Текст книги "Измена. Вкус запретного тела (СИ)"
Автор книги: Мира Линч
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)
Мира Линч
Измена. Вкус запретного тела
Глава 1. Солёный привкус лжи
Я узнала об измене мужа в четверг, в половине одиннадцатого вечера.
Не из-за забытого телефона на столе. Не из-за духов на воротнике. Банальность убивает похлеще ножа – я наткнулась на чек из ювелирного на пассажирском сиденье его машины, когда искала зарядку для айфона. Серёжки с александритами. Сто сорок тысяч. Оплачено за час до того, как он сказал мне «люблю, задержусь на работе».
Я сидела на холодном кожаном сиденье, сжимая полоску терминальной бумаги, и чувствовала, как в груди разливается ртуть. Тяжёлая. Металлическая.
Два месяца. Ровно два месяца он целовал меня перед сном, касался пальцами моей шеи, зарывался носом в волосы. И всё это время яды копились где-то на задворках – в забытых встречах, в неловких отговорках, в том, как он перестал смотреть в глаза, когда мы занимались сексом.
Раньше смотрел. Раньше он раздевал меня взглядом так, что хотелось сжаться в комок и одновременно сгореть дотла.
Я не психолог. Я – архитектор, мать четырёхлетней Лизы и жена человека, который дарил любовницам серёжки за сто сорок тысяч, пока я экономила на новой кофеварке, потому что «мы копим на дом у озера».
Дом у озера. Какая ирония.
Машина пахла его одеколоном и моим отчаянием. Я сунула чек в карман джинсов – не для доказательств, нет. Для напоминания. Себе. Чтобы, когда он припрётся в двенадцатом часу с усталым лицом и скажет «детка, как день», я не забыла, какой вкус у его лжи.
Солёный. С привкусом ржавчины.
Дом встретил меня тишиной. Лиза спала – няня уложила её ещё в девять, оставив на холодильнике записку: «Ела плохо, температурила полчаса, дала нурофен».
Я прислонилась лбом к дверце холодильника. Холод пластмассы отрезвлял. Нурофен. У дочки поднялась температура, а ОН где? Правильно. Выбирает между розовым золотом и платиной.
– Тварь, – прошептала я в пустоту.
Голос дрогнул. Я ненавижу себя за эту дрожь.
Мы с Кириллом прожили семь лет. Пять в официальном браке, два в гражданском до этого. Наша история началась с глупого спора в баре – он доказывал, что современная архитектура убивает душу зданий, я – что функциональность важнее соплей на фасадах. Мы перекрикивали музыку, потом он схватил меня за запястье, притянул и поцеловал так, что я забыла, как дышать.
Вкус табака. Виски. И какой-то бешеной уверенности: этот мужчина может сломать меня. Или собрать заново. Я выбрала второе. Глупо.
Сейчас я стою в собственной кухне, на мраморной столешнице разбросаны Лизкины пластилинки, на плите стынет недоеденный ужин на двоих, а я смотрю на время на микроволновке: 23:14.
Почему люди врут? Мы никогда не договаривались быть идеальными. Я знала, что Кирилл не святой. В его взгляде слишком много дьявола для церковных свечей. Но я верила, что у нас есть правило: ты не переходишь черту, за которой возврата нет.
Чек в кармане жёг ногу.
Я заварила зелёный чай – машинально, не чувствуя вкуса. Смотрела, как пар поднимается к потолку и растворяется в полумраке. В голове прокручивала версии. Может, это подарок для меня? На годовщину? Но мы не празднуем апрельские даты. Наш месяц – ноябрь. Может, для матери? Смешно. Свекровь носит только жемчуг и называет александриты «дешёвой мишурой».
Значит, ей. Той, чьё тело пахнет жасмином или дорогими духами. Той, кто не кривит нос, когда Кирилл возвращается в три ночи. Той, кто не задаёт вопросов.
Входная дверь щёлкнула замком в 23:42.
Я не обернулась. Стояла у окна, глядя на мокрый асфальт двора – апрельский дождь размазывал фонари в желтоватые лужи. На стекле отражалась я. Светлые волосы собраны в хвост, треники, растянутая футболка. Тридцать один год. Женщина, которая разучилась быть сексуальной, потому что слишком много времени проводила в роли «мама».
– Ты не спишь? – его голос. Низкий. С хрипотцой. Голос, от которого у меня до сих пор немеют кончики пальцев. Проклятье.
– Ждала.
Он прошёл на кухню, стянул пиджак, повесил на спинку стула. Белая рубашка, расстёгнута верхняя пуговица, виднеется ключица. Я помню вкус этой ключицы. Помню, как он стонал, когда я проводила языком от шеи к плечу.
– У Лизы была температура. – Я сказала это безразлично, словно не о дочери, а о погоде за окном.
– Что? – он замер. – Сильно? Я не видел звонков.
– Я не звонила. Няня справилась.
Губы сжались. Он подошёл ближе, и я почувствовала запах. Чужие духи. Сладковатые, с ноткой ванили. На моём свитере такое амбре остаётся после долгих объятий. После того, как он прижимает к себе женщину и утыкается носом в её волосы.
В моей голове щёлкнуло.
– Кирилл.
– М?
– Ты сегодня был на работе?
Пауза. Полсекунды, но для меня – вечность. Я научилась читать его ложь по микродвижениям. Как сейчас – дёрнулся уголок левого глаза.
– Да. Проект «Вектор», пришлось задержаться.
– Проект «Вектор» сдали в пятницу. Ты сам мне говорил.
Он не ожидал подставы. Его лицо на секунду стало чужим – растерянным, почти испуганным. Но быстро вернулось в маску уверенности. Он всегда умел собирать себя по кускам.
– Правки внесли. Мелкие.
Враньё. Каждое слово – как поцелуй Иуды.
Я повернулась к нему лицом. Мы стояли так близко, что я видела отражение лампы в его зрачках. У Кирилла тёмно-карие глаза. Опасные. В них хочется утонуть, даже когда понимаешь – на дне камни.
– Раздевайся.
– Что?
– Раздевайся. – Я не повысила голос. Спокойствие, с которым я это сказала, испугало меня саму. – Сними рубашку.
Он усмехнулся. Игриво так. Расслабленно. – Аня, если ты хочешь секса, можно было просто попросить.
– Я хочу посмотреть.
Секунда. Две. Он медленно, под моим взглядом, расстегнул пуговицы. Стянул рубашку. Остался в брюках и с голым торсом – смуглая кожа, рельеф мышц, тату на левом предплечье: дата нашей свадьбы. 05.11.2019.
Я смотрела не на мышцы. Я смотрела на его шею. С правой стороны, чуть ниже челюсти – след. Мелкий, розовый, похожий на укус. Или засос, который пытались замаскировать тональным кремом.
– А это что?
Он не опустил взгляд. Не покраснел. Только желваки заиграли на скулах.
Мы смотрели друг на друга как два хищника перед дракой. И впервые за семь лет я не знала, кто из нас победит.
– Знаешь, Кирилл... – я взяла со стола чашку, отпила уже остывший чай. Горький. – В ювелирном на Тверской очень вежливые консультанты. Даже чек дают на подарки.
Мир не рухнул. Он треснул – ровно посередине, как зеркало, по которому ударили кулаком.
Он молчал. Смотрел. Теперь в его глазах не было игры. Только холодная, просчитывающая оценка.
– Аня.
– Не надо. – Я подняла ладонь. – Не надо «детка», не надо «давай поговорим завтра». Ты выбрал её. Ты выбрал трахать кого-то, пока наша дочь с температурой лежала в кроватке и звала папу. Который не пришёл.
Голос дрогнул на последней фразе. Проклятье. Проклятье, проклятье.
– Я не буду извиняться, – сказал он тихо.
В горле встал ком. Я ожидала слёз, криков, битья посуды. Но внутри разрасталась пустота – такая огромная, что она поглощала звуки, запахи, даже боль.
– И не надо. Извинениями не отмыть пи#ду, которой ты касался за час до того, как войти в меня.
Он вздрогнул.
Первое правильное движение за весь вечер.
– Я забираю Лизу. – Я развернулась к выходу. – Утром позвоню адвокату.
– Анна.
Он никогда не называл меня Анной. Только в первые месяцы, потом было «Аня», иногда – «малая». Анна – это для чужих. Для тех, кого он не впустил в свою жизнь.
– Дай мне неделю. – Я остановилась у двери. – Неделю, чтобы я не убила тебя во сне. Уважение к семи годам. Хотя бы такое.
Он не ответил.
Я поднялась в спальню, взяла Лизу спящую, закутала в одеяло. Маленькое тёплое тельце прижалось ко мне, и я впервые за вечер позволила себе выдохнуть.
– Всё хорошо, малышка, – прошептала я. – Мы всё.
Договорить не получилось. Горло сдавило.
Я не плакала. Я вообще редко плачу. Но когда выходила из квартиры, несла дочь на руках и чувствовала на спине его взгляд, внутри что-то оборвалось. Как струна. Как последняя нить, которая держала меня в этом браке.
Лифт спускался медленно. На первом этаже, когда двери открылись, я услышала, как сверху – с нашего этажа – донёсся звук. Глухой удар. Будто кулаком в стену.
Или головой. Или всем тем, что осталось от человека, который только что потерял нас.
Но я не обернулась.
На улице моросил дождь. Я замёрзла, но не чувствовала холода. Я вообще перестала чувствовать что-либо, кроме одного – солёного вкуса лжи на губах.
Я думала, это будет самая тяжёлая ночь в моей жизни.
Я ошибалась.
Самое тяжёлое было впереди. И оно называлось не разводом. Оно называлось встречей.
Через две недели сестра потащила меня в бар – «отвлечься, найти мужика и забыть урода». Я согласилась, потому что от одиночества уже ныли кости.
И там, в дыму и полумраке, я увидела его.
Мужчину, который перевернёт всё, что осталось от моего мира.
Он сидел в углу, пил виски, не глядя по сторонам. Чёрные волосы, жёсткая линия челюсти, пальцы – длинные, нервные, обвивающие стакан. Когда он поднял глаза, я забыла, как зовут дочь.
Потому что эти глаза были цвета ноябрьской ночи. И смотрели они так, будто он знал меня. Каждую трещину в броне. Каждый непролитый скандал. Каждую ночь, которую я провела без сна.
Я не знала, что эта встреча – не случайность. И что этот мужчина – владелец того самого ювелирного на Тверской.
Тот, кто продал серёжки для любовницы моего мужа.
Тот, кто сам носит имя, от которого женщины сходят с ума: Александр Ветров.
Глава 2. Тот, кто продал ей серёжки
Бар назывался «Тень». Подходящее название для места, где люди прячут лица в коктейлях и пытаются забыть, сколько раз их предавали.
Сестра Лена тянула меня за руку через толпу, и её каблуки стучали по полу как пулемётная очередь. Четыре сантиметра. Всегда выбирает обувь, будто готовится к войне.
– Аня, расслабься ты. Ты выглядишь как скелет в чёрном платье.
Я опустила взгляд на свой наряд. Глубокое декольте, открытая спина, щель до копчика – Лена заставила надеть. Сказала, что «бывшие жены должны выглядеть как ядерная бомба». Платье сидело идеально, подчёркивая то, что осталось от моей фигуры после месяцев, когда я перестала есть.
– Я не хочу никого искать.
– А я не прошу тебя выходить замуж. – Она усадила меня на высокий барный стул и махнула бармену. – Просто попробуй вспомнить, что ты женщина. А не машина по производству соплей и каш.
Лена жестокая. Я её за это люблю.
Бармен поставил передо мной мохито – слишком сладкий, слишком зелёный. Я сделала глоток, обожгла горло мятой и поняла, что не чувствую вкуса. Как и две недели назад. Как и каждую минуту после того, как ушла от Кирилла.
Две недели ада в съёмной квартире. Лиза плачет по ночам, спрашивает «где папа». Я вру, что папа в командировке. Новый адвокат – костлявая женщина с лицом хищной птицы – говорит, что брак можно расторгнуть за три месяца, если Кирилл не будет тянуть. А он тянет. Звонит каждый день, оставляет сообщения в мессенджере, присылает цветы, которые я выбрасываю в мусоропровод, не открывая.
Лена права. Я стала скелетом в чёрном платье.
– Посмотри налево. – Лена кивнула в сторону стены. – Тот, в сером пиджаке. Тридцать пять, холост, свой бизнес. Потенциал.
Я повернула голову. Мужчина как мужчина. Волосы зализаны гелем, улыбка реклама отбеливателя. В глазах пустота.
– Нет.
– Аня!
– Я сказала нет.
Я залпом допила мохито, заказала виски. Сейчас плевать на этикет. Плевать на то, что я ненавижу крепкий алкоголь и после второго стакана начинаю плакать.
Бар гудел. Музыка вдавливала в уши басами. Пахло потом, сигаретным дымом и чужим возбуждением. Люди снимали друг друга взглядами, раздевали, заключали сделки на одну ночь. Мне хотелось оказаться где угодно. В бетонной коробке без окон. Внутри айсберга. В любой точке, только не здесь.
Я закрыла глаза на секунду.
Когда открыла – увидела его.
Угловой столик у окна. Один. В чёрной рубашке, расстёгнутой на три пуговицы, с закатанными рукавами. Пальцы сжимают стакан. Виски без льда. Второй за вечер – судя по тому, как янтарная жидкость отражает огни.
Он не смотрел на меня. Он вообще ни на кого не смотрел. Взгляд ушёл внутрь – туда, где, наверное, тоже есть боль. Или цинизм. Или пустота, которую ничем не заполнить.
Но я смотрела.
Потому что узнала его.
Не лицо. Не фигуру. А руки. Те самые длинные пальцы, которые месяц назад протянули моему мужу коробочку с серёжками за сто сорок тысяч.
– Лена.
– М?
– Ты знаешь, кто это?
Она проследила за моим взглядом. – А, Ветров. Александр Ветров. Владелец «Александрита». Ювелирка на Тверской. Местная знаменитость. Бабник, каких поискать. – Она хмыкнула. – Ходят слухи, у него есть список женщин, которым он дарит украшения в обмен на... эм... услуги.
Земля ушла из-под ног.
Я схватилась за стойку, потому что виски ударил в голову слишком резко. Или потому, что реальность треснула по швам.
Он. Тот, кто приложил руку к моему краху. Лично запаковал в бархат и шёлк бижутерию для любовницы. Лично смотрел, как Кирилл выкладывает нашу совместную карту – ту, с которой я снимала деньги на Лизкины памперсы.
– Я должна с ним поговорить.
– Аня, нет. – Лена схватила меня за запястье. – Ты выпила. И этот мужик не тот, с кем стоит связываться. Он опасный. В прямом смысле.
– Тем лучше.
Я скинула её руку и пошла.
Не через толпу – сквозь неё. Плечи расступались, кто-то выругался мне в спину, но я не слышала. В голове билась одна мысль: он знает её имя. Он знает, кому продал серёжки. Может, даже видел её. Может, запомнил.
Три шага до его столика.
Он не поднял голову. Продолжал смотреть в свой стакан, будто там, на дне, растворялась вселенная.
– Александр Ветров?
Голос прозвучал хрипло – алкоголь плюс недели молчания. Я ненавидела то, как меня слышно.
Он медленно перевёл взгляд.
И мир остановился.
Не клише. Не метафора. Внутри меня что-то щёлкнуло, как курок. Потому что его глаза... я никогда не видела такого цвета. Не чёрные, нет. Тёмно-серые, с почти белыми вкраплениями у зрачков. Как пепел от сгоревшего города. Как небо перед бурей, когда воздух становится плотным и давит на грудную клетку.
– Да? – Одно слово. Два звука.
В его голосе не было вопроса. Только холод. И любопытство – как у кошки, которая видит мышку и решает: играть или убить сразу.
Я села напротив, не спрашивая разрешения.
– Покупатель. Твой клиент. Кирилл Соболев. Месяц назад купил у тебя серьги с александритами за сто сорок тысяч. Ты помнишь?
Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но в глазах что-то промелькнуло. Быстрое. Острое.
– Помню.
– Кому он их купил?
Наклонил голову. Смотрел так, будто пытался разобрать механизм: что я за тип, зачем пришла, сколько во мне истерики.
– Зачем тебе?
– Моя фамилия тоже была Соболева. Пока я не узнала, что мой муж трахает кого-то и дарит ей твои побрякушки.
Он усмехнулся. Только уголком рта. Этого хватило, чтобы я захотела либо ударить его, либо раздеть. Градус внутри подскочил до опасной отметки.
– Побрякушки? – В его голосе скользнула сталь. – У тебя плохой вкус, Соболева.
– Уже нет. Теперь я снова Анна Громова. И я хочу знать имя.
Он взял стакан, сделал глоток. Я смотрела на его горло – как движется кадык, как играет тень на коже. Чёрт. Даже в ярости я замечала такие вещи. И ненавидела себя за это.
– А если не скажу?
– Тогда я найду другой способ.
Он поставил стакан. Провёл пальцами по губам – там осталась капля виски, и он слизнул её. Медленно. Словно знал, что я смотрю.
– Ты смелая. Или глупая. Ещё не решил.
– Я архитектор. Я строю здания, которые держат удары. Не надо проверять меня на прочность.
Он подался вперёд.
Стало трудно дышать. Потому что теперь я видела его лицо целиком – жёсткие скулы, лёгкая щетина, шрам над левой бровью. И запах. Дорогой табак. Кожа. Мужской запах, от которого у меня внутри всё сжималось в тугой узел.
– Кирилл Соболев, – сказал он тихо, – пришёл ко мне и выбрал серьги. Сказал, что это подарок «для особенной». Я предложил упаковку. Он отказался. Забрал в простом бархатном мешочке. Оплатил картой.
Каждое слово – как нож. Особенная. Его «особенная».
– Имя.
– Я не спрашивал.
– Врёшь.
– Зачем мне врать незнакомой женщине?
– Потому что ты – мудак. Как и все вы.
Он не обиделся. Улыбнулся. Впервые – настоящей улыбкой, без игры, без маски. И это было страшнее, чем если бы он ударил. Потому что в его улыбке плескалась тьма. Такая же глубокая, как у меня внутри.
– Садись, Анна. – Он кивнул на стул. – Ты уже села. Давай выпьем. Расскажешь, как ты поняла про измену. А я, может быть, вспомню детали.
– Я не буду с тобой пить.
– Уже пьёшь. – Он подозвал официанта. – Два виски. Неразбавленный.
Я должна была встать и уйти. У меня есть дочь. Адвокат. Жизнь, которую нужно собирать заново. Но его глаза держали крепче наручников.
– Твоя бывшая подружка, – спросила я, – она тоже получила от тебя побрякушки?
Он посмотрел на свои руки. Длинные пальцы. Сильные. Такие могут ласкать или душить. Грань тонкая.
– У меня нет бывших. Есть те, кого я вычеркнул.
– И много таких?
– Достаточно.
Мы смотрели друг на друга как два снайпера. Каждый ждал, когда другой моргнёт.
– Ты знаешь, кто она, – повторила я.
Он промолчал.
– Скажи мне. Пожалуйста.
Последнее слово прозвучало как пощёчина – сама себе. Я не должна просить. Я должна требовать. Но сил уже не было.
Ветров откинулся на спинку стула. Расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке. Теперь я видела ключицы, ямочку между ними, и то, как бьётся жилка на шее. Ровно. Спокойно. Этот мужчина никогда не теряет контроль.
– Я не скажу тебе имя, Анна.
– Тогда зачем я здесь?
– Чтобы понять кое-что. – Он переплёл пальцы, положил на стол. – Иногда предательство мужа – не самая большая проблема в жизни. Иногда самая большая проблема – это встреча с тем, кто покажет тебе, что такое настоящая измена.
Я замерла.
– И кто же это?
Он наклонился. Так близко, что я видела каждую ресницу – густые, тёмные, нечеловечески красивые.
– Я.
Тишина взорвалась в ушах.
Музыка стихла. Люди исчезли. Весь бар превратился в точку, в которой были только мы и электричество между нами – дикое, опасное, запретное.
Я не отвела взгляд.
– Ты самоуверенный.
– Ты напуганная.
– Нет.
– Врёшь.
Мы улыбнулись одновременно. Как враги, которые понимают друг друга лучше, чем друзья.
– Ладно, Александр. – Я взяла свой стакан. Виски обжёг горло. – Давай сыграем. Ты скажешь мне имя любовницы. А я покажу тебе, что бывает, когда играешь с архитектором.
– И что же бывает?
– Здание рушится на голову.
Его глаза вспыхнули.
Так начинаются катастрофы. Не с фейерверков. С тихого «здравствуй» в баре, где два человека смотрят друг на друга и знают: это убьёт нас обоих.
Я ещё не знала, что через неделю окажусь на его территории. В его доме. В его постели.
И что слово «измена» обретёт новый вкус.
Горький. Пряный. Незабываемый.
Глава 3. Территория зверя
Он не позвонил на следующий день. И через день. Три дня тишины, и я ненавидела себя за то, что проверяю телефон каждые двадцать минут.
Лена сказала: «Забудь. Это его игра. Ты ведёшься».
Я ответила: «Я не ведусь. Мне просто нужно имя».
Врала себе так же умело, как Кирилл врал мне.
Четвёртый день – сообщение в мессенджере. Номер не сохранён, но я узнала. Без подписи. Одно предложение:
«Приезжай завтра в восемь. Скину адрес. Обсудим твой вопрос».
Обсудим твой вопрос. Как будто речь о дизайн-проекте, а не о моём разбитом браке.
Я не спала всю ночь. Ворочалась на узком диване съёмной двушки, смотрела, как луна ползёт по потолку, и думала о нём. О пальцах, обвивающих стакан. О голосе – низком, с хрипотцой, которая обещала либо боль, либо нечто, что болью не назовёшь, но и лекарством – тоже.
Лиза проснулась в три с криком. Мне показалось, что кто-то ломится в дверь.
– Мама, мамочка, я боюсь.
– Тсс, зайка. Здесь никого нет. – Я прижала её к груди, гладила по спутанным волосам, чувствовала, как быстро бьётся её сердце. – Это просто сон. Я рядом.
– Папа приснился. Он уходил и не обернулся.
У меня остановилось дыхание.
– Папа любит тебя. Он просто... растерялся.
Очередная ложь. Но для четырёх лет – спасительная.
Я укачала дочь, уложила обратно в кроватку, а сама села на кухне, обхватив колени. Часы показывали 3:42. До встречи с Ветровым – шестнадцать часов восемнадцать минут.
Я не должна ехать. Я должна быть умной. Должна вести себя как женщина, у которой есть дочь и адвокат, а не как подросток, впервые увидевшая опасность.
Но сила, с которой меня тянуло к нему, была сильнее разума.
В двадцать минут восьмого я стояла перед зеркалом в прихожей. Джинсы, белая рубашка, минимум косметики – только тушь и прозрачный блеск для губ. Волосы распущены – до пояса, светлые, с природными пепельными прядями.
– Ты похожа на девочку на собеседовании, – сказала я своему отражению.
Отражение промолчало. Зато взгляд был такой: «Ты знаешь, что это не собеседование».
Адрес – элитный ЖК в центре, в двух шагах от Патриарших. Дом из чёрного стекла и бетона, без вывесок, с консьержем в униформе, похожей на военную. Меня пропустили по списку – даже имя не спросили, только кивнули.
Лифт на последний этаж. Двери открылись, и я шагнула в квартиру, залитую сумерками.
Панорамные окна от пола до потолка, вид на город – тысячи огней, мерцающих как россыпь осколков. Мебель минималистичная: чёрная кожа, серый бетон, акценты из меди. Холодно. Дорого. Пусто.
– Ты не вовремя, – голос из темноты.
Я обернулась. Ветров стоял у окна, держа телефон у уха. Заканчивал разговор.
– Нет, я сказал – без вариантов. Переделаете проект к пятнице или ищите другого инвестора.
Он сбросил вызов и посмотрел на меня. Без улыбки. С той же холодной оценкой, что и в баре. Но теперь я видела больше – усталость в складках у рта, пятно от кофе на белой футболке, лёгкую небритость, которая делала его похожим на пирата.
– Ты рано.
– Ты сказал к восьми. Сейчас без десяти.
– Я сказал приезжай. Не значит, что я готов.
– Тогда зачем звал?
Он прошёл мимо меня, в сторону кухни – открытой, блестящей стерильностью. От него пахло табаком, мятой и чем-то ещё – лесом после дождя. Я не пошла за ним. Осталась стоять в гостиной как вкопанная.
– Будешь? – Он поднял бутылку красного.
– Не откажусь.
Он налил два бокала, один протянул мне. Наши пальцы не коснулись – остановились в полуметре. Но мне показалось, что между ними пролетела искра. Синяя. Обжигающая.
– Ты так и будешь стоять столбом? – спросил он.
– А ты так и будешь избегать моего вопроса?
Вздохнул. Сел в кресло – чёрное, угловатое, трон для короля без королевства. Я села напротив, на диван, спиной к окну. Так хуже – он видел всё моё лицо, а я его – только вполоборота из-за света.
– Я подумал, – начал он медленно, – что, может, не стоит тебе знать имя.
– Это не тебе решать.
– Это моё имя – «Александрит». Если вылезет скандал, мне не нужна плохая репутация.
– Ах вот оно что. – Я рассмеялась – сухо, без веселья. – Ты боишься за бизнес. А я, значит, могу гнить в неведении.
– Ты не гниёшь. Ты строишь карьеру, растишь дочь. Тебе не нужно ворошить дерьмо.
– Откуда ты знаешь про дочь?
Пауза. Он отпил вино, поставил бокал на столик. Медленно, подчёркнуто медленно, провёл пальцем по ободку – круговое движение, от которого мой пульс подскочил до ста ударов.
– Кирилл говорил. Когда выбирал серьги, трепался о семье. О том, какая у него «замечательная жена и чудесная дочка». – Голос Ветрова сочился иронией. – Замечательным жёнам обычно не дарят александриты на стороне.
– Заткнись.
– Больно?
– Словно тебя трахают ножом в живот.
Он наклонился вперёд, локти на колени. Теперь наши лица разделял метр. Я видела тени под его глазами, почти фиолетовые. И бешенство, которое он пытался запереть где-то глубоко внутри.
– Послушай, Анна. Я много раз был на твоём месте. В смысле – свидетелем чужих драм. Приходят жёны, любовницы, матери, сёстры. Просят назвать имя, показать чек, дать записи с камер. И каждый раз это кончается одинаково. Кто-то плачет. Кто-то бьёт посуду. Кто-то идёт и убивает соперницу. А я потом отвечай.
– Я никого не убью.
– Пока не знаешь, кто она.
– Поэтому и хочу узнать.
Он долго смотрел на меня. Так долго, что я успела изучить каждую морщинку у его глаз, каждый миллиметр шрама над бровью. Вблизи он был ещё опаснее. И ещё красивее – неправильной, пугающей красотой, как античная статуя, найденная на месте побоища.
– У тебя есть партнёр? – спросил он вдруг.
– Что?
– Партнёр. Мужчина. Любовник. Кто-то, кто согревает постель, пока бывший муж тратит деньги на левых баб.
– Это не твоё дело.
– Становится моим. Потому что если я скажу тебе имя, ты можешь наломать дров. А мне потом расхлёбывать.
– Я не идиотка.
– Ты – женщина, которую предали. Идиотками становятся именно такие.
Он встал, прошёлся по комнате. Белая футболка обтягивала спину – широкая, мускулистая, с впадиной вдоль позвоночника. Я не должна замечать такие детали. Но они въедались в сетчатку.
– Так что ты предлагаешь? – спросила я в спину. – Молчать и жить дальше, как будто ничего не случилось?
– Я предлагаю торг.
– С тобой?
– Со мной.
Он развернулся. Скрестил руки на груди. В этот момент в нём было что-то от надзирателя – того, кто знает все твои слабости и ждёт, когда ты споткнёшься.
– Ты проведёшь со мной одну ночь. Добровольно. По-честному. Без дураков. И наутро я скажу тебе имя. Всё, что знаю: как зовут, когда приходила, что выбирала. Даже видео с камер, если захочешь.
Воздух в комнате стал вязким.
Я слышала, как в ушах пульсирует кровь. Как шумят трубы в стенах. Как где-то далеко – возможно, сверху или снизу – женщина смеётся над чьей-то шуткой.
– Ты серьёзно?
– У меня нет привычки шутить такими вещами.
– Ты предлагаешь мне переспать с тобой в обмен на информацию о любовнице мужа? – Я чеканила слова, чтобы не выдать дрожь. – Ты больной, Ветров.
– Возможно.
– Это шантаж.
– Это честная сделка. – Он сделал шаг вперёд. – Ты даёшь мне тело. Я даю тебе правду. Никто не заставляет. Никто не угрожает. Просто бизнес.
Бизнес. Он назвал это бизнесом.
Меня замутило. От себя. От него. От того, что внизу живота уже пульсировало – тупо, настойчиво, как второй пульс, о существовании которого я забыла после рождения Лизы.
– А если я скажу нет?
– Ты не скажешь.
– Почему ты так уверен?
Он подошёл. Теперь между нами не было метра. Только запах, только напряжение, только воздух, который можно было резать ножом.
– Потому что я вижу, как ты дышишь. – Он опустил взгляд на мою грудь – рубашка натянулась от частых вздохов. – Вижу, что зрачки расширились. Вижу, как твои пальцы сжимают бокал. Ты борешься с собой, Анна. Но ты уже проиграла.
– Не читай меня.
– Не надо читать. Ты открытая книга. С самой грязной главой.
Его рука коснулась моего запястья.
Миллион мурашек. Я ненавижу это слово. Скажу иначе: кожа стала чужой, покрылась невидимыми иглами, каждая из которых горела. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне – там, где вена бьётся чаще всего.
– Отпусти.
– Не хочешь – уйди. Дверь открыта.
Но я не уходила.
Потому что он был прав. Я уже проиграла. В тот момент, когда увидела его в баре. В тот момент, когда пошла на этот адрес. В тот момент, когда надела белые кружевные трусы – неудобные, красивые, купленные год назад для медового месяца, который так и не случился.
– У тебя есть дочь, – сказал он тихо. – Ты должна быть дома. Но ты здесь. Задай себе вопрос: почему?
– Потому что ты – ублюдок, который манипулирует женщинами.
– Я – мужчина, который никогда не врёт. В отличие от твоего мужа.
Его пальцы сжались – крепче, почти до боли. У меня перехватило дыхание.
– Я подумаю, – выдохнула я.
– Нет. Думать не надо. Надо либо соглашаться, либо уходить.
– Ты не оставляешь выбора.
– Выбор – это иллюзия. – Он наклонился, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. – Ты уже выбрала, как только переступила порог.
Я закрыла глаза.
В темноте под веками плыли красные круги. Перед глазами – Лиза, её улыбка, её доверие. Кирилл в день свадьбы. Я в белом платье, он в смокинге, оба пьяные от счастья.
И то, как оно разбилось.
– Одна ночь, – сказала я, не открывая глаз. – И утром ты говоришь всё.
– Всё.
– Если соврёшь, я тебя убью.
– Договорились.
Он отстранился. Я открыла глаза.
Ветров смотрел на меня как хищник, который наконец загнал добычу в угол. Ни торжества. Ни жестокости. Только что-то дикое, первобытное, затянутое плёнкой его обычной холодности.
– У тебя есть правила? – спросил он.
– Не делать больно.
– А если больно – это часть игры?
– Тогда предупреждать.
– Хорошо. Ещё?
– Не оставлять следов на видных местах. У меня дочь.
Он кивнул. Что-то дрогнуло в его лице – тень понимания. Или презрения. Я не смогла прочитать.
– Раздевайся.
– Здесь?
– Ты хотела правду. За неё нужно платить.
Я расстегнула первую пуговицу рубашки. Пальцы дрожали так сильно, что я едва справлялась.
– Не торопись. – Он сел обратно в кресло, взял бокал. – Я никуда не спешу.
Вторая пуговица. Третья. Он пил вино и смотрел – без стеснения, без фальшивой галантности. Просто оценивал. Как произведение искусства, которое готов купить, но не уверен, стоит ли.
Четвёртая. Рубашка распахнулась, обнажая кружевной лифчик. Чёрный, потому что белый казался мне слишком невинным для этой ночи.
Он не прокомментировал. И это было хуже любых слов.
– Продолжай.
Я скинула рубашку на пол. Замёрзла – или от кондиционера, или от его взгляда. Руки опустились к поясу джинсов.
– Ты боишься, – сказал он.
– Нет.
– Врёшь. У тебя трясутся пальцы.
– От холода.
Он поставил бокал. Подошёл. Встал за моей спиной – так, что я чувствовала жар его тела, но не касалась.
– Если не хочешь – уходи. Я не держу.
– Я остаюсь.
– Тогда дыши.
Его руки легли на мои плечи. Через лямки бюстгальтера я чувствовала тепло его ладоней – широких, с длинными пальцами. Он начал массировать – медленно, сильно, вминаясь в мышцы, разбивая узлы напряжения, которые копились годами.
У меня подогнулись колени.
– Что ты делаешь?
– Помогаю тебе расслабиться. Ты слишком жёсткая.
– Я архитектор.
– Я заметил. Ладно, поворачивайся.
Я повернулась. Мы стояли лицом к лицу – я полуголая в трусах и лифчике, он полностью одетый, но с расстёгнутыми пуговицами на футболке, открывающими ключицы и начало грудных мышц.
– Зачем тебе это? – спросила я. – Ты мог бы получить любую женщину. Зачем играть в эти игры со мной?
Он взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.
– Потому что ты – не любая. Ты та, кто не сломалась, когда её предали. Ты пришла сюда с требованием, а не с мольбой. И ты дрожишь не от страха. – Он провёл большим пальцем по моей нижней губе. – От желания. Которого ты себя лишала годами.
Я не сдержала стон. Тихо, сквозь зубы – но он услышал.
– Вот так, – сказал он. – Не борись с собой. Просто будь.
