Текст книги "И аз воздам (СИ)"

Автор книги: Надежда Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Потому что знает он недостаточно много. А выйдя на охотников высшего звена – мы понемногу, со скрипом, но все же узнаём все больше и больше.

– А мне кажется – ты не сделал этого потому, что это низко, – все так же тихо возразила Нессель. – Ты только что сказал: «такие события сближают даже чужих людей»; я видела, как ты говорил с Яном, и я знаю, что тогда тебе попросту совесть не позволила поступить с ним подобным образом. А поступил бы так – и просто некому было бы приехать в Бамберг, не нашел бы никто эту свидетельницу, не поговорил с нею, и ты не узнал бы ничего… И снова выходит, что это не удача, снова лишь отозвалось в будущем то, что ты совершил когда-то в прошлом. И вся твоя слава – Курт, нельзя создать сказку из ничего. Ты сказал – молва преувеличивает… Но стало быть, хотя бы есть что преувеличивать, правда же? Не бывает так, чтобы одно только везение, одна только удача сотворили легенду. А вот Господне участие в твоей жизни – оно и вправду есть. Господь внушает тебе верные помыслы, а ты слушаешь Его, делаешь верный выбор и следуешь по Его пути. И пока это так – Он будет оберегать тебя от проклятий и зла.

– Не уверен, что все мои помыслы внушены именно Им, – сумрачно произнес Курт. – И думаю, ты забрала бы назад все свои слова, если б провела подле меня год-другой и увидела то, что до сих пор, к твоему счастью, видеть не доводилось… Положим, – продолжил он, не дав ведьме возразить, – ты права. Положим, все происходящее – это невероятная мешанина из моих прошлых деяний и их последствий, каких-то моих собственных умений и благоволения Господня. Ты говоришь, что оно есть, это благоволение, и я даже могу поверить: до сих пор ты не давала повода заподозрить тебя ни во лжи, ни в ошибках, когда дело касалось таких вот высоких материй. Здесь ты и впрямь expertus. Тогда скажи: что будет, если эта самая «сила, которой я угоден» вдруг отвернется от меня? И можешь ли ты сейчас узнать, почувствовать, а не отвернулась ли, в самом деле? Быть может, вот так он и выглядит – Молот Ведьм, легенда Конгрегации, без своего обыкновенного везения и помощи свыше? Быть может, вот оно – это проклятье, которое столько лет ждало своего часа? Вокруг меня погибают близкие и чужие, все валится из рук, рассудок притупляется – и я не принимаю нужного решения, а вместо счастливых совпадений, как было прежде – череда неудач?

– Ты, – медленно произнесла Нессель, – полагаешь, что женщина, которую ты…

– …предал и убил.

– Обманул, – с усилием выговорила ведьма, – и которой причинил боль… думаешь, что такая женщина прокляла бы тебя вот так? Служебными неудачами? А мне-то казалось, женщин ты знаешь куда лучше меня…

– Она знала, что служба для меня – это всё, что вне ее я себя не мыслю; вне службы меня попросту не существует. И…

– Нет, – вздохнула Нессель, коротко качнув головой. – И все же – это не оно. От ее проклятья ты все еще закрыт и огражден… Дело не в нем.

– Но при том мне адски не везет, и если в этом нет руки Бога – стало быть, это рука человека, потому что в такую гору совпадений я не верю. Я хотел поговорить с девчонкой – и ее случайно убили в ту же ночь. Я мог бы поговорить со вторым свидетелем дела судьи Юниуса – но он случайно споткнулся, упал с мостика и утонул. Кристиан Хальс хотел сообщить мне нечто важное, что могло бы подвинуть мое расследование вперед – и его случайно убило молнией.

– Но как? Всему есть свидетели. Смерти этого несчастного инквизитора свидетелем был ты сам; или ты вправду думаешь, что в Бамберге есть некто, обладающий такой силой?

– Такое возможно, – пожал плечами Курт и, вздохнув, сам себе возразил: – Теоретически. Но выходит, что тот же малефик может спихнуть человека с моста в воду на глазах у всех – и его не заметят. И он же может подбить человека на убийство – и об этом не узнает никто, даже сам убийца. Либо это невероятно одаренный маг, который непонятно что делает в этом городке, либо целая тайная группа… И то, и другое кажется мне немыслимым.

– Тебе ведь часто доводилось сталкиваться с немыслимым.

– Да… – Курт помедлил, бросив взгляд в окно, где сквозь водяную взвесь вновь начинало проступать солнце, и недовольно покривился: – Но снова говорит «нет» мое треклятое чутье. Оно, зараза, всё нашептывает мне, что я увидел нечто, но сам еще этого не понял; и не только потому, что двое все-таки были убиты безо всяких уловок и совсем не случайно… Скажи, а ты ощутила бы, если б рядом с тобою кто-то совершил магический ритуал или сотворил еще что-то в таком духе; словом, будь эта гроза, эта молния, это происшествие волей человека – ты поняла бы это?

– Я не знаю, – неуверенно отозвалась Нессель. – Мне ведь не доводилось общаться прежде… с такими, как я. Когда я обучала Альту, и она работала рядом со мной – я это чувствовала. Но не могу сказать, почувствую ли точно так же работу другой ведьмы или чародея, или… Я не знаю.

– Но ты ничего не ощутила, – подытожил Курт, и ведьма мотнула головой:

– Нет.

– Нет… – повторил он со вздохом и тяжело опустил голову на руки, потирая пальцами гудящую переносицу.

Минуту в комнате висела тишина; Курт пытался собрать воедино разбегающиеся мысли, походя коря себя за минутную слабость, когда готов был допустить любое объяснение, принять любую версию, даже самую невообразимую, даже лелеемую Бруно сумасбродную идею об особом благоволении Господнем, что само по себе говорило о многом. Не наступил ли, наконец, тот самый день, когда и впрямь сказочному везению Молота Ведьм настал предел? И не это ли станет первым расследованием, которое он не сумеет завершить?..

– Сегодня я могу попытаться, – вдруг тихо проронила Нессель, и он поднял голову, глядя на ведьму непонимающе.

– Что? – переспросил Курт; она пожала плечами:

– Могу попытаться найти вашего убитого служителя. Сегодня. Думаю, я готова.

– Уверена? – уточнил он с сомнением. – Сдается мне, ты и без того слишком вымотана душевно и телесно; и чтобы это понять, чародеем или даже лекарем быть не надо. Сможешь ли ты хоть что-то в таком состоянии, а главное – не придется ли потом расплачиваться за это так, как это было после моего исцеления, когда ты едва могла поднять голову с подушки?

– Не придется, – ответила Нессель – слишком уверенно для того, чтобы это было правдой; Курт покривился, одарив ведьму скептическим взглядом, и та вздохнула: – Я думаю, что не придется; все же для этого не требуется отдавать столько жизненных сил. Но даже если я свалюсь – это будет ненадолго, и главное – оно того стоит… Я смогу. За эти дни я освоилась, привыкла к городу, теперь я сумею не потеряться в нем. Да, все эти события… Если б не они – я была бы готова намного раньше, они сильно выбили меня из колеи, и эти новости, что принес ваш курьер – они разбередили мне душу… Но я смогу. По крайней мере, попытаюсь; как ты сам сказал, ведь это в моих же интересах.

– Даже не знаю… – начал Курт, и она оборвала, не дав ему договорить:

– Не надо отговаривать. Это двулично. Ты на самом деле не хочешь, чтобы я передумала, даже если я сейчас скажу, что это выжмет меня, как тряпку. Поэтому не надо, я все равно попробую, а твои сомнения только делают хуже, поселяя нерешительность уже во мне.

Ответить Курт снова не успел – в дверь комнаты громко и бесцеремонно, точно всерьез намереваясь внести ее внутрь, постучали, причем, судя по всему, ногой. Он раздраженно поморщился, непроизвольно прижав ладонь к пульсирующему болью лбу, нехотя поднялся и убрал засов, уже загодя зная, кого увидит на пороге.

– Рехнуться можно, – сообщил Ян Ван Ален, когда дверь открылась, и, ничтоже сумняшеся отстранив Курта с дороги плечом, решительно прошел в комнату. – Вот это дела, Молот Ведьм; это ж как же так, а?

– Supra nos Fortuna negotia curat[59]59
  Минуя нас, Судьба вершит дела (лат.).


[Закрыть], – безвыразительно отозвался он, пропустив внутрь хмурого Лукаса, снова закрыл дверь и, вернувшись к столу, присел на край столешницы. – Или, проще говоря – дерьмо случается, не спрашивая нашего на то согласия.

– «Fortuna»… – пробормотал Лукас. – Не верю. Из всех жителей этого городишки молния выбрала именно инквизитора, который тебе показался самым благонадежным в здешней кодле? Похоже, Ян был прав, когда вынудил меня остаться. Что-то в Бамберге нечисто, причем по нашей части.

– Я не буду говорить «я же говорил», – желчно вымолвил охотник; Лукас устало вздохнул:

– Ты сказал. Сейчас – уже в третий раз за последние полчаса.

– Потому что я же говорил, – пожал плечами Ван Ален и приглашающе кивнул: – Давай подробности, Молот Ведьм. Как дело было и есть ли дельные мысли по поводу?

Глава 16

Выставить братьев за дверь удалось, вопреки ожиданиям, довольно скоро – похоже, Ван Алену требовалась не столько информация, каковая и так уже разнеслась по городу на удивление в неискаженном виде, сколько возможность выговориться, а судя по выражению лица Лукаса – его скромные возможности в роли слушателя были уже полностью и окончательно исчерпаны.

Нессель все время их короткого разговора сидела в сторонке, явно не слишком обращая внимание на то, что происходило вокруг, вслушиваясь во что-то свое, видимое и слышимое лишь ей одной; по временам Курт, видя ее отстраненный взгляд, мысленно ежился от мимолетного, но оттого не менее неприятного ощущения беспомощности. Вокруг бурлила какая-то другая жизнь, рядом с привычным человеческим миром жил своей жизнью иной мир, существуя сам по себе; этот мир видит его, майстера инквизитора, грозу малефиков Молота Ведьм, а он – он не видит, не слышит, не разумеет в том мире ничего, не имея возможности контролировать даже то, что касается самого себя, не говоря уж о каком-то влиянии на нечто большее. Порой возникало ощущение пристального взгляда в спину – и Курт всеми силами преодолевал нелогичное желание обернуться, понимая, что на деле нет никаких неведомых ужасающих сущностей, витающих вокруг него, пытающихся заглянуть в душу, тянущих к нему лапы и щупальца, лезущих в мысли… Или все же есть?..

Задать этот вопрос ведьме Курт почти уж было собрался всерьез, когда запирал дверь за Ван Аленами, однако, обернувшись и увидев ее отрешенное лицо, лишь тихо осведомился:

– Тебе потребуется что-нибудь?

– Что? – переспросила Нессель, и он неопределенно передернул плечами:

– Не знаю… свечи какие-нибудь, травы, палки-ветки-шишки…

– … лягушачьи кости, – договорила она с мимолетной усмешкой и качнула головой: – Нет. То, что я делала для твоего исцеления – это совсем другое. Просто дай мне подержать его книгу. Была бы я дома, я сделала б себе теплую ванну, это бы сильно помогло, но…

– Нет проблем, – возразил Курт, махнув рукой в сторону двери. – Подожди немного – и все будет. Пара лишних монет, два слова – и владелец этого заведения лично будет тереть тебе спину и заботливо доливать кипяточку.

– Кипяток лить не надо: вода должна быть чуть горячее человеческого тела.

– Будет, – кивнул он, вновь отодвинув засов и, открыв дверь, уточнил: – Еще что-то? Говори, достать что-то здесь – как правило, всего лишь вопрос денег и времени; одного в достатке, вторым можно пожертвовать ради такого дела.

– Кипяток, – кивнула Нессель и, покопавшись в своем нехитром дорожном мешке, извлекала небольшой тряпичный мешочек. – В нем надо заварить вот это.

– А что там – я могу узнать? Чтобы знать, чем отбрехаться, если наш хозяин начнет странно поглядывать на инквизитора, который сотворяет на его кухне зелье из какой-нибудь странной дряни…

– Это лаванда, дурак, – со вздохом возразила Нессель, перебросив ему мешочек. – Просто помогает успокоиться, а мне это сейчас не помешает.

– Вот потому я и спрошу еще раз: ты уверена? – уже серьезно уточнил Курт и вскинул руки, повстречав ее взгляд: – Всё-всё. Как знаешь, тебе виднее.

Откровенно говоря, в этом он сомневался, и за то время, пока прислуга устанавливала в комнате огромную бадью и носила в нее согретую воду, желание призвать ведьму отказаться от ее задумки возникало не раз; лишь теперь, присматриваясь, Курт отметил и припухлости и синяки вокруг ее глаз, и утомленные складки возле плотно сжатых губ, и болезненную бледность щек, прежде невидную из-за загара да и просто потому, что он не обращал на свою спутницу столь пристального внимания…

Нессель явно ощущала его напряжение, однако упреков вслух более не выражала; сидя в сторонке, она держала в руках Евангелие пропавшего Георга Штаудта, осторожно водя пальцем по краю потрепанной кожи обложки, по обрезу, время от времени прикрывая глаза и глубоко переводя дыхание. Когда убралась прочь прислуга, и в комнате вновь воцарилось спокойствие, ведьма молча взяла со стола ковш с благоухающим на всю комнату лавандовым отваром, вылила его содержимое в бадью и ненадолго замерла, глядя на свое колеблющееся отражение в потемневшей воде.

– Я могу выглядеть странно, – тихо выговорила она, не оборачиваясь. – Не пытайся меня привести в чувство или сделать что-то еще в таком духе, понял?

– А если…

– Без «если», – категорично оборвала Нессель и, поставив пустой ковш на пол, стянула с головы крюзелер. – Испортишь дело, и одному Богу известно, как это отзовется на мне.

Одежду она сбросила прямо на пол, отпихнув ногой в сторону, и, опираясь о руку Курта, забралась в воду. Сейчас ведьма не пыталась стыдливо прикрыться, как этим утром, не обращала на свою наготу внимания и, кажется, вовсе забыла о том, что это такое; да и сам Курт с долей удивления отметил, что у него самого не возникло даже тени мысли о ней как о женщине, что было довольно странно, учитывая случившееся накануне. Схожее чувство доводилось ощутить прежде лишь однажды, много лет назад, когда в темных каменных катакомбах Кельна едва не свершилось пришествие темной богини, призванной ее служительницей; но и тогда все было чуть иначе. Сейчас не ощущалось того яростного, звенящего напряжения воздуха и нервов, а женщина перед ним казалась не ожившей статуей, не отражением языческого божества, а чем-то словно и вовсе бестелесным и умозрительным, как этот витающий в комнате аромат…

Курт отступил на два шага, ощупью нашарив позади табурет, и уселся, прислонившись спиною к столешнице. Нессель закрыла глаза, погрузившись в воду до самого подбородка, глубоко вздохнула и замерла полулежа-полусидя, расслабившись и словно бы перестав дышать. В тишине истекла долгая минута, потом другая, третья; подрагивающие веки ведьмы неподвижно застыли, и если б не едва заметное колебание водной поверхности, Курт решил бы, что она не дышит и в этом теле в трех шагах от него больше нет души…

* * *

Нет души.

Нет тела.

Нет этого мира и того мира.

Нет разделения на то и иное.

Есть лишь всё вокруг – и единое, единственное и неделимое я вместо себя самой…

Не забываться. Только не забываться, только не забывать, зачем она здесь. Не забывать, где это – «здесь». Не пытаться уйти дальше, чтобы не быть здесь; здесь шумно и душно, слишком много голосов, мыслей, образов, слишком много перепутанных нитей, среди которых надо отыскать нужную – одну-единственную среди тысяч других.

Слишком много, слишком громко, слишком тяжело. Слишком хочется обойти их стороной, эти дрожащие нити, похожие на липкую грязную паутину, уйти прочь – и затаиться там, вдалеке, в тиши, дабы переждать усталость и боль. Она пройдет когда-нибудь, эта усталость, надо просто подождать…

Нельзя. Не забываться. Работать.

Встряхнись.

Город. Великое скопище домов, улиц и людей. Плутать по этим улицам меж этих домов, повсюду натыкаясь на людей, можно вечно; люди, люди, люди, множество человеческих тел и душ, мыслей, желаний, страхов, тайн – жутких и тяжелых или мелких и никому не интересных. Шум и мельтешение, суета, Вавилон, в котором легко потеряться.

Выше. Над улицами и домами, туда, где не слышно этого гомона и не пытаются облепить, затянуть, запутать нити чужих судеб. Надо найти среди них одну, уже почти померкшую за давностью, потускневшую, едва заметную; она начинается там, в комнате, где осталась собственная оболочка – идет от книги в потрепанной кожаной обложке, уходит прочь, теряясь где-то в хитросплетении улиц, домов, людей…

Нить истончившаяся, смутная и безжизненная; того, с кем она должна связать, давно нет среди этих улиц и людей, нет среди живых ни здесь, ни где бы то ни было еще. Но она еще осязаема, еще не растворилась, не исчезла, ее еще можно нащупать. За нее нельзя потянуть – оборвется, слишком слаба. Надо идти вдоль нее, просто стараться не потерять ее из виду, не потерять в переплетении других волокон – куда более заметных и ярких…

Целый клубок. Нет, паутина. Паутина из пульсирующих, ярких нитей, раскинувшаяся над городом, проникшая внутрь него, оплетшая его изнутри и повсюду. Гигантская, плотная, густая. Мысли, ощущения, желания; множество чувств и желаний людского сонмища, множество линий, идущих… Куда? Что это, откуда, где это?..

Каменное изваяние. Центр огромной паутины, где сходятся упования и помыслы сотен и тысяч человеческих существ. Оно застыло на своем пьедестале, оплетенное этими нитями, почти невидное и неслышное за их жадным дыханием. Но оно дышит. Оно живет, бодрствует, словно страж или мать у постели младенца, готовая защитить и отстоять свое чадо, что бы ни случилось…

Нет. Не центр. Лишь узел, один из нескольких, самый плотный, но не центр. И идущие к нему нити уходят от него прочь, вновь сплетаясь между собой, путаясь, замыкаясь точно бы на самих себе… Но центр есть. Он ощущается, чувствуется всем существом, каждой стрункой души, но где?.. Он где-то рядом – и нигде, паутина мыслей и желаний объемлет город, точно сфера, укрывает его, окутывает, и нити исчезают в этой сфере… питая ее, втягиваясь, точно ручейки в полноводную реку или озеро – колоссальное, глубокое, бездонное… спокойная недвижимая гладь с водоворотами в темной глубине…

Назад!

Назад. Назад. Потихоньку. Спокойно. Неспешно и смирно – назад.

Тихо, аккуратно, дабы не потревожить ровной глади, не коснуться ее, не быть затянутой одним из водоворотов.

Назад…

Зачем она здесь? Что ищет? Почему вдруг оказалась в этих тенетах, едва в них не завязнув? Где она и почему?

Нить. Нить мертвеца, которую надо найти.

Это едва не забылось, едва не выветрилось из памяти, едва не погасло, как огонек свечи на ветру. Нить, идущая от потрепанной книги в комнате там, внизу; ее надо снова найти и пройти до конца…

Вот она. Почти незаметная, но не утраченная.

Хорошо. Все хорошо. Все идет, как надо.

Соберись. Работаем дальше…

Нить уходит вглубь города, в сплетение иных линий и многоголосый шум, но туда можно и не спускаться – едва-едва, с трудом, однако ее можно разглядеть и отсюда, сверху, не погружаясь в эту липкую паутину снова. Нить тянется прочь, уходит, виясь меж улиц, домов, людей…

И исчезает.

Потеряла? Упустила? Не сумела удержать, не справилась?

Так-так-так, назад, назад…

Еще раз.

Вот книга, вот отпечаток человека, связанного с нею, вот она, нить, неживая и блеклая. Вот ее путь – она тянется вдаль, ее все еще можно нащупать. Еще раз, теперь медленно и внимательно, не отвлекаясь ни что. Ниже, плотнее, стараясь не упустить, не утратить соприкосновения…

Обрыв.

Ничего.

Тупик.

* * *

Ничего.

Тишина…

Ни единого движения, ни лишнего вздоха; тело Нессель так и покоилось в воде – все в той же позе, в которой несколько долгих, бесконечных минут назад она сомкнула веки. Все с тем же неприятным чувством Курт отметил про себя, что именно так и думает о ней – «тело»… Духом ведьма сейчас явно пребывала где-то вовне, ощущая то, что он ощутить не мог, видя то, что ему никогда не увидеть, осознавая то, что было недоступно его разуму. Это раздражало, вытягивало и без того долгие минуты и назойливо теребило нервы, вновь пробуждая то неуютное ощущение беспомощности. Что-то происходило – здесь, совсем рядом, но с тем вместе – где-то вдалеке, где он не мог ни проконтролировать происходящее, ни чем-то помочь, ни даже понять, нужна ли его помощь… да и если вдруг станет нужна – что он может сделать?..

Когда от неподвижного тела донесся тихий прерывистый вздох, Курт вздрогнул, непроизвольно подавшись вперед, вслушиваясь в дыхание ведьмы и всматриваясь в ее лицо. Веки Нессель подрагивали, точно у спящего ребенка, которому снится, как он с приятелями гоняет щенка по двору, челюсти сжались до отчетливого противного скрипа, кожа побледнела, словно у смертельно больной, а вокруг губ, казалось, проступили голубоватые пятна…

Курт поднялся с табурета, приблизившись и присев перед наполненной бадьей на корточки, почувствовав, как щек коснулась прохлада, будто из жаркого лета он вдруг шагнул на стылую осеннюю улицу. Он склонился ближе, ощущая, как холод проникает глубже, растекаясь по спине и пробираясь в самое нутро, и увидел, как каждый выдох обращается полупрозрачными облачками пара; поверхность воды вокруг лежащего в ней тела покрылась тонкими, крохотными ледяными кристалликами. Нессель шевельнулась, разламывая мелкую ледяную корку, и снова вздохнула – глубоко, рвано, будто кто-то держал ее за горло, не давая воздуху проникать в легкие.

«Я могу выглядеть странно»…

Это и есть – странно? И что ему делать? Оставить все как есть? Потребовать кипятка и разбавить эту морозную воду? Вытащить ведьму из нее? Разбудить?

«Не пытайся привести меня в чувство или сделать что-то еще»…

– Зараза… – пробормотал Курт растерянно и зло, мучительно желая сделать хоть что-то и раздражаясь от того, что сделать ничего нельзя.

Он сдернул перчатки, приложил ладони к щекам Нессель и поджал губы, почувствовав под кожей ладоней ледяную, как снег, кожу ее лица.

– Минуту, – произнес он вслух – больше сам для себя, чтобы успокоить себя звуком собственного голоса, нежели и впрямь надеясь на то, что она услышит. – Даю тебе минуту – и вытаскиваю из этой треклятой бадьи. Если…

Договорить Курт не успел – Нессель вздрогнула, сипло вдохнув и открыв глаза, попыталась распрямиться и болезненно застонала, когда тело не пожелало послушаться. Он вскочил, на миг опешив, потом торопливо выдернул ведьму из бадьи, разбрызгивая воду на пол, и подхватил на руки, прижав к себе.

– Тупик… – стуча зубами, выговорила та едва слышно, и Курт требовательно оборвал, развернувшись к кровати:

– Расскажешь после.

Уложив Нессель на постель, он завернул дрожащее тело в одеяло, впервые пожалев о том, что по причине жары вместо хорошего шерстяного пледа хозяин выделил постояльцам лишь тонкие полотняные простыни, метнулся к своей кровати, сдернул вторую простыню-одеяло оттуда, набросил сверху и спешно развязал свою дорожную суму.

– Он исчез… – все так же сквозь отчетливый стук зубов выдавила ведьма; Курт повысил голос:

– Я сказал – после. Приди в себя сперва, на тебя страшно смотреть.

– Это важно… – возразила Нессель упрямо, судорожно кутаясь в тонкое полотно.

– Самое главное, – вновь оборвал он, вынув из сумы шерстяной плед. – Ты нашла его?

– Нет… и не смогу найти…

– Всё, – кивнул Курт, укрыв ведьму пледом и поплотнее подоткнув его со всех сторон. – Стало быть, остальное потом.

Нессель закрыла глаза, уже не возражая, сжавшись под одеялами в комок; на мертвенно белые щеки румянец возвращался медленно и неохотно, а тело под одеялами по-прежнему лихорадило мелкой дрожью. Курт молча сидел рядом, склонившись над ведьмой и приобняв за плечи, чтобы согреть, и отчего-то опасливо косился на бадью с обмёрзшей водой: тонкая ледяная корка уже растаяла, однако разлившаяся по комнате прохлада все еще пыталась забраться за шиворот, неприятно холодя затылок…

– Там тупик, – уже не так яростно стуча зубами, выговорила Нессель. – Я не смогла найти вашего служителя, но не потому что его здесь нет, а потому что след обрублен.

– Обрублен? – переспросил Курт и осторожно уточнил: – Хочешь сказать – след стёрт? Умышленно, намеренно? Кто-то замел следы – такие следы?

Ведьма кивнула, подтянув одеяла к самому носу и угнездившись в охвативших ее объятиях поудобней:

– Я даже не смогу тебе сказать, в городе тело твоего сослуживца или нет: след обрывается почти сразу.

– Где именно обрывается? Хотя бы направление? Ты не можешь сказать, где он побывал перед…

– Слушай, – оборвала Нессель чуть раздраженно, – я не могу видеть прошлое, я всего лишь ведьма, которая кое-как разбирается в настоящем. А в настоящем – есть эта книга, есть отпечаток ее владельца на ней, и на том всё.

– Я, знаешь ли, хреновато разбираюсь в ваших мудрёностях, так что сделай милость, потерпи мои скудоумные вопросы, – покривился Курт, распрямившись, и она чуть отодвинулась, еще плотней укутавшись в одеяла. – Сейчас я не спрошу о чем-то, опасаясь ляпнуть глупость, а потом буду кусать себя за локти, потому что не услышу ответа, который, быть может, позволил бы мне раскрыть всё прямо сейчас, а ты ничего не скажешь, потому как будешь считать, что этот ответ – нечто очевидное и объяснений не требующее. А теперь вспомни, кому в итоге будет хуже всех, если я надолго завязну в этом деле и в этом городе.

– Ладно, – смягчилась Нессель и, помедлив, кивнула: – Я попробую тебе объяснить… Вообрази, что эта книга – клубок. Он разматывается, а на том конце нитки есть хозяин этого клубка; он идет, идет… или его несут… и нитка тянется за ним. Обыкновенно можно пройти по ней и отыскать хозяина вещи, но сейчас эту нитку кто-то обрезал. Хорошо обрезал, начисто, и главное – у самого клубка. Это… Это как если б клубок этот валялся тут посреди комнаты, а кончик нитки торчал бы из него на длину не больше ладони; вот как думаешь, можно по такому обрывку отыскать «хотя бы направление»?

– Это никогда не происходит само собой? Не случается по каким-то естественным причинам, например – потому что человек слишком давно умер или из-за его грехов, или из-за добродетелей, из-за града, дождя, рассыпанной соли, тринадцатого числа?

– Нет, когда след теряется за давностью – это выглядит не так, нить просто растворяется. Здесь след четкий и хорошо различимый, он просто оборван.

– Ergo, – медленно проговорил Курт, – в убийстве Штаудта определенно и бесспорно замешана малефиция, и тот, кто убил его (либо соучастник), предусмотрел сокрытие улик… – он неопределенно помахал рукой в воздухе, – даже там. Так?

Нессель молча кивнула, и он вздохнул, упершись локтями в колени и опустив голову на руки. Нельзя сказать, что услышанное оказалось неожиданностью или хотя бы – что чем-то существенно помогло делу; колдовством или простой сталью (а то и веревкой) убитый собрат по служению по-прежнему оставался ненайденным, следов по-прежнему было никаких, и в ту призрачную схему, что начала более-менее выстраиваться в мозгу, эта новость не привносила существенных деталей. Разве что давала понять: неведомый противник подходит к своим делам скрупулезно и в своем роде ответственно.

– Извини, что понапрасну тебя обременил, – произнес Курт уныло. – Не предполагал, что это настолько тебя измотает, да еще и окажется бессмысленным.

– Не совсем, – неуверенно возразила Нессель и, с усилием приподнявшись, уселась, завернувшись в одеяла. – Не так уж я и измотана; и к тому же – я кое-что увидела. Правда, не знаю, имеет ли это какое-то касательство к твоему делу.

– Рассказывай, – ободрил Курт, распрямившись. – Порой совершенно неожиданные вещи могут оказаться взаимосвязанными. Что ты видела? Только помни о том, что говоришь с невеждой, который наверняка не поймет большей части сказанного без толкований вроде этого клубка с обрубленной ниткой.

– Я сама плохо понимаю, – нехотя призналась Нессель, поежившись, и отчего-то было ясно, что сейчас озноб после ледяной воды здесь ни при чем. – Будем разбираться вместе… Помнишь, ты спрашивал меня о Всаднике?

– Ты сказала, что «он живой». И что подле него ощущала себя, точно в присутствии святого. То, что ты увидела, связано с ним?

– Да. С ним и… с городом. Этот Всадник – он действительно живой, он дышит. И… защищает.

– Этот город?

– Наверное. Я не знаю. Просто чувствовала: он существует, чтобы защищать. Он как страж. Как зверь возле детенышей, который лежит спокойно и даже кажется, что он спит, но это пока не тронешь детенышей. Смотришь на него и знаешь, что трогать нельзя, потому что тогда он подхватится и нападет, и тому, кто тронул – не поздоровится.

– В целом соответствует легенде, – заметил Курт, нахмурясь. – И выходит, что это не просто легенда… Это ощущение – тебе есть с чем его сравнить? С какой-нибудь статуей, виденной тобой в церквях за время твоего путешествия, с какой-то реликвией, с… человеком, в конце концов?

– Нет, – мотнула головой ведьма. – Ничего подобного мне прежде не доводилось видеть и чувствовать. Просто кажется, что это каменное изваяние – не каменное, понимаешь?

– Откровенно сказать, не очень, – честно признался Курт и приглашающе кивнул: – Но давай дальше; быть может, если не пойму, то хотя бы догадаюсь, о чем речь.

– К нему ведет множество нитей, – медленно подбирая слова, продолжила Нессель. – От разных людей, от сотен, даже тысяч, наверное; эти нити – их желания и помыслы. Они все тянутся к нему и очень крепко на нем завязаны.

– Всадник – местная святыня, – произнес Курт задумчиво. – Полагаю, бамбержцы обращаются к нему с молитвами или мысленными просьбами, когда что-то происходит или в чем-то имеется нужда; зная людскую натуру, предположу, что даже торгаши, обсчитывая покупателя, вполне могут возносить ему молитвы о том, чтобы оболваненный не заметил обмана, а неверные мужья – чтобы их жены ни о чем не прознали. И это не говоря уже о нешуточных неприятностях и невзгодах – вроде болезни себя самих или родичей, близящейся смерти или бедности, а то и попросту осознания собственной греховности с просьбами о предстоянии и заступничестве. Могут быть эти самые нити чем-то подобным?

– Могут, – согласилась Нессель и, помедлив, уточнила: – Думаю, ими и являются. Но это еще не все. Кроме вот таких обычных следов, есть другие нити, что связывают людей этого города и Всадника.

– Что значит «другие»?

– Значит – другие. Они… Они совсем иначе выглядят. Ощущаются иначе.

– Они темные?

– А говорил – ничего не понимаешь, – с невеселой усмешкой заметила Нессель; Курт передернул плечами:

– Опыт. Истоков и подоплек некоторых явлений я могу не понимать, но знаю, что они есть… Так они темные?

– Нет, – вздохнула ведьма, ненадолго умолкла, подбирая слова, и неуверенно выговорила: – Не совсем. Они… странные; и там явно что-то не в порядке. Они не заканчиваются на Всаднике. Вообрази, что от множества клубков тянутся нити – как от этой книги к твоему сослужителю – и ведут к той статуе; похоже, ты прав, и это людские молитвы, упования на него как на заступника перед Богом. Но на Всаднике эти нити не исчезают, не растворяются в нем, а как бы уходят от него дальше.