pascit me, – чуть слышным шепотом, с почти физическим усилием, выговорил Курт, наконец, – et nihil mihi deerit: in pascuis virentibus me collocavit, super aquas quietis eduxit me. Animam meam refecit, deduxit me super semitas iustitiae propter nomen suum. Nam et si ambulavero in Valle umbrae Mortis, non timebo mala[60]60
  Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Укрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла… (лат.).


[Закрыть]…

Ведьма слушала молча, не шевелясь и затаив дыхание, и лишь когда прозвучало последнее «in longitudinem dierum[61]61
  «на долгие дни» (лат.).


[Закрыть]», глубоко вздохнула, устроившись на подушке поудобнее, и едва слышно шепнула что-то. Переспрашивать Курт не стал, а буквально через мгновение переспросить и не смог бы: Нессель снова спала, вжавшись в него спиной и уткнувшись носом в подушку.

– И кому из нас здесь страшно? – пробормотал он со вздохом и закрыл глаза, попытавшись изгнать из воображения и памяти некстати заполонившие их воспоминания и образы.

Образы уходить не желали, и теперь видение живой пульсирующей паутины сплеталось с неясным призраком в окружении каменных надгробий – человеком в инквизиторском фельдроке и с его, Курта, лицом, давя мыслью о том, что предостережение судьбы пропало втуне, и его темная половина так и осталась непобежденной. «Dominus pascit me»… Морок таял, угасал, и в темноте там и тут вспыхивали яркие точки углей, слышался треск не остывших еще камня и дерева, и виделось тело на полу – изуродованное, изломанное болью и пламенем, с чужим, но таким узнаваемым лицом и подспудной мыслью «не верю»…

Утро ударило в лицо внезапно – остатков ночи вкупе с навеянными ею видениями и мыслями будто и не было, будто лишь на миг прикрыл веки, а открыв глаза снова, увидел уже ранний утренний сумрак. Но привычной предрассветной тишины не было: в уши долбил оглушительный грохот – кто-то колотил в дверь, судя по всему, кулаком и ногой разом, под неумолчную громкую ругань. Бранились двое – владелец «Ножки» увещевал раннего посетителя удалиться, срываясь с просьб на угрозы, но пуще грохота в старые толстые доски его заглушал другой голос, злой, громкий и напряженный, как тетива.

Проснувшаяся Нессель испуганно подскочила и растерянно заозиралась, когда Курт подхватился с постели и кинулся к двери, на ходу влезая в штаны и позабыв о кинжале под подушкой – тот, чей голос слал сейчас хозяина трактира в дальние просторы потустороннего мира, вряд ли явился сюда с целью покушения. И вряд ли Ян Ван Ален стал бы поднимать такой шум по пустякам в столь ранний час.

– Что? – коротко спросил Курт, распахнув дверь, и перебранка смолкла, будто неведомый чародей бросил в окружающий мир заклятье, глушащее любой звук.

– Майстер инквизитор, простите, я не… – смятенно начал хозяин и запнулся, когда охотник рявкнул:

– Заткнись! Одевайся, – продолжил он, обращаясь уже к Курту. – В Бамберге самосуд.

– Зараза… – пробормотал он ожесточенно; развернувшись, кинулся к постели и, спешно втискиваясь в сапоги, потребовал: – Подробности!

– Я был у Франциски ночью, – отрывисто пояснил охотник, войдя в комнату и захлопнув дверь перед самым носом возмущенного хозяина; притихшей Нессель в ворохе одеял он сдержанно кивнул, тут же отвернувшись, и продолжил: – Возвращался затемно, но уже под утро. Встретил небольшую толпу – человек десять. С факелами, ножами и крестами. На разговоры, сам понимаешь, тратить время было не с руки, но что успел выяснить: кто-то обвинил во вчерашней грозе какую-то деваху, объявив колдуньей и вменив ей убийство инквизитора. Я не могу вмешаться, меня не послушают, меня там растерзают просто; ты инквизитор, ты сможешь и должен это остановить!

– Где? – так же коротко уточнил Курт.

– Ее поволокли к ратуше, на мост – проверять на ведьмовство.

– Как?.. – растерянно и чуть слышно уточнила Нессель, и Курт отозвался, торопливо влезая в рукава рубашки:

– Плаваньем. Свяжут по рукам и ногам и бросят в воду. Не утонет – невиновна.

– Но она утонет!

– Само собой, – зло бросил он, подхватил пояс с оружием, оставив фельдрок и перчатки лежать на табурете, и развернулся к Ван Алену, твердо потребовав: – Пригляди за Готтер. Не оставляй ее одну ни на минуту, нигде, никак, ни под каким предлогом, не доверяй ее больше никому. Ты понял, Ян?

Охотник на мгновение застыл, метнув искоса взгляд на испуганную ведьму, и кивнул:

– Понял.

– Никому – значит, никому, – повторил Курт настойчиво, отступая к двери. – Ни брату, ни ангелу, ни самому Господу Богу. Только сам.

– Я понял, – повторил Ван Ален, – глаз не спущу. Двигай.

Он кивнул, молча развернувшись, вылетел в коридор и бросился вниз, прыгая через ступеньки, на выходе из трактира едва не сбив с ног владельца, замешкавшегося на пути с явным намерением получить от майстера инквизитора объяснения столь странным визитам в приличное заведение.

По улице, окутанной легким туманом, Курт понесся бегом; после вчерашнего ливня утоптанная земля под ногами стала похожа на покрытый тиной прибрежный камень, и под подошвами скользила жидкая грязь, не давая бежать в полную силу. Улицы были безлюдны и тихи, хотя обыкновенно в любом городе в такой час уже просыпаются хозяйки и лавочники, уже кое-где раскрываются ставни; сейчас же навстречу не попалось ни одного человека, ни из одного окна не выглянуло ни одного лица, не слышно было ни единого звука – ни стука двери, ни чьего-то голоса. Курт бежал по пустынным улицам, пытаясь не завалиться в грязь, молясь о том, чтобы успеть, и надеясь, что охотник все понял верно, и сейчас он не тратит время впустую, не несется стремглав туда, где ничего не происходит, в то время как где-то на другом конце Бамберга совершается убийство…

Людей он увидел издалека, выбежав за поворот к магистрату. Они собрались на мосту, что соединял улицу Инзельштадта и ратушу – толпа не умещалась на каменном горбу, и горожане плотной толпой сгрудились на части самой улицы, забили собою вход в ратушу, свисали из ее распахнутых окон, грозя вытолкнуть друг друга вниз, в воду или на камень моста. В руках у многих были топоры, ножи – обычные кухонные ножи, кто-то сжимал деревянные распятия, кое-кто из собравшихся все еще держал горящие факелы, хотя уже рассвело довольно, и предутренний сумрак отступил под первыми отсветами солнца, а туман поредел и почти развеялся. Толпа, похожая на единое многоглавое существо, застыла без движения, и Курт ощутил, как отчего-то похолодело в груди, как сердце почему-то сжалось и словно замерло на миг…

В толпу он вломился с разбегу и вклинился в плотную людскую массу, выкрикнув как можно громче:

– Святая Инквизиция! С дороги!

Его голос разнесся над столпившимися горожанами оглушительно, заставив вздрогнуть его самого, и лишь сейчас Курт понял, что за неприятное чувство заставило сердце съежиться, почему происходящее показалось чем-то невозможным и ненастоящим, понял, что было не так – не так, как всегда. Самосуд приходилось пресекать уже не раз, и выходить одному против толпы, которую не мог остановить даже инквизиторский Сигнум, доводилось и прежде, но никогда люди не вели себя так, как сейчас. Толпа всегда громогласна. Люди, собравшиеся для того, чтобы убить человека, никогда не молчат – они ободряют себя и друг друга криками и ревом, истеричными молитвами и гневными выкриками, без этого толпа теряет запал, толпа перестает питать саму себя ненавистью и страхом, а без них толпа не опасна и перестает быть толпой, снова становится собранием людей, способных хоть как-то мыслить. Но сейчас – сейчас было иначе.

Сейчас над каменным мостом подле ратуши была тишина.

Слышалось шуршание подошв, шорох одежды, дыхание, редкий, еле уловимый шепот – и всё. Лица собравшихся не были искажены злобой, никто не издавал ни звука, не размахивал руками, не топал и не потрясал кулаками, и даже ножи, факелы и топоры горожане держали так, будто бы явились на какие-то обыденные общественные работы – необходимые, но скучные, и на миг показалось, что здесь, перед ратушей, собралось несколько десятков мертвецов, поднятых из могил могущественным чародеем и ждущих его указания…

– С дороги! – повторил Курт, уже не повышая голоса, и люди перед ним молча и с готовностью раздались, что тоже было непривычно и странно – всегда, даже когда Сигнум был непререкаемым аргументом, распаленную толпу приходилось расталкивать локтями, а то и прибегать к рукоприкладству.

Горожане расступались, пропуская его вперед, к самому центру горбины моста, где стояли трое с веревкой, чей нижний конец терялся в мутной воде Регнитца.

– Поднимай! – рявкнул Курт, и, не видя, исполняют ли его приказ, повторил, снова повысив голос до крика: – Поднимай!

Бросив взгляд вниз, он увидел, как веревка задрожала – сверху нехотя потянули; прошло несколько долгих мгновений все в том же безмолвии, и она поднялась над водой, покачивая в воздухе растрепанными концами.

– Сорвалась, – пробормотал кто-то равнодушно.

– Скоты! – зло выцедил Курт, рванув пряжку ремня с оружием, сбросил его под ноги и, опершись ладонью о бортик моста, перемахнул через него вниз, задержав дыхание.

Мысль о том, что здесь может быть слишком мелко, и майстер инквизитор рискует закончить свои дни, разбив голову о дно или утонув с переломанными ногами, пришла запоздало, когда холодная вода уже сомкнулась над ним, однако глубина на его счастье оказалась достаточной. Искать приходилось ощупью – от грязной воды резало глаза, и блеклая муть вокруг не давала увидеть ничего, кроме размытых пятен. Когда иссяк воздух в легких, Курт вынырнул, вдохнул и нырнул снова, сдвинувшись чуть дальше от моста; течение здесь было довольно хилым и почти незаметным, но наверняка его могло хватить на то, чтобы оттащить безвольное тело утопленницы.

От его движений поднимался песок со дна, и без того мутная вода, воняющая нечистотами, стала еще непроглядней, и открывать глаза, ныряя, было уже не только больно, но и бессмысленно: увидеть все равно было ничего нельзя. Не было смысла уже и в самих его попытках – миновало слишком много времени, и тело связанной женщины наверняка уже лежало бездыханным где-то на дне, где Курт не мог его увидеть и нащупать. И все же, выбравшись на поверхность, он набрал воздуха и нырнул снова, забрав еще чуть в сторону и дальше по течению; при резком гребке вода закрутилась маленьким водоворотом и сорвала с руки четки, тут же утянув их на глубину – старое отполированное пальцами дерево бусин, утяжеленное намокшим шнуром, не сумело всплыть. Курт рванулся следом, попытавшись подхватить бесценную реликвию, и рефлекторно выдохнул остаток воздуха; руки ощутили пустоту, а глаза уже вовсе отказывались видеть хоть что-то в этой мутной грязи.

Он вынырнул, судорожно вобрав воздух, пытаясь проморгаться и удержаться на воде; пловцом Курт был далеко не лучшим, а уж ныряльщиком тем паче никудышным, и сейчас голова слегка кружилась, глаза жгло, в ушах шумела кровь, а руки норовили опуститься, расслабиться и перестать поддерживать на плаву отяжелевшее тело – не то от напряжения, не то от внезапно и плотно навалившегося отчаяния пополам с каким-то противоестественным безучастием. Люди на мосту по-прежнему молчали, и от этой тишины собственное рваное дыхание казалось невозможно громким, как шум кузнечного меха, и все происходящее – нереальным, мутным, как эта река, ненастоящим…

Когда в темной взбаламученной воде чуть в стороне, на расстоянии пары локтей, возникло тусклое пятно, Курт принял его за рыбу или искаженный солнечный блик, и лишь спустя мгновение осознал, что это человеческая рука – бледная и тонкая, как ветка. В груди трепыхнулось облегчение, и первой мыслью было рвануться вперед, попытаться схватить утопленницу за запястье, вытащить из воды, и он не сразу понял, почему собственное тело не желает подчиняться, а мозг панически бьет тревогу, почему и что опять не так, что неправильно, чего не должно быть…

Рука двигалась. Не течение несло безжизненное тело, не видное в водной мути, а рука двигалась сама – медленно, слабо, но уверенно, поднимаясь из глубины к поверхности и приближаясь. Курт застыл на месте, не осознавая, как держится на воде и не чувствуя собственного тела, не понимая, почему не может заставить себя сдвинуться назад, и оцепенело смотрел на то, как бледная рука протянулась к нему, держа в ладони темные деревянные четки. Слабо понимая, что делает, он потянулся навстречу и непослушными пальцами взял их, сжав в кулаке и по-прежнему оставаясь на месте, не вполне отдавая себе отчет, что держит его здесь – это странное оцепенение, любопытство или что иное.

Лицо возникло совсем рядом – можно было коснуться – такое же бледное, тонкое, даже тощее; при жизни девчонка явно не была пышкой, и…

При жизни.

Не была.

При жизни…

Она совершенно очевидно была мертва, та девчушка, что смотрела на него из-под тусклой поверхности реки. Раскрытые глаза явно не страдали от грязной воды, посиневшие губы были чуть приоткрыты, словно утопленница хотела произнести что-то, но в последний миг передумала, но от губ не поднимались пузырьки воздуха, хотя облепленная тканью мокрого платья грудь, кажется, вздымалась и дышала – там, под водой…

Несколько мгновений протянулись тяжело, со скрипом, словно старая покоробленная цепь в заржавелом вороте, и дыхание перехватило, когда из воды возникло человеческое тело. Над мутной рябью поднялась голова с мокрыми распущенными волосами, худые острые плечи, грудь, и когда утопленница стала видна по бедра, стало окончательно и отчетливо видно, что это не чудом спасшийся человек, вынырнувший на поверхность, что она все поднимается и поднимается дальше – медленно и прямо, будто кто-то осторожно и бережно возносит ее на невидимых руках. Курт стиснул четки в кулаке, отстраненно отмечая, как до острой боли врезается в кожу маленький деревянный крестик, и не чувствуя больше ничего, окончательно утратив ощущение и собственного тела, и реальности, и неотрывно, не веря в то, что видит, смотрел на зависшую над рекой фигурку.

Утопленница, по сути еще подросток с еще не до конца оформившимся телом, парила в воздухе прямо над ним, но не глядя на него – взор глубоко запавших глаз вперился в мост с собравшимися там людьми, губы теперь были плотно сжаты, и заострившееся белое лицо казалось каменной посмертной маской… Маской смерти.

Вестник смерти. Это предвестие смерти, колотилось в мозгу, это смерть, это гибель, этот взгляд не отпустит так просто, это не укор совести палачей, это возмездие, мщение, и настанет оно сейчас, немедленно…

– Бегите, идиоты!

Крика не вышло, не вышло даже шепота, лишь судорожный сиплый выдох вырвался из груди, не оформившись и подобием слов. Утопленница медленно повернула голову, взглянув на человека в воде у своих ног сверху вниз – снисходительно и словно бы сожалеюще, и, кажется, посиневших от удушья губ коснулась улыбка…

Она отвернулась и раскинула руки, подняв лицо к небу, как это делают крестьянские дети, когда среди жаркого лета после многодневного палящего зноя с небес начинают падать первые капли внезапного дождя. Курт ощутил, как вода вдруг потеплела, быстро становясь все горячее с каждым мгновением, будто Регнитц обратился огромным котлом, под который невидимый великан подбросил охапку хвороста и раздул пламя; над поверхностью воды тяжелой шапкой повис горячий пар, глаза защипало, а на лбу выступили капли пота, и майстер инквизитор стиснул кулак с четками еще крепче, не зная, не понимая, сделал ли он это рефлекторно или же впрямь ища защиты у почившего святого.

На поверхности реки вспучились огромные пузыри, лопаясь с летящими во все стороны брызгами, вода вмиг стала уже не теплой – горячей, обжигающей, кипящей, и сквозь туман в глазах Курт увидел, как толпа, наконец, отшатнулась, как люди рванули в стороны, давя друг друга и спеша уйти. Застывшая в воздухе утопленница мучительно и громко выдохнула, будто все это время держала на плечах тяжелую ношу, которую, наконец, смогла сбросить, и горячий воздух встал колом в глотке, когда за ее спиной к небу взметнулся огромный, во всю ширь реки, столб бурлящей воды. На лицо плеснуло горячим, перекрыв дыхание, а легкие словно кто-то окунул в кипящий котел; руки свело от напряжения и жара, и Курт ушел под воду, едва успев набрать воздуха, изо всех сил пытаясь собраться для рывка, но понимая, что сил не хватит, и если сейчас он не сварится заживо, то попросту захлебнется, не сумев выбраться из беснующейся реки. Уже предощущая, как в легкие льется этот смрадный кипяток, он почувствовал, что вода вокруг вздыбилась, вытолкнув его наверх, не дав погрузиться в глубину, и словно бы продолжила сжимать в горячих объятьях, поддерживая на поверхности.

Над рекой, почти целиком скрывая собою мост, часть улицы и окон ратуши, клокотал раскаленный пар, сквозь который едва-едва можно было разглядеть мечущиеся людские фигуры, а вознесшаяся к небу вода падала на них бесконечным плотным ливнем, и сквозь шум бурлящей реки слышны были крики – исступленные, неистовые. Казалось – это не человеческие голоса, казалось, что там, на мосту, толпа полоумных мясников заживо кромсает на куски стадо свиней, и животные верещат от боли, захлебываясь в собственной крови… Вода лилась и лилась, обрушиваясь вниз уже не дождем, а стеной, река кипела, взбивая воду пеной, и уже ничего нельзя было разглядеть вокруг за непроницаемой паровой завесой…