Текст книги "Измена. Вкус запретного тела (СИ)"

Автор книги: Мира Линч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

– Ты смотрел, как я сплю? – спросила я, кутаясь в одеяло.

– Нет. Я молился.

– Кому?

– Тем силам, которые послали мне тебя.

Я рассмеялась. Села за стол. Он поставил передо мной тарелку с горкой блинчиков, политых сиропом. Сверху – клубника и взбитые сливки.

– Сюрприз внутри, – сказал он.

Я откусила. Шоколад. Растопленный, горячий, сладкий.

– Ты знаешь, что я люблю шоколад?

– Я знаю о тебе всё, Анна Громова. – Он сел напротив. – Ты не любишь кофе без корицы, спишь на правом боку, говоришь во сне по-английски, ненавидишь, когда кто-то трогает твои чертежи без разрешения, и называешь меня «Саша», только когда хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

– Я же не называла тебя Саша сейчас.

– Сейчас – нет. Но я поцелую тебя в любом случае.

Он перегнулся через стол и поцеловал – сладко, с привкусом шоколада и свежего кофе.

Я закрыла глаза.

И подумала: может, не так страшно падать, если знаешь, что кто-то поймает.

Глава 10. Осколки старого зеркала

Три недели счастья. Целых двадцать один день, когда я просыпалась с улыбкой, даже если будильник выл в шесть утра. Двадцать один день, когда Ветров присылал мне фото своего утреннего кофе с подписью «Этот вкус напоминает мне о тебе». Когда мы встречались на участке по вечерам, бродили по лесу, пили вино из термоса, строили планы. Когда Лиза начала спрашивать «а когда мы поедем к дяде Саше в гости?».

Я врала себе, что это может продолжаться вечно.

Врала – потому что знала: у всего есть срок годности. У молока, у таблеток, у мужчин, которые говорят «я люблю тебя» после трёх недель знакомства.

Правда пришла в среду, в обеденный перерыв. Я сидела в офисе, листала ленту, жевала безвкусный салат из пластикового контейнера, когда увидела пост Виктории.

Не в инстаграме – в телеграм-канале, который я подписала тайно, с фейкового аккаунта. Она писала редко, обычно о тренировках, здоровом питании, мотивации. Но сегодня – другое.

«Знаете, что самое сложное в расставании? Не потеря человека. Потеря привычки. Привычки просыпаться рядом, слышать его голос по утрам, спорить о том, кто сегодня готовит ужин. Я думала, мы сможем быть друзьями. Я думала, время лечит. Но время просто делает боль тупее. Не легче. Просто привыкаешь к фантомным болям в том месте, где раньше было сердце. Если вы сейчас проходите через разрыв – держитесь. Мы справимся. По отдельности. Без них».

Под постом – её фото. Чёрно-белое, крупным планом, с мокрыми щеками. Она плакала до съёмки или просто нарисовала слёзы хайлайтером? Я не знала. Но внутри закипело.

Она имеет право плакать? Она – любовница, которая знала, что он женат? У неё нет права на слёзы. Она продала его за минуты страсти, как он продал меня за серёжки. Они оба – торговцы чужим доверием.

Я захлопнула ноутбук.

Пальцы дрожали. Я смотрела на свои руки и видела их – его руки на её талии. Его губы на её шее. Его шёпот в её ухо – то же самое, что он шептал мне когда-то.

Мы справимся. По отдельности.

Какое право она имеет говорить «мы»?

Я набрала номер Ветрова.

– Ты занят?

– Для тебя – никогда.

Его голос – низкий, спокойный – отрезвил. Я выдохнула.

– Можно приехать?

– Ко мне? Сейчас?

– Да.

– Что случилось?

– Ничего. Просто... хочу тебя видеть.

– Анна, ты дрожишь. Я слышу.

– Приеду – расскажу.

Он помолчал.

– Жду. Код не менялся.

Я взяла такси, поехала. В машине смотрела в окно, на людей, которые шли по своим делам. Покупали продукты, везли детей в кружки, смеялись, ругались, жили. У них, наверное, не было любовниц, которые плачут в инстаграме. Или были. Но они не знали. А я знала. И это знание разъедало меня изнутри, как кислота.

Ветров встретил у двери. Домашний – джинсы, футболка, босиком. Взял меня за руку, втянул внутрь, прижал к себе.

– Что случилось?

– Виктория. Пост написала. О том, как ей тяжело без Кирилла.

– И ты расстроилась?

– Я взбесилась. Она не имеет права страдать.

– Почему?

– Потому что она – вторая. Потому что она знала. Потому что... потому что я ненавижу её.

Он отстранился, заглянул в глаза.

– Нет, не ненавидишь. Ты завидуешь.

– Чему?!

– Тому, что она может открыто говорить о своей боли. А ты – нет. Ты варишься в собственном соку, делаешь вид, что тебе всё равно, а на самом деле каждое её слово – как игла под ноготь.

Я вырвалась.

– Ты на её стороне?

– Я на твоей. Но я не буду врать, чтобы тебе было легче. Ты ревнуешь не к ней. Ты ревнуешь к тому, что он мог чувствовать к ней то, чего уже не чувствовал к тебе.

– Замолчи.

– Анна...

– Я сказала – замолчи!

Я отошла к окну. Город – серый, промозглый, апрельский дождь размазывал огни. Моё отражение в стекле – чужая женщина, с растрёпанными волосами, красными пятнами на шее, глазами, полными слёз, которые я не позволяла себе пролить.

– Ты прав, – сказала я тихо. – Я ревную. Я ненавижу её за то, что она получила его улыбки, когда я получала только «устал, спать». Я ненавижу его за то, что он заставил меня чувствовать себя недостаточно хорошей. А себя ненавижу за то, что до сих пор переживаю из-за этого куска дерьма.

Ветров подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в мои волосы.

– Это нормально.

– Что нормально?

– Переживать. Прощать – нет. Но переживать – да. Ты не робот. Ты женщина, которую предали. И ты имеешь право злиться. Плакать. Даже хотеть разбить её лицо об унитаз. – Он помолчал. – Но не имеешь права застревать в этом. Потому что тогда она выигрывает.

– Кто выигрывает?

– Она. Боль. Твой бывший. Все, кто хочет, чтобы ты страдала вместо того, чтобы жить.

Я повернулась в его объятиях. Посмотрела вверх – на его подбородок, щетину, тёмные глаза с серыми вкраплениями.

– А ты?

– А я хочу, чтобы ты жила. Со мной. Долго. Настолько долго, что мы забудем, с чего начали.

– Романтик.

– Реалист. – Он провёл пальцем по моей скуле. – Ничто не вечно. Но я хочу попытаться сделать так, чтобы ты была счастлива. Хотя бы на время.

– На чьё время?

– На наше.

Я привстала на цыпочки, поцеловала его. Не страстно – благодарно. За то, что не давил. За то, что говорил правду. За то, что не боялся моей злости.

– Хочешь, я позвоню ей? – спросил он вдруг.

– Зачем?

– Скажу, чтобы завязывала с постами. Что ты читаешь. Что это причиняет тебе боль.

– Не надо. – Я покачала головой. – Она не должна знать, что я слежу за ней. Это будет моим секретом.

– Грязным секретом.

– Самым чистым из всех моих секретов.

Он усмехнулся.

– Ладно. – Он взял меня за руку, повёл в гостиную. – Иди сюда. Я хочу тебе кое-что показать.

– Что?

– Сюрприз.

Он открыл ноутбук, развернул экран. Трёхмерная модель – не моя, чужая. Дом. Не похожий на его. Маленький, уютный, с красной черепичной крышей, садом, качелями.

– Чей это проект? – спросила я.

– Твой. Вернее, будет твой. – Он посмотрел на меня. – Это проект дома для тебя и Лизы. На том же участке. В ста метрах от моего.

– Ты...

– Я хочу, чтобы вы были рядом. Но не в моём пространстве. У каждой из нас должно быть своё. – Он говорил быстро, боясь, что я перебью. – Если ты, конечно, захочешь. Если нет – я построю тебе дом где-нибудь ещё. Или не построю вообще. Но я хочу, чтобы у тебя был выбор. Не зависеть от меня.

Я смотрела на экран. На маленький домик с качелями, на сад, на панорамные окна, выходящие на озеро. На жизнь, которую он предлагал.

– Ты спятил, – сказала я.

– Возможно.

– Ты предлагаешь мне дом? Рядом с твоим?

– Я предлагаю тебе соседство. Крышу над головой. Тихое место, где можно растить дочь и работать. Без аренды. Без ипотеки. Просто – жить.

– Это слишком.

– Это недостаточно. – Он закрыл ноутбук. – Я могу дать тебе деньги. Могу купить квартиру. Могу оплатить Лизкину школу до совершеннолетия. Но ты не возьмёшь. Ты гордая. Поэтому я предлагаю работу. Ты строишь мне дом – я строю тебе. Бартер.

– Ты придумал это сейчас?

– Я придумал это в ту ночь, когда ты сказала, что съёмная квартира – это не дом.

Он запомнил. Мои случайные слова, брошенные в темноте, когда я думала, что он спит.

– Саша...

– Не говори «это слишком». Просто подумай.

Я подумала.

О маленькой кухне, где буду готовить Лизе завтраки. О гостиной с камином, где она будет делать уроки. О саде, где мы посадим яблоню. О жизни, в которой не нужно будет каждый месяц откладывать треть зарплаты на аренду, боясь, что хозяин поднимет цену.

О жизни, где Ветров будет в ста метрах. Не в моей постели каждую ночь. Не в моей голове каждую минуту. Просто – рядом.

– Я подумаю, – сказала я.

– Конечно.

– И не потому, что я сомневаюсь. А потому что я боюсь.

– Чего?

– Что если я соглашусь, то стану зависеть от тебя. А зависимость – это новая клетка. Я только что вылетела из одной. Не хочу залетать в другую.

Он кивнул.

– Понимаю.

– Правда?

– Правда. – Он встал. – Хочешь чай?

– Хочу.

Мы пили чай на кухне, смотрели на дождь за окном. Я думала о предложении. О доме. О будущем, которого не планировала. О мужчине, который сидел напротив, смотрел на меня и, кажется, не врал.

– А если я откажусь? – спросила я.

– Не откажешься.

– Почему ты так уверен?

– Потому что ты архитектор. А архитекторы не умеют отказываться от возможности построить что-то с нуля. Это в вашей крови.

Он снова был прав.

Ненавижу, когда он прав.

Вечером, когда я собиралась уходить, он остановил меня в прихожей.

– Анна.

– М?

– Ты сегодня не спала с ним. С Кириллом. Не надо врать, я вижу.

– И как ты понял?

– Ты называла его имя. Во сне. Несколько раз подряд. Сначала ругалась, потом... плакала.

Я замерла.

– Я звала его?

– Ты звала его. И просила не уходить. – Ветров смотрел в пол. – Это нормально. Ты привыкла. Прошлое не отключается по щелчку.

– Ты злишься?

– Нет. – Он поднял голову. – Мне больно. Но не из-за ревности. Из-за того, что он сделал с твоей головой. Ты до сих пор думаешь, что это ты виновата. Что не доглядела, не до любила, не до...

– Не надо.

– Надо. – Он шагнул ко мне. – Ты не виновата. Ты была женой, матерью, профессионалом. Ты делала всё, что могла. А он был мудаком. И точка.

Я молчала, боясь, что если открою рот, из него вырвется крик. Или рыдание. Или то, что я прятала глубже всего – признание, что он прав. Что я до сих пор чувствую себя брошенной. Ненужной. Недостаточно хорошей, чтобы мужчина остался.

– Иди сюда, – сказал он и раскрыл объятия.

Я шагнула. Спрятала лицо у него на груди, вдохнула запах табака и леса, и позволила себе заплакать. Впервые при нём. Не в душе, не в подушку, не в такси по пути домой.

Прямо здесь. В его прихожей. Уткнувшись носом в его футболку.

– Я ненавижу его, – прошептала я сквозь слёзы.

– Знаю.

– И себя за эту ненависть.

– Не надо. – Он гладил меня по голове. – Всё пройдёт. Останется шрам. Но пройдёт.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я тоже через это прошёл. Не через измену. Через предательство. Когда единственный человек, которому ты верил, говорит, что ты – ошибка. И уходит.

Я подняла голову.

– Мать?

– Отец. – Он усмехнулся. – Сказал, что я – случайность. Что не хотел детей. Что моё рождение разрушило его карьеру. И ушёл. Навсегда. Мне было пять.

– Саша...

– Не надо жалеть. Я справился. – Он вытер большим пальцем мои слёзы. – И ты справишься. Только перестань смотреть на её посты. Они тебя убивают.

– Я постараюсь.

– Обещай.

– Не могу. – Я шмыгнула носом. – Это как чесать комариный укус. Знаешь, что нельзя, но рука тянется.

– Тогда делай это при мне. Чтобы я мог забрать телефон, когда станет слишком.

– Ты серьёзно?

– Я никогда не был серьёзнее.

Я кивнула.

– Ладно.

– И ещё. – Он взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза. – Ты – не ошибка. Ты – лучшее, что случалось с этим миром. И если ты когда-нибудь усомнишься в этом – приходи ко мне. Я напомню.

Я не ответила. Просто обняла его снова и стояла так, пока слёзы не высохли, пока дыхание не выровнялось, пока внутри не перестало болеть.

Он не отпускал. Держал – крепко, надёжно, как держат самое дорогое.

И в этот момент я почти поверила, что дом в ста метрах – не бред сумасшедшего. Что у нас может быть будущее. Что его любовь – не сделка, не игра, не способ заполнить пустоту, которую он так долго носил в себе.

Почти.

Но «почти» – это не «полностью». А мне нужно было «полностью». Потому что наполовину я больше не умела.

Глава 11. Дом, который построил страх

Я согласилась на его предложение через четыре дня.

Не потому, что передумала бояться. А потому, что поняла: страх не исчезнет. Он будет жить во мне всегда – наравне с надеждой, наравне с болью, наравне с этой странной, пугающей нежностью, которую я чувствовала к Ветрову. Бояться – not значит останавливаться.

Я сказала ему об этом по телефону, когда ехала в такси на участок. Он молчал несколько секунд, а потом выдохнул так, будто держал воздух в лёгких все четыре дня.

– Когда начнём? – спросил он.

– Уже начала. Эскиз твоего дома готов на шестьдесят процентов. Твой подарок – на десяти. Для него нужно больше времени.

– Мой подарок?

– Твой подарок мне. Дом для меня и Лизы. Я не буду называть его подарком. Это слишком по-детски. Это – инвестиция. В моё спокойствие. В наше с дочкой будущее.

– А в наше с тобой?

– Посмотрим.

Я была честна. И он это принял.

Апрель перетёк в май. Участок под Рязанью расцвёл – молодые листья, зелёная трава, озеро, отражающее небо. Я приезжала туда каждый выходной, иногда с Лизой, иногда с Леной, иногда – одна.

Лиза полюбила это место. Бегала по поляне, собирала одуванчики, кидала камешки в воду. Лена сидела на раскладном стуле, пила кофе из термоса, наблюдала.

– Тут хорошо, – сказала она однажды. – Спокойно. Как будто время останавливается.

– Это участок Ветрова.

– Знаю. Он твой?

– Пока нет.

– А когда будет?

Я пожала плечами. Лена не настаивала. Она научилась не давить, но наблюдать. В её взгляде читалось: «Я здесь, если что. Но решать тебе».

Ветров приезжал по субботам. Мы бродили по лесу, обсуждали детали. Он слушал мои идеи, иногда спорил, иногда соглашался. Между нами больше не было напряжения первой встречи. И не было той неловкой отстранённости, которая случилась после его признания.

Было что-то новое. Тихое. Глубокое.

Мы не спали вместе уже две недели. Не договаривались – просто так сложилось. Я приезжала с Лизой, он не хотел, чтобы Лиза видела нас вместе в «недетское время». Я уезжала до темноты, иногда он оставался ночевать в своей пустой квартире, иногда – я.

Но в середине мая всё изменилось.

Лиза заболела. Сильно – температура под сорок, кашель, слабость. Врач сказал: вирус, неделя постельного режима. Я взяла отгул, сидела с ней. Лена помогала, но у неё была сессия в универе (она решила получать второе высшее, в тридцать три года – безумие, но я гордилась).

На третий день болезни Лизы раздался звонок в дверь. Я открыла – Ветров. С пакетом продуктов, лекарствами и игрушкой – огромным плюшевым жирафом.

– Ты чего? – Я стояла в растянутой футболке, без косметики, с растрёпанными волосами. Такая, какой не показываю никому, кроме Лены и дочери.

– Ты не ела три дня. Лена сказала.

– Лена – предательница.

– Лена – заботливая сестра. – Он вошёл без приглашения, прошёл на кухню, начал раскладывать продукты. – Иди умойся. Я посижу с Лизой.

– Она спит.

– Значит, буду сидеть и смотреть, как она спит.

Я хотела возразить, но не стала. Ушла в ванную, умылась, переоделась в чистое. Когда вышла, Ветров сидел на краю Лизкиной кровати и тихонько гладил её по голове. Дочь спала, сжимая в руках жирафа.

– Она проснулась, когда я пришёл. – Он говорил шёпотом. – Сказала: «Дядя Саша, ты принёс мне жирафа? Я хотела жирафа». Я сказал, что принёс. Она улыбнулась и уснула.

– Ты ей нравишься.

– А тебе?

– Ты мне нравишься. Но сейчас не об этом.

Я села рядом с ним на край кровати. Лиза сопела, разметав волосы по подушке. В комнате пахло лекарствами и детским потом.

– Я скучал, – сказал он тихо.

– Две недели – не срок.

– Для меня срок. Я привык к тебе. К твоему голосу по утрам. К твоим чертежам, разбросанным по всему столу. К запаху твоих волос на подушке.

– Ты живёшь один. Твоя подушка пахнет только тобой.

– Пахла. Пока ты не начала приезжать. Теперь я меняю наволочки каждый день, чтобы сохранить твой запах.

– Это звучит как одержимость.

– Это звучит как любовь.

Я посмотрела на него. На его руки, лежащие поверх одеяла. На шрамы, на тату, на сломанный ноготь. На человека, который приехал в чужую съёмную квартиру, чтобы принести лекарства и игрушку для четырёхлетней девочки, потому что его женщина устала.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что.

– Серьёзно. Ты не обязан.

– Я никому ничего не должен, Анна. Я делаю то, что хочу. А я хочу быть там, где ты. Даже если ты в растянутой футболке и с кругами под глазами до колен.

Я улыбнулась. Впервые за три дня.

– Ты голоден?

– Умираю с голоду. Но сначала – ты.

Он настоял, чтобы я поела. Сам приготовил макароны с сыром – просто, быстро, почти по-студенчески. Мы ели на кухне, слушали, как в соседней комнате сопит Лиза.

– Она поправится, – сказал он. – Дети живучие.

– Знаю. Но сердце разрывается, когда она кашляет.

– Ты хорошая мать.

– Я просто мать. Которая работала, когда дочь нуждалась во внимании. Которая не заметила, как муж охладел. Которая...

– Стоп. – Он накрыл мою руку. – Хватит себя казнить. Ты делала всё, что могла. И продолжаешь делать. Остальное – не в твоей власти.

– Легко говорить.

– Не легко. Но это правда.

Мы доели. Он помыл посуду. Я смотрела, как его руки двигаются в мыльной воде – уверенно, спокойно. Домашний Ветров. Тот, которого не видел никто.

– Можно я переночую на диване? – спросил он. – На случай, если Лизе станет хуже. Ты не справишься одна.

– Справлюсь.

– Знаю. Но мне будет спокойнее.

Я кивнула. Он принёс из машины небольшую сумку – собрался заранее, значит, планировал остаться. Ублюдок. Хитрый, заботливый ублюдок.

Ночью Лиза проснулась с криком. Я вскочила, прибежала – Ветров уже сидел на краю её кровати, держал за руку.

– Тсс, маленькая, всё хорошо. Дядя Саша здесь.

– Мама... – Лиза тянула ко мне руки.

Я обняла её, прижала к себе. Она дрожала, лоб был горячим.

– Сейчас дадим лекарство, зайка. Всё пройдёт.

Ветров принёс воду, сироп. Мы вдвоём успокоили Лизу, уложили обратно. Я села в кресло рядом, не в силах уйти.

– Я посижу, – сказал он. – Иди поспи.

– Не могу. Вдруг опять...

– Я разбужу. Обещаю.

Я посмотрела на него. В темноте его глаза блестели – спокойные, уверенные. Такие, которым хочется верить.

– Ладно, – сдалась я. – Разбуди.

Я ушла в спальню, легла, но не спала. Слушала, как он ходит по коридору, как открывает холодильник, как садится на диван. Через час тишина. Через два – шаги к моей двери.

– Анна.

– Я не сплю.

Он вошёл. Сел на край кровати.

– Она спит. Температура спадает.

– Спасибо.

– Не благодари. – Он провёл рукой по моим волосам. – Ты такая красивая, когда не пытаешься быть сильной.

– Я всегда пытаюсь.

– Знаю. И это убивает тебя.

– Это держит меня на плаву.

Он лёг рядом, поверх одеяла. Не раздеваясь, не прикасаясь.

– Можно я останусь здесь? Просто лежать рядом.

– Можно.

Мы лежали в темноте. Я слышала его дыхание, чувствовала тепло его тела через одеяло. Это было не сексуально. Это было – близко. По-настоящему.

– Саша.

– М?

– Ты сам удивился, когда понял, что чувствуешь ко мне?

– Каждый день.

– И что ты чувствуешь сейчас?

– Спокойствие. Впервые в жизни. Я не боюсь, что ты уйдёшь. Не боюсь, что это кончится. Просто... лежу рядом и дышу.

– Это и есть любовь?

– Не знаю. Может быть.

– А если это просто привычка?

– Тогда я хочу привыкать к тебе каждый день.

Я повернулась к нему лицом. В темноте видела только очертания – сильные плечи, жёсткую челюсть, тени под глазами.

– Поцелуй меня, – попросила я.

– Лиза проснётся.

– Не проснётся. Она спит.

– Ты уверена?

– Я уверена, что хочу тебя поцеловать.

Он наклонился. Поцелуй был мягким, медленным, почти целомудренным. Никакой страсти, никакой спешки. Просто – губы на губах. Просто – я и он.

– Я люблю тебя, Анна, – прошептал он в темноте.

– Я знаю.

– Ты ещё не сказала в ответ.

– Я ещё не готова.

– Я подожду.

Он отстранился, лёг на спину. Я положила голову ему на плечо, закрыла глаза.

И впервые за долгое время заснула без кошмаров.

Лиза поправилась через два дня. Ветров уехал утром, но оставил продукты на неделю и записку: «Если что – звони. В любое время».

Аккуратный почерк. Крупные буквы. Мужской.

Я спрятала записку в ящик стола – туда, где лежал чек из ювелирного. Полюсные вещи. Начало и конец. Старая боль и новая надежда.

Через неделю я приехала на участок с Лизой. Мы гуляли по лесу, собирали шишки, кормили уток на озере. Лиза бегала впереди, смеялась, показывала на белок.

– Мама, а здесь будет наш дом?

– Будет, зайка.

– А дядя Саша будет жить рядом?

– Будет.

– А мы будем к нему ходить в гости?

– Будем. Если он пригласит.

Лиза задумалась. – А почему дядя Саша не женится на тебе?

Я замерла.

– Потому что мы не готовы, малыш.

– А я хочу, чтобы он женился. Он добрый. И жирафа подарил.

– Любовь не измеряется жирафами.

– А чем?

– Временем. Заботой. Тем, как человек относится к тебе, когда ты болеешь.

Лиза кивнула, как будто поняла, и побежала дальше. Я смотрела ей вслед и думала: четыре года, а уже мудрее меня.

Вечером, когда Лиза уснула, я написала Ветрову:

«Я хочу принять твой подарок. Дом. Для нас с Лизой. Но с одним условием».

«Каким?» – ответил он через секунду.

«Ты не покупаешь мне дом. Ты даёшь землю. Я строю сама. На свои. Медленно, но верно. А ты помогаешь с подрядчиками и материалами. Я не хочу быть твоей иждивенкой».

Он молчал пять минут. Десять. Я уже думала, что обидела его.

Потом пришло сообщение:

«Ты невозможна. Я предлагаю тебе дом – ты торгуешься. Ладно. Земля твоя. Подарок. Без права отказа. Остальное – как скажешь».

«Это не подарок. Это – фундамент».

«Нашего общего будущего?»

«Моего с Лизой. Причём тут ты?»

«Я буду рядом. В ста метрах. Это достаточное расстояние?»

«Пока да».

«А когда нет?»

«Тогда построим мост».

«Договорились».

Я смотрела на экран и улыбалась. Улыбалась так, что болели щёки. Улыбалась впервые после развода – не дежурно, не через силу. По-настоящему.

Перед сном зашла в телеграм-канал Виктории.

Новый пост: «Некоторые встречи меняют жизнь. К лучшему или худшему – поймёшь потом. Главное – не бояться открывать новые главы».

Фото – она в обнимку с мужчиной. Лица не видно, только спины. Но я узнала куртку. Чёрную, кожаную, с серебряными заклёпками.

Куртку Кирилла.

Они снова вместе.

У меня остановилось сердце.

Я увеличила фото, вгляделась. Похоже, снято в кафе. На столе – два кофе, круассан, её рука в его руке.

– Тварь, – прошептала я.

Тварь – о нём. О ней. О себе – за то, что снова полезла.

Я хотела написать Ветрову. Позвонить. Закричать. Но не стала.

Просто закрыла приложение, положила телефон на тумбочку, легла.

И не спала до утра.

Смотрела в потолок, считала трещины, слушала, как дышит Лиза. Думала о том, что любовь – это не всегда про счастье. Иногда – про выбор. Кого простить. Кому верить. На кого поставить, зная, что проигрыш реален.

Я поставила на Ветрова. Но страх, что этот тотализатор когда-нибудь закроют, не проходил.

Он оставался со мной – липкий, холодный, как утренний туман над озером.

И я не знала, как от него избавиться.

Может, никак.

Может, просто – научиться жить с ним. Как с шрамом. Как с памятью. Как с домом, построенным на земле, которая когда-то была чужой.