Текст книги "Медвежий душ"

Автор книги: Н. Лабковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

– Маришенька, почему ты молчишь? Ты видишь – это буква «б», а это «а». Как будет вместе?

Маришка опять не ответила. Она смотрела на страницу букваря и видела все как в тумане.

– Фу, какая ты непонятливая! – рассердилась учительница.

И зря рассердилась. Маришка не была непонятливой. Она была близорукой.

Родители заказали ей очки. Стекла в аптеке подобрали в самый раз, а вот оправу… Оправы в те годы продавались только круглые, проволочные. Старушечьи оправы. Но зато Маришка теперь хорошо видела. Где буква «б», а где «а», и вместе со всем классом громко читала: «баба», «мама», «папа».

Мальчишки из старших классов посмеивались над Маришкой.

– «Очкарик!»

Девочки сочувственно бросали ей вслед:

– Бедняжка, какая она уродливая…

И зря сочувствовали. Ведь уродливыми были только круглые проволочные очки. А в них Маришка все хорошо видела.

Прошло много лет. Маришка привыкла к очкам.

Но однажды, а было это уже в девятом классе, с Маришкой случилась на уроке небольшая беда. Она нагнулась, и очки свалились с носа. Раздался звон. Маришка пошарила рукой по полу и ничего не нашла. А мальчик, сидевший неподалеку, звали его Костей, посмотрел на Маришку и ахнул, да так громко, что учитель геометрии вздрогнул и сердито спросил:

– Что там случилось?

Объяснять было излишне, старый «Синус-косинус» никогда бы этого не понял. А случилось вот что: Костя взглянул на Маришку и впервые увидел ее без очков. Вот отчего он ахнул, от изумления.

– Маришка, – шепнул он, – какая ты красивая! Какие у тебя глаза!

– Что там произошло? – желчно проскрипел учитель.

Все равно он не понял бы! Откуда ему было понять, что на глазах у Кости произошло сказочное превращение: пучеглазый лягушонок обернулся красавицей принцессой.

Когда кончился урок, все мальчики обступили Маришку. Заглядывали ей в лицо, трогали ее за руки, за плечи, словно не веря, что это она.

– Найдите мои очки, – жалобно попросила Маришка.

Все бросились искать, и первым, конечно, Костя.

Но сколько ни ползали мальчики по паркетному полу, старушечья оправа как сквозь землю провалилась…

На следующее утро Костя пришел к Марише домой и смущенно протянул ей маленький пакетик.

Маришка вскрыла его и достала оправу. Чудесную роговую оправу с золоченой переносицей и такими же заушниками.

– Это не моя оправа, – сказала Маришка. – Такие носят только профессора да еще киноактеры в заграничных фильмах. Моя, наверное, закатилась куда-нибудь в щель, поэтому ты ее не нашел.

– Я ее нашел, – признался Костя, – и выбросил в мусорный ящик истории… – Костя любил выражаться красиво. – А теперь пойдем в аптеку, вставим стекла в эту оправу. И пусть для тебя начнется новая эра.

На другой день Маришка пришла в школу в новых очках.

– Как старается наша дурнушка! – шепнула девчонка с последней парты. – Закатила себе очки-модерн…

Это была злая девчонка, но она была недалека от истины. За выпуклыми стеклами очков опять погасли светильники глаз…

«Природа жестока, – подумал Костя, он даже думать любил красиво. – Природа дала Маришке глаза, которые озаряют все ее существо, и заставила скрывать их за рачьими стеклами».

А вслух он сказал:

– Знаешь что, Мариша! Надевай очки только в самом крайнем случае, когда без них совсем не можешь обойтись.

С тех пор Маришка стала носить очки в сумке. А сама ходила, как в тумане, и думала:

«Ой, кажется, это наша учительница идет… Ой, кажется, папин товарищ топает…»

И на всякий случай кланялась всем.

– Что-то в ней есть неприятное, – шипела злая девчонка с последней парты. – Кланяется кому надо и кому не надо. Подхалимка.

А Маришка не была подхалимкой. Маришка была близорукая. И, наверное, в ней начала просыпаться женщина. Это неминуемо случается с девочками, даже с близорукими. И ей так хотелось, чтобы все видели ее красоту…

На этом можно было бы закончить историю про Маришку и очки, однако ведь история на этом не кончилась.

Много лет я не видел Маришку и ничего о ней не слышал. А на днях иду по улице Горького, и навстречу мне стройная, красивая женщина. Поравнялась, улыбается и приветливо кланяется. Я сразу вспомнил Маришку. А женщина говорит:

– Здравствуйте, вы меня не узнали? Я ваша ученица. Вы у нас в классе геометрию с алгеброй преподавали.

Она весело смеется, и обращается к своему спутнику:

– Посмотри, Костя, какая радостная встреча!

А Костя – эдакий широкоплечий великан в очках – ухватил меня за руку да тряхнул так, что чуть руку с корнем не вырвал.

– Кого я вижу! – закричал он на всю улицу, – «Синус-косинус»… – и запнулся, покраснел, как помидор.

– Ничего, – сказал я, – заканчивай. Неужели ты думаешь, что я не знал, как вы меня в классе «Синусом-косинусом» величали?

Оказывается, они уже десять лет как муж и жена. Живут под Ленинградом, оба работают. Она доктор, а он… Вот ведь никогда бы не поверил… Преподает геометрию с алгеброй…

– Объясните мне, – попросил я Маришку, то есть, простите, Марину Федоровну, – как вы меня узнали без очков-то? Ведь вы такая близорукая.

– О! Теперь я уж совсем не такая близорукая! – воскликнула Маришка. – У некоторых близоруких зрение с годами выправляется… – Она поглядела на Костю с укором. – А вот Костя стал дальнозорким. Слишком много сидит над тетрадями. Я ему свою оправу отдала, только стекла в нее другие вставили…

Я взглянул на очки, и мы с Костей, то есть с Константином Сергеевичем, улыбнулись. Если сказать по правде, очки-то на нем мои… Я тогда свою запасную оправу отдал Косте для Маришки. Старушечьи, металлические очки, если помните, в тот день пропали бесследно. По натертому полу они, как на полозьях, прикатились прямо мне под ноги… На мой сварливый вопрос: «Что там произошло?» – ответить мог я один. Ведь подобрал очки я, и я их припрятал от всего класса.

Только вы уж, пожалуйста, никому об этом не рассказывайте. Несолидно как-то! Учитель, а поступил как мальчишка…

Как я был моторизованным пехотинцем

Когда штык молодец!

Пехоте положено пылить. Я это хорошо знаю. Я сам когда-то был пехотинцем. Учился ползать по-пластунски и по команде «противник сзади» поворачивал обратно и опять героически полз через пни и кочки, подвергая безжалостному уничтожению «врага» и казенное обмундирование. Я сам преодолевал проволочные заграждения, набросив на них ватную телогрейку, участвовал в массовых кроссах по пересеченной местности и строем с пением «Катюши» шел в столовую за борщом и кашей.

Вот почему, приехав в расположение стрелковой дивизии, я уверенно принялся за расспросы, чувствуя себя как-никак военным специалистом.

– Ну, как у вас, ребятки, обстоит дело со штыковым боем? – задал я первый сугубо профессиональный вопрос.

Ребятки, каждый косая сажень в плечах, смущенно переглянулись и покраснели, как красны девицы.

– Ну, ну, не стесняйтесь, – подбодрил я, – признавайтесь. Видать, дела в этой области идут неважно, овладели штыковым боем или нет?

– Никак нет, – сказал рядовой, который, видимо, был смелее других.

– Это почему же так? – наполовину удивился, наполовину возмутился я.

Ребята покраснели еще гуще.

– Вот видите, – сказал я укоризненно, – сперва плохо готовитесь, а потом краснеете…

Тут старший лейтенант, стоявший поодаль, поманил меня пальцем.

– Как бы это сказать… – начал он. – Ну, в общем, краснеют ребята не за себя, за вас они краснеют, товарищ писатель.

– За меня? Это почему?

– Да по той, извините, причине, что дисциплину «штыковой бой» в современных стрелковых соединениях не проходят. Устаревшая дисциплина.

– А как же быть с классикой? – обиделся я. – Что же это получается: пуля больше не дура, а штык больше не молодец?

– Что касается пули, то она теперь действительно не дура, поскольку вылетает из современного автоматического оружия. А что касается штыка, то он остается молодцом, хотя и в новой роли. Рядовой Петров! – окликнул старший лейтенант. – Покажите товарищу писателю, как надо действовать современным штыком.

Рослый парень вынул из ножен, висевших на поясе, короткий, остро отточенный нож.

– У современного штыка много функций, – начал он. – Вот, к примеру, перед вами поставлена задача преодолеть проволочное заграждение.

– Знаю, знаю! – радостно воскликнул я. – Быстро снимаем с себя ватные телогрейки и набрасываем их… – Но здесь я заметил, что рядовой Петров начинает густо краснеть, и кажется, опять за меня.

– Телогрейки сбрасывать не обязательно, – мягко сказал он, – просто ножны присоединим к штыку вот таким способом и можем резать проволочные заграждения, как обыкновенную бумагу, даже если по проволоке пущен ток высокого напряжения. Ведь рукоятка штыка надежно изолирована… Вот почему и говорят, что штык молодец!

Рядовой урок рядовых

В классе было тихо. У большой грифельной доски стоял солдат и думал. На скамьях сидели солдаты, и на их лицах было написано бурное желание подсказать, сдерживаемое лишь строгой воинской дисциплиной.

Легкое поскрипывание сапог нарушало тишину. Это капитан медленно прохаживался по классу в ожидании решения задачи.

– Тут, видать, арифметику проходят, – шепнул я. – Повышают культурный уровень солдата. Сколько будет шестью семь и как извлечь квадратный корень из сорока девяти. Я в солдатах тоже это самое проходил.

– Разговорчики на задней скамье! – строго сказал капитан.

После этого, помня недавний конфуз со своей эрудицией, я вслух своих мнений уже не высказывал.

Спустя минуту капитан нарушил молчание.

– Младший сержант Струкекин, отвечайте.

Младший сержант взял в руки мел.

– Кривизна траектории снаряда в заданной стрельбе может быть выражена следующим…

И он вывел на доске сложную формулу.

– Ответ правильный, – сказал офицер, – садитесь на место. А вы, младший сержант Аверин, определите величину подъемной силы снаряда в данной стрельбе…

Выписав на доске формулу, младший сержант повернулся кругом и четким шагом вернулся на место.

Я тоже повернулся кругом и выскользнул из класса. Мне было жаль ребят. Представляете, как густо они покраснели бы, если б преподаватель по ошибке вызвал к доске меня.

Вид из танка

По крутой деревянной лестнице я поднялся на вышку, где разместился пульт управления танкодромом. За покрытыми изморозью окнами раскинулась снежная равнина с холмами, рвами, искусственным бродом и «минным полем».

По равнине ползут средние танки. Перед вышкой «старт» и «финиш», как на легкоатлетических соревнованиях, – четыре беговые дорожки, с которых танки начинают свои упражнения и где они финишируют.

За окнами тридцать градусов мороза, а внутри вышки благодатное тепло. Командир танкового взвода руководит занятиями на танкодроме. Перед ним лежат четыре хронометра. Каждый отмечает время одного танка. Микрофон и динамик дают ему возможность беседовать с экипажем любого из танков, движущихся в поле.

Отрабатывается упражнение по вождению. Преодоление минного прохода, колейного моста, поворот на подъеме, спуск с крутой горки, переход через брод.

На старт выходят два танка. Похожие, как два родных брата. И водители в танковых комбинезонах – как два родных брата.

Получив задание, они собираются спуститься вниз, как вдруг мне приходит в голову отчаянная мысль:

«А нельзя ли и мне на минное поле? Страсть как хочется на крутую горку…»

– Вообще-то, может, и не положено, но как не уважить товарища писателя!

И вот я сижу в танке. На месте наводчика. Вокруг меня рукоятки, прицелы, несметное количество металлических выступов, специально созданных для того, чтобы непосвященный человек стукался о них при каждом повороте. Металл, от которого пышет тридцатиградусным морозом. Наконец вся эта гора мерзлого металла взревела и, дрогнув, тронулась в путь.

Я преодолевал минные поля, я переходил реку вброд, водитель выжимал предельную скорость, чтоб уложиться в норму. Меня швыряло вверх, вниз, вправо, влево. Наконец мы примчались к финишу. Вылез я из люка, еле ворочая заледеневшим языком, белый от головокружения, синий от синяков.

– Как наше время? – с трудом удалось мне спросить у командира взвода. Он взглянул на хронометры.

– Молодцы, ребята, – сказал он. – Показали сверхотличное время.

Я стал делиться впечатлениями от боевого выезда. Я все время смотрел в прицел орудия. И я всю дорогу видел перед собой белое поле, на котором четко вырисовывались деления и цифры, как на мишени.

– И это все, что вы видели? – настороженно спросили танкисты.

– Все! – гордо отвечал я.

Тогда один из молодцов побежал вниз к своему танку. И потом, когда он снова поднялся на вышку, густо покраснел.

– Вы уж меня извините, – сказал он. – Но я забыл опустить ствол орудия, так что вы, товарищ писатель, как бы это сказать, чтобы было поточнее, ровно ничего не видели.

Я поглядел на него и не обиделся, я все понял: танкист-молодец забыл опустить орудие неспроста. Танкодром – штука военная. Не все можно здесь видеть невоенному человеку, даже если он писатель.

А из увиденного не все можно рассказывать. Поэтому здесь мне придется прервать свой рассказ о том, как я был моторизованным пехотинцем. Могу сказать лишь одно: современная пехота это вам не прежняя. Изучает математику и баллистику, передвигается на бронетранспортерах, стреляет из сверхметких орудий, водит сверхмощные танки, учится, веселится, и единственно, чего она не делает – не пылит. Теперь, оказывается, пехоте это не положено.

Как я научился читать по-польски

С тех пор, как я стал переводить с польского, знакомые относятся ко мне с повышенным интересом.

Некая дама потребовала, чтобы я открыл ей правду.

– Не возражайте, мне все известно! – таинственно сказала она. – Я слышала, что любовь – сильное чувство, но не предполагала, что до такой степени. Ах, боже мой! Влюбиться в прекрасную польку, которая не знает ни слова по-русски, и, чтобы объясниться ей в любви, выучить весь польский язык! Это героизм!

Начальник отдела кадров перехватил меня в коридоре редакции.

– В анкете у тебя ничего не сказано о польском происхождении, – ласково сказал он, – зайди для уточнения.

Некий поэт заманил меня в бар Дома литераторов и, угостив коньяком, решительно заявил:

– Не будь гадом, дай телефон негра.

– Какого негра?

– Ну того поляка, который делает тебе подстрочные переводы.

В результате всех этих кривотолков я решил чистосердечно рассказать о том, как я научился читать по-польски.

На самом деле все происходило так: несколько лет назад в Варшаве я познакомился в отеле с одним польским инженером. Две недели мы бойко беседовали с ним при помощи отдельных немецких и французских фраз, завалявшихся у нас в памяти со школьных времен. Поскольку каждый из нас понимал далеко не все из того, что говорил собеседник, мы остались самого лучшего мнения друг о друге и, расставаясь, обменялись адресами.

Я возвратился в Москву и через некоторое время получил письмо из Польши. Написано оно было по-польски. Я оказался в сложной ситуации. Надо отвечать, иначе инженер подумает обо мне бог знает что. Однако чтобы ответить, нужно знать содержимое письма.

Приятель, которому я рассказал о своем затруднении, снисходительно хлопнул меня по плечу.

– Есть из-за чего расстраиваться! Польский язык очень легкий, в нем, собственно, и понимать нечего. Дай сюда письмо, я тебе переведу…

Видимо, за время нашей разлуки мой польский знакомый успел переменить профессию, ибо он сообщал в письме, что занимается доением коз в окрестностях горы Гевонт. Далее он уведомлял, что его жена недавно осталась вдовой, но что он лично не присутствовал на своих похоронах, так как находился в командировке. Письмо заканчивалось сообщением о состоянии жены. Она чувствует себя хорошо, но, к сожалению, не дает моему приятелю спокойно работать, так как ночи напролет кричит: «Уа! Уа!»

Все это меня очень огорчило. Сколько несчастий свалилось на этого симпатичного человека! На всякий случай я решил дать прочитать письмо еще кому-нибудь.

В редакции нашелся товарищ, который неплохо читал по-польски. Он взял в руки письмо и начал корчиться от смеха.

– Мировой мужик! – воскликнул он, хлопнув себя по бокам. – Великолепный юморист! Представляешь себе: дома у него живет старый козел по имени Гевонт. Как-то из хлева донеслись странные крики: «Уа! Уа!»… И что ты думаешь?! Оказалось, что Гевонт вовсе не был козлом. Он был обыкновенной козой, Об этом свидетельствовала крохотная козочка, только что появившаяся на свет… Какой неожиданный поворот сюжета, а? Дай мне эту штучку, мы ее напечатаем. Читатели полопаются от смеха.

Мне показалось, что в первом переводе история козы выглядела иначе. Я решил это проверить. Мой сосед, поляк по происхождению, уже сорок лет безвыездно проживающий в Москве, охотно согласился перевести письмо. Вот что, оказывается, было в нем написано:

«Дорогой друг! Ура! Ура! Я защитил докторскую диссертацию на тему о том, как в сигаретах «Гевонт» никотин заменять казеином. В результате меня перевели из яслей в детский садик. Здесь мне очень хорошо, и я целый день кричу: «Уа! Уа!»

Я понял, что еще минута – и я сам начну кричать «Уа! Уа!», после чего меня заберут в детские ясли, где я смогу наконец защитить докторскую диссертацию.

Избежать этого можно было одним путем: надо было изучить польский язык и самому прочитать злополучное письмо.

Я так и сделал!

Через некоторое время письмо из Польши перестало быть для меня загадкой.

Вот что я прочитал в нем:

«Дорогой друг! Пользуюсь оказией, приятель летит в Москву в командировку, и посылаю тебе маленькую посылку.

Немедленно зайди в гостиницу «Урал», спроси Яся Садовского, он передаст тебе свежие фляки, которые ты с таким аппетитом уплетал в ресторане «Гевонт»…»

Ах, варшавские фляки! Только в Польше умеют приготовлять это острое, ароматное блюдо из обыкновенного говяжьего рубца… К сожалению, на этот раз мне не удалось их отведать. Пока я изучал польский язык, вы представляете себе, во что они превратились!..

Как я не стал киноманом

Меломан – страстный любитель музыки. Энциклопедический словарь

Я люблю кино. Но не настолько, чтобы сидеть одновременно на четырех стульях. И все же я научился этому недавно в Москве. Я сидел одновременно в четырех креслах – одно в кино «Россия», второе в кино «Космос», третье в кино «Ударник», четвертое – в кино «Прогресс». И все это из-за моих племянниц.

У меня две племянницы, очаровательные девочки, одной четырнадцать, второй пятнадцать лет. Перед каникулами они принесли из школы отличные отметки.

– Чем вас премировать, девочки, – растроганно спросил я.

– Билетами на кинофестиваль, – ответили они не задумываясь.

Для удобства публики билеты продавались сброшюрованными в книжечки. Назывались они абонементы. Приобретя абонемент, вы как бы прописывались в кинотеатре на весь фестиваль. У вас было свое постоянное место, свои постоянные соседи. Правда, удобно! Я купил абонементы в два кинотеатра. Чтобы мои племянницы могли ознакомиться с возможно большим количеством конкурсных фильмов. К сожалению, выяснилось, что именно конкурсные фильмы в этих кино будут идти в наименьшем количестве. В основном здесь пойдут внеконкурсные фильмы.

– Вам очень повезло, – объяснил мне знакомый зубной врач, большой дока по части киноискусства, не пропускавший ни одного закрытого просмотра в Доме кино, – конкурсные фильмы существуют для того, чтобы режиссеры получали премии, а внеконкурсные для того, чтобы зрители получали удовольствие. Советую вам достать абонементы по крайней мере еще в два кино, а то ваши девочки половины картин не увидят.

Я мобилизовал силы и знакомства, которых хватило бы на получение трехкомнатной квартиры в доме первой категории, интуристовской путевки в Никарагуа и очереди на внеочередное приобретение новой модели «Волги». В результате мои племянницы получили еще два абонемента в два другие театра.

Наступил долгожданный день. Я лично отвез племянниц на первый конкурсный просмотр. Над входной дверью кино нас встретил лаконичный плакат:

«На просмотры фестивальных фильмов детям до 16 лет вход воспрещен».

Племянницы, не растерявшись, стали быстро распускать волосы, чтобы они казались длиннее, подобрали юбки, чтобы они казались короче, в общем придали себе вид совершенно взрослых женщин. Но я не пошел на компромисс. Если нельзя, то нельзя. Я отвез девочек во Дворец пионеров, на фестиваль детских фильмов, куда, по проверенным данным, дети до шестнадцати лет допускались, а сам остался с четырьмя абонементами на руках.

В газетах сообщалось, что в этом году Международный фестиваль в Москве будет включать в себя три самостоятельных фестиваля: конкурс полнометражных художественных фильмов, детский и фестиваль короткометражных художественных и документальных картин. Но в последний момент объявился четвертый: фестиваль внеконкурсных фильмов. И он оказался самым массовым. Восемь крупнейших кинотеатров, все Дома творческой интеллигенции, большинство Дворцов культуры и клубов наперебой в три смены крутили у себя внеконкурсные картины. Теперь, когда фестиваль кончился, я пытаюсь привести в порядок мысли. Таким образом мне представилась возможность увидеть до какой бездны падения докатилось киноискусство современного капиталистического мира.

Увы, даже взяв двухнедельный отпуск за свой счет, даже используя все жанры современного городского транспорта, от реалистического подземного до фантастического таксомоторного, нормальный человек не сумел бы освоить всю эту бездну. Нормальный человек, но не киноман. Киноман – это вид привидения, способного появляться одновременно в нескольких кинотеатрах. И сверх этого часами простаивать у подъездов гостиницы «Россия», пожимая руки полуживым от внимания кинозвездам. Среди киноманов преобладают женщины (киноманки). Мини-юбки, укороченные до макси-возможностей, длинные волосы, цветные очки, как глаза у совы, кондукторские сумки на плечах, белые рифленые чулки до колен и туфли мопсы с кирпичами, вместо каблуков. Изредка встречаются среди киноманов и мужчины (усы, бороды, бачки, брюки джинсы с маркой южноамериканской фруктовой компании на заднем кармане). Киноманы и киноманки знают что «надо смотреть» и что «не надо».

– И тут герой сбрасывает камзол и остается в одной повязке из махрового полотенца. И он с героиней ложится в постель.

– Нет, в постель они ложатся, когда он сбрасывает полосатый костюм.

– Постойте, вы же говорите о разных фильмах. Камзол он сбрасывает в одном, а полосатый костюм совершенно в другом.

– А что он сбрасывает в третьем?

– Вы с ума сошли! В третьем сбрасывают с себя все, что на них есть, все трое.

– А в четвертом?

– А в четвертом им нечего сбрасывать. На них и так ничего не надето.

– Не говорите глупостей! В каждом фильме кто-нибудь что-нибудь с себя сбрасывает. Теперь это обязательный стандарт западного кино.

Убедившись в этом на опыте, я понял, что киноманом мне, видимо, не стать. Для этого у меня не хватает данных: ни усов, ни бороды, ни бачков, ни брюк джинсов, ни даже самой примитивной мини-юбки. Тогда я отдал все четыре абонемента на внеконкурсные фильмы в обмен на один абонемент на конкурсные. И здесь я увидел, как многообразна настоящая современная кинематография мира. Мне не удалось стать киноманом. Но, слава богу, я остался нормальным кинозрителем и по-прежнему радуюсь каждому явлению искусства.

ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ

Невыполнимое задание

Так уж повелось у нас в организации, что, приходя утром на работу, второй заместитель сразу же вызывал к себе своего первого помощника Сергея Сергеича.

Спустя полчаса Сергей Сергеич выходил из кабинета начальника с блокнотом, полным поручений и заданий, и приступал к работе, а второй заместитель приступал к телефонным разговорам.

На этот раз все было не так. Правда, Сергея Сергеича ровно в девять вызвали в кабинет начальника, но второй заместитель вместо того, чтобы начать беседу словами: «Стало быть, записывайте», – посмотрел на помощника заискивающе и придвинул ему стул.

Сергей Сергеич вздохнул и присел. Вздохнул он потому, что давно знал: за такой любезностью обычно следовало невыполнимое задание.

– Я имею для вас небольшое поручение, – начал второй заместитель. – Как вы знаете, мы шефствуем над Гороховским районом. Прямо надо сказать, шефство подзапущено. А тут конец года на носу, отчитываться придется… Вчера как раз звонили из района, у них тоже катастрофа.

Сергей Сергеич понимающе кивнул головой.

– Все бы ничего, да одна запланированная лекция срывается, – продолжал второй заместитель. – На тему «Есть ли бог на земле?». В данном районе преобладают женщины, основная масса – пожилые. Когда речь касается бога… вполне возможна обструкция…

Второй заместитель замялся и неуверенно поглядел на Сергея Сергеича. Тот невозмутимо ждал продолжения.

– Вы у нас на все руки мастер, – подобострастно сказал второй заместитель. – Поезжайте к подшефным, проведите там массовое мероприятие на эту тему, ну, вечер вопросов и ответов, что ли, в связи с наступающим рождеством. Только будьте осторожны!

Сергей Сергеич кивнул и записал в блокнот: «Гороховский район. Есть ли бог? Женщины. Обструкция…»

В субботу клуб Гороховского райцентра был набит до отказа. В зрительном зале пестрели головные платки, стоял бабий гомон.

За кулисами завклубом виновато говорил Сергею Сергеичу:

– Вы уж нас извините, конечно! У нас в районе старух больно много. Профиль у нас птице-молочный: молоко, сметана, яички. Климат здоровый. Вот и живут старухи до ста лет. Никак мы этой лекции провести не можем. Не дают старухи лектору рта раскрыть. Приезжал один, настырный, так его, поверите, бракованными яичками от усов до штиблет закидали. Но вы не беспокойтесь. Если что, я сразу занавес дам. Комсомольский патруль двину.

– Ничего, – сказал Сергей Сергеич, – обойдемся без комсомольского патруля.

Он вышел на авансцену, улыбаясь, оглядел зрителей и сказал:

– Гражданочки, у нас на повестке сегодня один вопрос: есть ли бог на земле?

Зал настороженно притих.

– На этот вопрос я могу дать только один ответ: бога на земле нет!

В зале будто бомба взорвалась. Женщины повскакали с мест, кричали…

Сергей Сергеич стоял на сцене, добродушно улыбаясь. Когда шум начал стихать, он сказал твердым голосом:

– Да, уважаемые гражданки, бога на земле нет, потому что он есть на небе.

В зале воцарилась зловещая тишина.

– Именно на небе, – подтвердил Сергей Сергеич. – Об этом ясно говорится как в Новом завете, так и в Ветхом. Правда, ни тот, ни другой не указывают точного адреса бога, что весьма затрудняет наше общение с ним. Небо, как известно, имеет площадь в сотни миллионов раз большую, чем Земля, а мы с вами не знаем ни номера почтового отделения, ни улицы, ни даже дома, в котором находится божеская квартира. Чего же тут удивляться, если жалобы, адресуемые нами господу богу, остаются без ответа! На земле иной раз и улицу, и подъезд, и квартиру на конверте укажешь, и даже почтовый индекс – и то почта ухитряется заслать письмо неизвестно куда. Как же мы можем требовать, чтобы до бога доходили наши послания. А может быть, небесное министерство связи тоже установило почтовые ящики в подъездах. И неизвестные ангелы воруют письма вместе с газетами.

В зале послышались смешки.

С места поднялась дородная женщина.

– Ты чего нас путаешь! – зычно крикнула она. – Ты можешь прямо ответить: есть бог или нет?

– Могу! – сказал Сергей Сергеич. – Поскольку никто не в состоянии доказать, что бога нет, скорее всего он имеется.

В зале опять зашумели. Кто-то кому-то что-то доказывал, кто-то с кем-то о чем-то спорил. Сергей Сергеич, ухмыляясь, прохаживался по сцене. Когда спорщики утомились, он обратился к залу:

– Уважаемые гражданки! Может, лучше будем высказываться по порядку? Кто хочет слова?

Вверх взмыли десятки рук. На сцену выползла старая бабка в капроновом платке. Отдышавшись, она сурово поглядела в зал и сказала:

– Чтой-то нас гражданин лектор путает. Как это так: бог есть, а адреса у его нету! Каждое создание должно гдей-то находиться. А ежели оно нигде не находится, значит, что его нет.

– Правильно! – закричали в зале.

– И зачем только к нам присылают таких лекторов, которые тянут нас обратно, к старому прошлому! – продолжала бабка. – Не для того наши внуки в университетах учатся, не для того мы в телевизоры футбол из заграничных городов смотрим! Ежели б бог имелся, мы бы его обязательно раз-другой в телевизор поймали. Когда космонавт Леонов единолично по небу плавал, его очень даже ясно видно было. А почему бога не видно? А?

Одна за другой на сцену стали подниматься женщины и на разные лады стыдили Сергея Сергеича за то, что он пытался их обмануть, доказывая, что бог есть. Когда страсти так разгорелись, что дело грозило дойти до бракованных яичек, завклубом поспешно дал занавес…

Через несколько дней в нашу организацию пришло благодарственное письмо из подшефного района. В нем сообщалось, что антирелигиозная лекция прошла на высоком уровне. Все старухи района единогласно постановили, что бога ни на земле, ни на небе нет.

– Как вам удалось втолковать это старухам? – с восхищением спросил второй заместитель у Сергея Сергеича.

– А я им этого не втолковывал. Напротив, я утверждал, что бог существует, это они мне весь вечер доказывали, что я ошибаюсь.

Второй заместитель развел руками.

– Но как вам удалось так изучить женскую натуру?

– Очень просто, – сказал Сергей Сергеич, – я двадцать три года женат.

Мода Н-ского года

Второй заместитель умиленно посмотрел на своего первого помощника.

– Дорогой Сергей Сергеич, – сказал он, – вам предстоит решить нелегкую задачу. Но именно потому, что она нелегкая, мы ее поручаем вам. Легкую мы как-нибудь и сами решим. На фабрике «Женская мода» из рук вон плохо с реализацией готовой продукции. Поезжайте туда, поговорите с народом, примите меры. Эта «Женская мода» портит нам картину. Из-за нее бухгалтерия не может свести дебет с кредитом.

Предупрежденный неизвестным доброжелателем, директор фабрики созвал экстренное совещание руководителей всех цехов.

Сергей Сергеич тихонько вошел в директорский кабинет, стараясь делать вид, что он здесь не присутствует, а директор продолжал речь, делая вид, что он Сергея Сергеича не видит.

– Сегодня я прогулялся по цехам нашего предприятия, – с нотками возмущения говорил директор, поглядывая в наклонное стенное зеркало, где во весь рост отражалась фигура первого помощника. – И что же я там обнаружил? Никакой взволнованности. Полная самоуспокоенность общественных организаций. И это в то время, когда склады нашей фабрики буквально ломятся от модной продукции, которую мы не можем реализовать вот уж какой год.

– Потребитель стал много из себя понимать! – выкрикнул с места мастер цеха закроя легкого женского платья. – От крепдешина нос воротит. Воланы ему не к лицу! Наши бабки в таких воланах, может, призы на конкурсах красоты завоевывали, а ему не к лицу! Морально-воспитательную работу надо проводить среди потребителя, вот что!