Текст книги "Измена. Вкус запретного тела (СИ)"
Автор книги: Мира Линч
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Глава 8. Стены рушатся не только по чертежам
Договор пришёл на почту в девять утра. Я сидела в маленьком переговорном офисе своей компании – пластиковые стулья, запах перекипевшего кофе, трещина на потолке в виде карты материков. Место, где я провела лучшие годы, вылизывая чужие проекты и зализывая раны после каждого «Аня, ты молодец, но мы выбрали другую концепцию».
Двадцать три страницы мелким шрифтом. Я читала, затаив дыхание. Никаких подвохов. Никаких «переход интимных отношений в коммерческие». Только архитектура.
Аванс – полмиллиона. Срок – шесть месяцев. Авторские права – мои. Он получает эксклюзивное право на строительство, но чертежи не могут быть использованы без моего согласия. Ветров не дурак. Он нанял хороших юристов.
Или они наняли его. Неважно.
Я поставила электронную подпись, не советуясь с адвокатом. Глупо. Безрассудно. По-другому я теперь не умела.
В ответ пришло сообщение: «Жду в кафе у твоего офиса. Через полчаса».
Не «если удобно», не «можешь приехать». «Жду». Как приказ. И я пошла.
Кафе называлось «Кофе и точки». Сетевое, безликое, с коричневыми стенами и вечно занятыми столиками. Ветров сидел в углу, за маленьким столиком у окна, и листал что-то в планшете. Чёрный свитер с высоким горлом, чашка американо, взгляд отсутствующий.
Я села напротив.
– Ты мог бы предупредить, что уже здесь.
– Хотел увидеть твоё лицо, когда ты войдёшь. Интересно, какие эмоции сменяют друг друга.
– И что увидел?
– Удивление. Потом раздражение. Потом – странную улыбку. – Он отложил планшет. – Ты рада меня видеть. Признайся.
– Я рада, что проект начинается. Это разные вещи.
– Скажи это своим глазам.
Я заказала латте с солёной карамелью. Он поморщился – не понимал сладкого кофе. Я не понимала, как можно пить горечь без сахара. Мы были разными. Может, поэтому нас тянуло.
– Участок под Рязанью, – начал он, разворачивая на планшете карту. – Сорок соток, лес, озеро. Я хочу дом, вписанный в ландшафт, не над ним. Экологичные материалы, панорамное остекление, крыша с травой. Терраса на второй уровень, чтобы можно было сидеть и смотреть на воду.
Я взяла планшет. Участок – ровный, с перепадом высот, окружённый соснами. Мечта любого архитектора. Не коробка в спальном районе. Не таунхаус с соседями за стенкой. Пространство.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Почему именно я?
– Потому что ты спросила. – Он посмотрел мне в глаза. – Никто из предыдущих архитекторов не спрашивал "почему", "зачем", "как ты видишь свою жизнь в этом доме". Они чертили то, что я говорил. А мне нужен не чертёжник. Мне нужен соавтор.
Я отхлебнула латте. Сладко. Тепло. Почти уютно.
– Я буду выезжать на участок. Мерить, смотреть, снимать. Месяц уйдёт на концепцию.
– Я буду приезжать с тобой.
– Это необязательно.
– Я хочу. Ты не можешь запретить мне бывать на собственной земле.
Я вздохнула. Логика железная. И он знал это.
– Ладно. Но никаких отвлечений.
– Каких отвлечений?
– Ты понял.
Он улыбнулся – уголками губ, глазами, всем лицом.
– Не обещаю.
На выходе из кафе он взял меня за локоть.
– Анна.
– М?
– Твой муж... Бывший. Он звонил мне сегодня.
Я замерла.
– Зачем?
– Просил передать, чтобы ты подписала документы о разделе имущества. Он отдаёт квартиру, машину, дачу. Только просит не лишать его права видеть Лизу.
– Я не лишаю. Я требую, чтобы встречи были под контролем соцслужб. Он может видеть её раз в неделю, в нейтральном месте.
– Он согласен.
– Тогда почему тянет?
– Боится, что ты потребуешь алименты.
– Потребую. Он обязан.
Ветров кивнул. Ни тени осуждения. Только понимание.
– Я передам.
– Ты не должен быть посредником между мной и ним.
– Я не посредник. Я просто... провожу информацию. Чтобы ты не думала, что я скрываю.
Мы стояли у входа в кафе, и люди обходили нас, кто-то оглядывался, кто-то улыбался – наверное, думали, что мы пара. Всего лишь мужчина и женщина, которые решают, разрушить ли очередную стену или оставить как есть.
– Спасибо, – сказала я.
– За что?
– За то, что не врёшь. Пока.
Он наклонился. Думала – поцелует. Но лишь поправил прядь волос, упавшую на лицо.
– Я никогда не вру, Анна. Я просто не говорю всей правды. Это разные вещи.
Он ушёл. Я смотрела ему вслед, пока чёрная фигура не растворилась в потоке людей. В кармане завибрировал телефон.
Кирилл.
Я сбросила. Он позвонил снова. Я сбросила. Третий раз – я ответила.
– Чего тебе?
– Аня, не бросай трубку. Пожалуйста. – Голос – уставший, с хрипотцой. Пьяный? В полдень? – Нам нужно поговорить. Не через адвокатов. Не через третьих лиц. Ты и я.
– Нам не о чем говорить.
– О Лизе. Она моя дочь. Я имею право...
– Ты потерял право, когда трахал свою фитнес-инструкторшу, пока наша дочь звала папу.
– Это было один раз! Один раз, Аня, я ошибся...
– Два месяца, Кирилл. Два месяца лжи. Не один раз. Не ошибка. Выбор. – Я говорила тихо, но каждое слово врезалось в телефонную трубку, как гвоздь. – И я тебя ненавижу за этот выбор. Не за Викторию. За ложь. За то, что ты смотрел мне в глаза и говорил "люблю". Кусок дерьма.
В трубке зашипело. Он молчал. Я тоже.
– Я исправлюсь, – сказал он наконец. – Обещаю.
– Обещания от тебя теперь стоят меньше, чем туалетная бумага. – Я сбросила вызов.
Руки дрожали. Я вошла обратно в кафе, села за тот же столик, заказала ещё один латте. Пальцы не слушались – сахар рассыпался по столу белыми гранулами, похожими на пепел.
Позвонила Лена.
– Как дела?
– Кирилл звонил. Пьяный.
– И что?
– Сказал, что исправится.
– Классика. – Лена вздохнула. – Аня, слушай меня внимательно. Он будет давить на жалость. На Лизу. На воспоминания. Не ведись.
– Не ведусь.
– Ты дрожишь. Я слышу.
– Руки. Пройдёт.
– Ничего не пройдёт. Ты – не железная. Хватит притворяться. Позволь себе злиться. Позволь себе плакать. Позволь себе... – она замялась, – позволить Ветрову помочь.
– Ты же сама сказала – он опасен.
– Опасен. Но иногда яд – лучшее лекарство. Гомеопатия, ёлки-палки.
Я рассмеялась – невесело, но легче стало.
– Ты псих.
– Твоя правда. Иди работай. И не бери трубку, если он позвонит снова.
Она отключилась. Я допила латте, убрала рассыпанный сахар, заплатила и вышла.
До офиса шла пешком – три квартала, мимо вечно строящегося бизнес-центра, мимо парка, где кормили голубей, мимо жизни, которая шла своим чередом, не замечая моей маленькой катастрофы.
Я думала о доме Ветрова.
О том, как он будет стоять среди сосен, как стёкла будут отражать облака, как крыша с травой сольётся с землёй. Дом, который не кричит о своём хозяине. Шепчет.
– Иди сюда, – скажет он. – Спрячься. Отдохни. Забудь.
Интересно, сам Ветров умеет забывать? Или тоже хранит боль под сердцем, как я – под левой грудью, в том месте, где когда-то было тепло?
К вечеру я сидела за ноутбуком, набрасывая первые эскизы. Прямые линии, острые углы, минимум декора. Но внутри – мягкость. Неожиданные закругления, ниши, которые хочется трогать. Дом-хамелеон. Снаружи – холодный и неприступный. Внутри – тёплый и живой.
Я писала Ветрову: «Есть первые наброски. Посмотришь?»
Ответ пришёл через минуту: «Завтра. Приезжай ко мне. Покажешь лично».
Я хотела отказаться. Написала: «Хорошо. Во сколько удобно?»
«В семь. Я приготовлю ужин».
Я замерла. Ветров – готовит? Этот человек, который живёт в бетонной коробке и пьёт неразбавленный виски, встанет к плите?
«Ты умеешь готовить?»
«Умею рисоваться. Удивить – тем более. Приезжай голодной».
Я не стала спрашивать, что будет после ужина. Потому что знала ответ. Или боялась его узнать.
На следующий день я не могла найти, что надеть. Перерыла шкаф, перемерила пять платьев, три пары джинсов, семь блузок. Лена, заехавшая за Лизой, смотрела на это представление с дивана, попивая чай.
– Ты собралась к нему?
– Показать проект.
– Свадебное платье не пробовала? – Она усмехнулась. – Ань, расслабься. Ты идёшь не на приём к королеве. Иди в джинсах и свитере. Ты красивая без нарядов.
– Он видел меня в разном. Но не в обычном.
– Вот и покажи обычную. Он должен полюбить тебя не за декольте, а за мозги.
– Никто никого не любит, Лен. Это бизнес.
– Бизнес, который пахнет постелью.
Я выбрала чёрные джинсы, серый кашемировый свитер, лоферы. Минимум косметики – только тушь и блеск. Волосы распущены.
– Всё, – сказала я себе в зеркало. – Иди и не позорься.
Ветров встретил меня в домашнем – тёмные брюки, простая белая футболка, босиком. Квартира пахла чем-то пряным – розмарин, чеснок, мясо.
– Проходи. Ужин через десять минут.
Я прошла в гостиную, положила ноутбук на журнальный столик, села на диван. Он исчез на кухне, и я слышала, как звенит посуда, как он негромко ругается – видимо, что-то пошло не по плану.
– Помочь? – крикнула я.
– Не лезь. Это сюрприз.
Я встала, подошла к окну. Город горел миллионом огней – жёлтых, белых, красных. Где-то там, в этой иллюминации, жила Виктория. Где-то – Кирилл. Где-то – женщины, которые ещё не знают, что их мужья уйдут к другим. И мужчины, которые ещё не знают, что потеряют всё из-за одной ночи.
– Готово.
Я обернулась.
Ветров стоял с двумя тарелками в руках. Стейк из говядины с розмарином, запечённый картофель, спаржа под соусом. Выглядело как в дорогом ресторане.
– ты... сам?
– Сам. Учился по видео на ютубе. – Он поставил тарелки на стол. – Не смейся. Это первое, что я приготовил для женщины.
– Для скольких?
– Для одной. – Он посмотрел мне в глаза. – Ты первая, кого я впустил на кухню. Обычно я заказываю доставку.
Я не знала, что ответить. Села за стол. Попробовала. Мясо таяло на языке – пряное, сочное, идеальное.
– Вкусно.
– Правда?
– Я не вру.
Он сел напротив. Мы ели молча – не потому что не о чем было говорить, а потому что слова казались лишними. В тишине слышно было, как за окном шумит город, как по трубам течёт вода, как бьются наши сердца.
– Показывай проект, – сказал он, когда тарелки опустели.
Я открыла ноутбук, развернула экран. Наброски – ещё сырые, но уже читаемые.
– Концепция: дом-убежище. Снаружи – минимализм, бетон и стекло. Внутри – дерево, камень, свет. Комнаты без углов – стены плавно перетекают друг в друга. Центральный элемент – камин. Не декоративный, настоящий. С дровами. С запахом дыма.
Ветров смотрел на экран, не отрываясь.
– Ты работала только один день.
– Я думала о нём ночью. И утром. И в такси.
Он поднял взгляд. Тёмный, глубокий, с искрой, которую я не могла прочитать.
– Ты думала о доме или обо мне?
– И то, и другое. Переплелось. Твой дом – это ты. Без кожи. Я строю не здание, а твою душу.
Он откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди.
– Это опасно, что ты говоришь.
– Правда всегда опасна.
– Ты не боишься?
– Чего? Узнать, что у тебя внутри? – Я закрыла ноутбук. – Боюсь. Но не могу остановиться.
Он встал. Обогнул стол, остановился рядом. Я сидела, задрав голову, и видела его сверху вниз – сильного, красивого, сбитого с толку.
– Анна, – сказал он тихо. – Ты знаешь, что если я поцелую тебя сейчас, я не отвечаю за последствия.
– Я не просила целовать.
– Ты просила молчанием. Всем телом. Тем, как смотришь на меня.
Он опустился на корточки, взял моё лицо в ладони. Шершавые пальцы, горячие, как угли.
– Ветров...
– Саша.
– Саша. – Я выдохнула. – Мы договорились. Без личного, пока проект. Не усложняй.
– Я не усложняю. Я спрашиваю: ты хочешь?
– Я хочу не хотеть.
– Этого недостаточно.
Он приблизился. Его губы оказались в миллиметре от моих. Я чувствовала его дыхание – мятное, с горчинкой виски. Чувствовала жар тела, который обжигал через свитер.
– Скажи "нет", – прошептал он. – И я уйду. Прямо сейчас. Уйду в спальню, закрою дверь, и ты будешь спать одна на диване.
– А если не скажу?
– Тогда я возьму тебя здесь. На столе. Среди тарелок и остывшего стейка. И ты будешь стонать так, что соседи вызовут полицию.
Я закрыла глаза.
Внутри боролись два зверя – здравый смысл, который кричал "остановись, ты рухнешь", и желание – дикое, первобытное, которое хотело только одного: почувствовать его внутри.
Я открыла глаза.
– Не уходи.
Он поцеловал меня.
Жестоко. Жадно. Как будто хотел выпить меня до дна. Его язык ворвался в мой рот без приглашения, и я ответила – укусила нижнюю губу, провела ногтями по его затылку, притянула ближе.
– Ты хочешь войны? – прошептал он, отрываясь от моих губ.
– Я хочу тебя. Забудь про войну.
Он подхватил меня за бёдра, усадил на край стола. Тарелки звякнули, вилка упала на пол, но нам было плевать.
Свитер полетел на пол. Футболка – следом. Я осталась в чёрном кружевном лифчике, он – с голым торсом, с картой шрамов и татуировкой "Memento mori" на рёбрах.
– Ты красивая, – сказал он, проводя пальцами по моей груди поверх кружева.
– Не говори то, чего не чувствуешь.
– Я не говорю. Я констатирую.
Он расстегнул лифчик одним движением. Я вскрикнула – от неожиданности, от холода воздуха, от его взгляда, который опустился на соски, уже твёрдые, готовые.
– Идеально, – выдохнул он и взял один в рот.
Я выгнулась дугой. Язык – горячий, влажный, он обводил, посасывал, покусывал, и я чувствовала, как влага собирается между ног, пропитывая джинсы.
– Саша... не так быстро...
– Быстро – это когда я войду в тебя. А сейчас – медленно.
Он спустился ниже, языком провёл по животу, к пупку, к резинке джинсов. Расстегнул пуговицу, стянул ткань вместе с трусами в одно движение. Я оказалась полностью обнажённой на его столе, среди грязной посуды, и это было так неправильно, так грязно, так восхитительно.
Он опустился на колени.
– Саша...
– Тише.
Его язык коснулся клитора. Я замерла, не дыша. Первое прикосновение – нежное, почти невесомое. Второе – уверенное. Третье – глубокое, когда он проник языком внутрь, и я закричала.
– Ты такая мокрая, – сказал он, отрываясь на секунду. – Так пахнешь... хочу тебя съесть.
– Пожалуйста...
– Не торопись.
Он ласкал меня ртом и пальцами одновременно – один внутри, другой на клиторе, и я сходила с ума, чувствуя, как приближается волна. Она накрыла меня внезапно – без предупреждения, без просьбы. Я кончила с криком, выгибаясь, вцепившись в его волосы, сжимая бёдрами его голову.
Он не остановился. Продолжал – пока спазмы не стихли, пока я не обессилела, распластавшись на столе.
– Ты... зверь...
– Я ещё не начал.
Он встал, стянул брюки вместе с бельём. Я увидела его член – напряжённый, большой, пульсирующий. Мой рот наполнился слюной.
– Хочешь?
– Да.
– Скажи это.
– Хочу. Твой член. Внутри. Сильно. Грубо. Пожалуйста.
Он не надел презерватив. Я не спросила. Оба знали – мы чистые, оба знали – это безумие. Но безумие было единственным, что оставалось реальным.
Он вошёл резко. Я вскрикнула – от боли пополам с наслаждением, от того, как он растягивал меня, заполнял, становился частью.
– Смотри на меня, Анна.
Я смотрела. В его глазах было всё – ярость, нежность, желание, страх. Он боялся. Так же, как я.
– Ты моя на эту ночь, – сказал он, начиная двигаться.
Толчки – жёсткие, глубокие, безжалостные. Стол скрипел, посуда звенела, я вцепилась в его плечи, оставляя следы ногтями.
– Сильнее...
– Знаю.
Он ускорился. Я сходила с ума от каждого толчка, от того, как его член касался самых глубоких точек, от того, как его пальцы сжимали мои бёдра до синяков.
– Я сейчас... я...
– Кончай.
Я кончила – второй раз за вечер, с криком, который, наверное, слышал весь дом. Он кончил следом – сдавленным рыком, уткнувшись лицом в мою шею, пульсируя внутри.
Мы замерли. Тяжело дышали. Пот стекал по его спине на мою грудь. Я чувствовала, как он постепенно мягчеет во мне, но не выходит.
– Это был не бизнес, – прошептал он мне в шею.
– Знаю.
– Это...
– Не называй это. Пожалуйста. Не сейчас.
Он поцеловал меня в плечо. Нежно. Почти благоговейно.
Мы переместились в душ. Он мыл меня – медленно, тщательно, как самую дорогую вещь. Я смотрела на воду, стекающую по его телу, на шрамы, которые становились розовыми, на его руки, которые дрожали, когда он касался моего лица.
– Ты меня пугаешь, – сказала я.
– Чем?
– Тем, что я привыкаю.
Он не ответил. Только обнял, прижал к себе, и мы стояли под горячей водой, два осколка, которые пытались сложиться в одно целое.
Ночью я проснулась от того, что он гладил мои волосы. Мы лежали в его кровати – чёрные простыни, запах секса, тишина за окнами.
– Не спишь? – спросила я.
– Думаю.
– О чём?
– О том, что дом, который ты строишь, – это не мой дом. Это наш дом.
Я замерла.
– Ты не можешь так говорить.
– Я сказал. – Он убрал руку. – Спокойной ночи, Анна.
Он отвернулся. Я смотрела на его спину – широкую, мускулистую, с татуировкой черепа и роз. И думала: он только что сказал "наш". Не "твой", не "мой". "Наш".
Я не знала, что это значит. Но знала – возврата нет.
Мы оба перешли черту.
Теперь оставалось одно – идти вперёд.
К дому. К друг другу. К той правде, которая ждала нас в конце.
Или в начале.
Глава 9. Точка невозврата
Месяц после той ночи я жила в режиме нон-стоп.
Шесть утра: подъём, Лиза, сад, офис. Два часа дня: выезд на участок под Рязанью, замеры, фото, заметки. Восемь вечера: домой, ужин, сказки, сон дочки. Одиннадцать ночи: эскизы, чертежи, созвоны с Ветровым. Два часа ночи: сон, в котором мне снились линии, стены и его руки.
Я похудела ещё на три килограмма. Не специально – просто забывала есть. Лена приходила, смотрела на мои впалые щёки, качала головой, но молчала. Она видела: я живу. Пусть на адреналине и кофеине, но живу.
Кирилл затих – звонил только через адвоката. Подписал все бумаги, кроме согласия на алименты. Тянул. Его новая тактика: сделать вид, что меня не существует.
Виктория удалила все совместные фото из инстаграма. Я проверяла. Да, проверяла. Каждый день, как наркоман, заходила на её страницу, смотрела на её улыбку, её тренировки, её новую жизнь без Кирилла. Она либо страдала, либо притворялась, что ей всё равно. Я не знала, что хуже.
Ветров...
С Ветровым было сложно.
После той ночи на кухне он словно отпустил контроль. Не всего себя – он никогда не отдавал себя целиком. Но стал мягче. Начал присылать мне сообщения без повода: «Как твой день?», «Ела?», «Лизе привет».
Он приезжал на участок раз в три дня. Мы ходили по периметру, я показывала, где будет дом, где терраса, где сад. Он слушал, задавал вопросы, иногда спорил. Ни разу не прикоснулся. Ни разу не зашёл за профессиональную грань.
На пятом замере я не выдержала.
– Ты меня избегаешь?
Он стоял у кромки леса, смотрел на озеро. Солнце садилось, окрашивая воду в цвет старой меди.
– Нет.
– Тогда почему?..
– Потому что если я начну, я не смогу остановиться. – Он повернулся. – А здесь, на участке, мы работаем. Я не хочу смешивать.
– Уже смешали.
– Значит, не надо усугублять.
– Ты боишься меня?
Он усмехнулся – коротко, без веселья.
– Я боюсь не тебя. Я боюсь того, что чувствую, когда ты рядом.
Я подошла ближе. Мы стояли в пяти шагах друг от друга. Расстояние, которое можно преодолеть за секунду. И за вечность.
– И что ты чувствуешь?
– Не спрашивай.
– Саша.
– Не дави, Анна.
Он отвернулся. Пошёл к машине. Я осталась стоять у озера, сжимая в руках лазерную рулетку, и чувствовала, как внутри закипает злость. На него. На себя. На этот дурацкий танец, в котором мы оба делали вид, что не хотим друг друга.
Он уехал. Я села в свою машину, завела двигатель и минуту сидела, уставившись в лобовое стекло. Лес отражался в нём – тёмный, настороженный.
Позвонила Лена.
– Ты где?
– На участке. Еду домой.
– Кушать будешь?
– Не хочу.
– Будешь. Я суп сварила. Приезжай.
Лена умела командовать так, что не хотелось спорить.
Я приехала. Съела тарелку борща, вторую, выпила компот. Лиза сидела рядом, рисовала фломастерами дом – квадрат с треугольной крышей и дверью в виде арки. Моя дочь уже проектировала.
– Мама, а у дяди Саши есть дом?
– Будет. Я его строю.
– А я могу там жить?
Я посмотрела на рисунок. На кривую арку, на синее небо над квадратом, на жёлтое солнце с красными лучами.
– Не знаю, зайка. Пока не знаю.
Лена дождалась, пока Лиза уснёт, и пришла на кухню. Села напротив. Разлила чай.
– Рассказывай.
– Нечего рассказывать.
– Ты вся на нервах. Кирилл? Ветров? Что?
– Ветров. – Я выдохнула. – Он отстранился. Говорит, боится чувств.
– О, классика. – Лена отхлебнула чай. – Мужчины в его возрасте делятся на два типа: те, кто бежит от чувств, и те, кто в них тонет. Саша бежит. Всегда бежал.
– Ты его знаешь лучше меня.
– Не лучше. Дольше. – Она помолчала. – Хочешь совет? Не догоняй. Пусть бежит. Если ему нужно – вернётся. Если нет...
– Если нет, я останусь с синяками на сердце.
– Ты уже с ними. Вопрос – дашь ли ты им зажить или будешь ковырять.
Я смотрела на чай – тёмный, как вода в озере. В нём отражалась я – уставшая, потерянная, но не сломленная.
– Я люблю его, Лен.
Слова вырвались сами. Я не планировала их говорить. Не готовилась. Они просто пришли – как дождь в апреле, как боль после анестезии.
Лена поставила кружку.
– Ты уверена?
– Нет. Я вообще ни в чём не уверена. Но когда он рядом, я перестаю дышать. Когда его нет – мне физически больно. Как будто вынули часть рёбер.
– Это любовь. Или зависимость. Грань тонкая.
– Какая разница? И то, и другое разрушает.
– Или строит. – Лена накрыла мою руку своей. – Помнишь маму? Она говорила: «Любовь – это как архитектура. Если фундамент кривой, всё рухнет». У вас с Сашей кривой фундамент. Ты пришла к нему через боль, он принимал тебя через сделку. Это не кирпичи, это песок.
– Но я чувствую...
– Чувства обманывают. Особенно когда ты уязвима.
– Ты не веришь в нас?
– Я не верю в него. – Лена вздохнула. – Саша – человек-одиночка. Он годами выстраивал стены, чтобы никто не проник внутрь. Ты первая, кому он позволил подойти так близко. Но это не значит, что он готов впустить тебя до конца.
– А что значит?
– Что ты – эксперимент. Над которым он боится потерять контроль.
Я убрала руку.
– Ты жестока.
– Я реалистка. – Лена встала. – Я хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему. С мужчиной, который скажет «я тебя люблю» не после оргазма, а в обычный вторник, когда у тебя насморк и ты в старом халате.
– Таких не бывает.
– Бывают. Просто ты их не искала. Всегда брала тех, кто брал тебя сам.
Она ушла. Я осталась на кухне, одну, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов.
Достала телефон. Написала Ветрову:
«Ты боишься не чувств. Ты боишься, что я увижу тебя настоящего и уйду».
Ответ пришёл через десять минут:
«А ты уйдёшь?»
Я набрала:
«Не знаю. Я ещё не видела».
Он не ответил.
Я не спала всю ночь. Смотрела в потолок, слушала дыхание Лизы в соседней комнате. В голове крутились чертежи, его слова, её лицо.
Виктория.
Я снова зашла на её страницу. Новая фотография: она в спортзале, в розовых лосинах, улыбается в камеру. Подпись: «Новое утро – новая я».
Новая я.
Я захлопнула телефон.
Ненависть – плохой советчик. Но иногда она – единственное, что держит на плаву.
На следующее утро Ветров прислал сообщение: «Приезжай на участок в субботу. Будет геодезист. Нужны твои замеры».
Сухо. Деловито. Как будто между нами ничего не было.
Я ответила: «Буду».
Суббота наступила слишком быстро. Я приехала на участок одна, в джинсах и ветровке, с рюкзаком за плечами. Геодезист уже возился с инструментами на краю поляны. Ветрова не было.
– Он будет через час, – сказал геодезист, пожимая мне руку. – Задержался в офисе.
Я кивнула. Достала лазерную рулетку, блокнот, принялась замерять перепады высот. Цифры ложились на бумагу ровными рядами, успокаивая нервы.
Через час приехал Ветров.
Чёрный джип, тёмные очки, белая рубашка с закатанными рукавами. Он вышел из машины, и я снова забыла, как дышать. Проклятье.
– Привет, – сказал он, подходя.
– Привет.
Мы стояли в двух метрах. Геодезист копался в приборах, делая вид, что не замечает напряжения.
– Ты хорошо выглядишь, – сказал он.
– Врунья. Я не спала три ночи.
– Из-за меня?
– Из-за тебя. Из-за проекта. Из-за жизни. – Я пожала плечами. – Какая разница?
Он снял очки. Глаза – уставшие, с красными прожилками. Он тоже не спал.
– Анна, нам нужно поговорить.
– Не сейчас. Сначала замеры.
– Когда, если не сейчас? Ты убегаешь после работы, я уезжаю, мы снова откладываем...
– Мы не откладываем. Мы профессиональны. – Я развернулась. – Геодезист, вы готовы?
Мужчина кивнул. Мы начали работать.
Я мерила, записывала, чертила в блокноте. Ветров стоял в стороне, смотрел. Я чувствовала его взгляд – тяжёлый, неотступный. Он следил за каждым моим движением, и от этого ладони потели, а мысли путались.
Через два часа геодезист уехал. Мы остались вдвоём.
Лес шумел. Птицы кричали. Где-то вдалеке лаяла собака.
– Ну, говори, – бросила я, не оборачиваясь. – Что хотел сказать.
– Это неправильно.
– Что именно?
– Всё. То, как мы начали. Сделка. Ночь. Дом. – Он подошёл ближе. – Я использовал тебя.
Я обернулась.
– Использовал?
– У тебя был трудный период, я предложил сделку, ты согласилась. Это называется «воспользовался ситуацией».
– Я не ребёнок, Саша. Я взрослая женщина. Я сама принимала решения.
– Принимала, потому что была сломлена.
– А сейчас? – Я подошла к нему вплотную. – Я сейчас сломлена?
Он смотрел сверху вниз. Я видела своё отражение в его зрачках – маленькую, злую, с горящими щеками.
– Нет. Сейчас ты сильная. Слишком сильная.
– И поэтому ты отстранился? Потому что я перестала быть жертвой?
– Да. – Он сказал это твёрдо, без колебаний. – Мне было легче, когда ты зависела от меня. Когда ты злилась, но всё равно приходила. Когда я решал, говорить тебе имя или нет. Это было... удобно.
– А теперь?
– Теперь у тебя есть проект, деньги, уверенность. Ты можешь уйти в любую минуту. И это... это пугает.
– Ты боишься, что я уйду?
– Я боюсь, что останусь. – Он провёл рукой по лицу. – Что привяжусь. Что не смогу вычеркнуть тебя через три месяца, как делал со всеми. Что ты станешь исключением.
– А что плохого в исключении?
– Исключения больно терять.
Мы стояли в тишине. Лес шумел, облака плыли, мир вращался. А мы – два идиота, которые боялись шагнуть навстречу.
– Я не уйду, – сказала я тихо. – Не сейчас.
– А когда?
– Когда ты сам меня отпустишь.
Он схватил меня за плечи. Резко, почти больно.
– Не говори так.
– Почему?
– Потому что я не умею отпускать. Я умею только вычёркивать. Если ты войдёшь в мою жизнь по-настоящему, я не смогу тебя отпустить. Даже если будет больно. Даже если ты меня возненавидишь. Я буду держать.
– Ты угрожаешь?
– Я предупреждаю.
Я посмотрела на его руки – они сжимали мои плечи так, будто боялись, что я растворюсь. На его лицо – жёсткое, напряжённое, с капельками пота на висках.
– Саша. – Я накрыла его ладони своими. – Я уже внутри. И не собираюсь выходить, пока ты не перестанешь быть мудаком.
Он замер.
– Ты что, делаешь мне предложение?
– Я предлагаю тебе перестать бояться. Посмотреть правде в глаза. Ты хочешь быть со мной? Да или нет?
– Анна...
– Да или нет? Без уверток, без «посмотрим», без «я не готов». Чётко. Одно слово.
Он молчал. Я видела, как в его глазах борются страх и желание. Как желваки ходят на скулах. Как сжимаются кулаки.
– Да, – сказал он наконец. Хрипло. С надрывом. – Я хочу быть с тобой. Но я не знаю, как.
– А никто не знает. Научатся в процессе.
Он засмеялся – нервно, сбивчиво.
– Ты невозможна.
– Я архитектор. Мы строим даже там, где, кажется, ничего не получится.
Я поцеловала его.
Сама. Первая. Без приглашения.
Он ответил – жадно, благодарно, вкладывая в поцелуй всё, что копил последние недели. Его руки скользнули по моей спине, прижали к себе так сильно, что затрещали рёбра.
– Я люблю тебя, – прошептал он мне в губы.
Я отстранилась.
– Не говори этого.
– Сказал.
– Ты не можешь...
– Могу. Я люблю тебя, Анна. Идиотку, которая пришла ко мне с требованием правды. Которая лезет в мою душу и перестраивает её, как свои дурацкие здания. Которая заставила меня чувствовать, хотя я дал себе слово никогда не чувствовать. – Он говорил быстро, сбивчиво, как будто боялся, что я сбегу до того, как он договорит. – И я не знаю, что с этим делать.
Я смотрела на него. На этого мужчину – опасного, холодного, который сейчас стоял передо мной таким уязвимым, что хотелось плакать.
– Я не просила любви, – сказала я.
– Я знаю.
– Я не готова.
– Я подожду.
– А если не смогу ответить?
– Тогда я буду любить один. Это не впервой.
Я коснулась его щеки. Колючая щетина царапала пальцы. Его глаза – тёмные, глубокие – смотрели на меня с такой надеждой, что у меня защемило сердце.
– Я не знаю, люблю ли я тебя, – сказала я честно. – Но я знаю, что без тебя мне хуже. Что я ищу твоё сообщение, когда просыпаюсь. Что я смотрю на твои фотографии в рабочей переписке. Что ты стал первым, кому я доверила Лизу, когда она заболела, а меня вызвали на участок. – Я перевела дыхание. – Может, это и есть любовь. Может, нет. Но я хочу это проверить.
Он обнял меня. Крепко. Так, что я чувствовала, как бьётся его сердце – тяжело, неровно, как у зверя, который наконец нашёл убежище.
– Не торопись, – прошептал он мне в макушку. – У нас есть время.
– У нас есть дом, который нужно построить. До зимы.
– Дом подождёт.
– Дом не подождёт. У тебя бюджет, сроки, подрядчики...
Он отстранился, взял моё лицо в ладони.
– К чёрту бюджет. К чёрту сроки. Сейчас есть только ты и я. И этот лес. И этот момент, который я запомню на всю жизнь.
– Ты сентиментальный засранец.
– Это ты меня таким сделала.
Он снова поцеловал меня. И я забыла, зачем приехала, что нужно делать замеры, что где-то там, в городе, меня ждут работа, дочка, проблемы.
Всё исчезло.
Остались только его губы, его руки, его слова, которые эхом отдавались в грудной клетке: «Я люблю тебя».
Я не знала, люблю ли в ответ. Но знала: я хочу узнать.
А это – уже половина пути.
Вернулись в город затемно. Он вёз, я сидела рядом, положив голову ему на плечо. В машине играл джаз – тот самый, со школы. Я напевала.
– Хочешь, останься сегодня? – спросил он.
– Лиза у Лены. Адвокат сказала, что завтра выходной. Могу.
– Останься.
– С одним условием.
– С каким?
– Ты готовишь завтрак.
– Я всегда готовлю завтрак.
– В прошлый раз был омлет. Хочу что-то новое.
Он улыбнулся – широко, по-настоящему, впервые за всё время нашего знакомства. Улыбка изменила его лицо, сделав почти мальчишеским.
– Блинчики.
– С чем?
– С сюрпризом.
– Я не люблю сюрпризы.
– Этот понравится.
Я не стала спорить.
Ночью, в его постели, мы занимались любовью медленно. Без надрыва, без «возьми меня сильнее». Просто – двигались в такт, смотрели друг другу в глаза, целовали пальцы, шеи, плечи.
Это был не секс. Это было что-то другое. То, для чего у меня не было названия.
– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – прошептал он, когда я кончила, тихо, почти беззвучно, просто выдыхая в его губы.
– Я счастлива, – ответила я. И поняла, что это правда.
Впервые за много лет.
Утром я проснулась от запаха блинчиков. Ветров стоял у плиты в фартуке, перевёртывая тесто на сковородке. На столе уже стояли тарелки, сироп, свежие ягоды.
