Текст книги "Из сказок, еще не рассказанных на ночь...(сборник) (СИ)"

Автор книги: Мира Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Тридцать второе декабря

Утро началось с заунывного «Кис… кис-кис. Барсик.» Слова повторялась и повторялась: монотонно, как заезженная пластинка. Я потянула подушку из-под головы и накрыла ей ухо, засыпая. И мне это даже удалось... на какое-то время. «Кис… кис-кис. Барсик.» на пределе слышимости, но настойчиво. Первый этаж со всеми вытекающими прелестями. У-ууу-уу! Тридцать первое декабря – утро свободы и любви к себе. Пропало. Человечество снова во мне нуждалось. Я перевернулась на спину и побоксировала кулачками стянутую на грудь подушку. Села и отдернула штору. Дед Тарас бродил по двору нашей многоэтажки и искал кота. «Подъем, труба зовёт.»

Села на диване, потёрла лицо ладонями, возвращая ими себе способность улыбаться и перевернулась, вставая на колени. Открыла фрамугу и высунулась в окно:

– Дед, не шуми. Пусть народ поспит, я сейчас выйду, и мы вместе поищем. Курни на скамейке, я быстро.

– Неля? Хорошо.

Вообще-то, меня не Неля зовут, но… люди часто зовут меня не моим именем, а я и не мешаю. Нравится им и что ж? Не горшком же. Пусть зовут, как хотят. Я протопала в прихожку, сунула ступни в угги, натянула куртку и вышла, не заморачиваясь закрыванием замков. Радовало, что под утро, когда садилась на диван, не поддалась соблазну переодеться в пижаму, рухнула на диван, как была в джинсах и фланелевой рубашке – вот и получилось всё быстренько.

– Давно Барсик пропал, дед? – я присела на скамейку рядом и достала иллюзорную пачку сигарет. Чиркнула спичка и я вдохнула призрачный дымок «Lucky Strike». Даже видимость дыма воняла изрядно. Но скривить носик и развеять морок нельзя. Почему-то «удачный выстрел» располагал к откровенности и вызывал больше доверия, чем тот же «Mallboro».

– Так с вечера ищу. Ночь не спал. Замёрзну – домой иду, вдруг под подъездом сидит и ждёт. Зайду, чаю попью и снова на поиски.

– Ясно. Подвал обыскал? Может собаки загнали и там сидит? Он же у тебя трусоват.

Я покрутила головой, ища вход в подвал, узрела и подтолкнула в ту сторону старика.

– Закрыто. Здоровенный замок висит.

– Так может просто висит? – улыбнулась я и подмигнула. По лестнице спустилась первая и загородила собой дверь. Протянула руку и мысленно проговорила «бомбарда максима», представляя Гермиону и предвкушая, что уже завтра утром, притащу себе в кровать вечный чайник, ведро конфет и начну пересматривать «Гарри Поттера». Я заслужила выходные. Мои подопечные, наконец, будут заняты собой и какое-то время будут счастливы…

– Ну, что там, Нель? Закрыто?

– Нет. – Улыбнулась я и поманила к себе дверь. Она распахнулась, выплюнув мне в ладонь гвозди, отпуская вместе с замком проушины и виновато скрипнула. – Верну. Потом. – буркнула я и крикнула старику. – Давно не открывали, примерз к дужкам двери просто. Спускайся. Открыто.

Вошла, вдыхая спёртый пыльный воздух. Щелкнула выключателем. Мимо. Последняя лампочка мигнула метрах в десяти и взорвалась. Щелкнула пальцами и фантомное электричество вспыхнуло, осветив подвал и изображая из себя лампочки.

– Деда, а может он просто загулял? Ну, улучшит породу местным кошкам и придёт?

– Кастрат-то? – хмыкнул дед Тарас, входя в дверь.

– Зачем же ты так с животинкой? Ну, размножился бы хоть разок. – Опешила я. – Ты бы себе котёночка потом из потомства взял. Барсику сколько уже?

– Много, Неля, много. Лет пятнадцать уже. Дочка принесла его годовалого и оставила. Наигрались в котиков с мужем – мне и сбагрила. Они и охолостили парня, чтобы был одомашнен и по кошкам не ходил.

– Надо же. Я и не знала, что у тебя дочь есть, Тарас Дмитрич. Ни разу не видала.

Дед остановился и прислонился в пыльной стене.

– А где ж её увидать? Я и сам с тех пор не видал. Мы с ней поговорили тогда и всё.

– Что всё? Умерла? – почему-то я предположила самое страшное и оглянулась.

– Тьфу на тебя, девка! Тьфу! Пусть живёт и здравствует в счастии и довольствии! Поговорили говорю и – всё! Не звонит. Не пишет. Не ездит. «Нет у меня отца» сказала. Дверью хлопнула и всё!

– О как. – Я остановилась и посмотрела в глаза старику, терпеть не могу задавать вопросы. Врут много. Себя оправдывают людишки. Историйки слезливые рассказывают... Где мне на них на всех сердца-то набраться? Одно оно. Моё. Тук-тук. Только для меня постукивает. Поэтому и заглянула – в длинном черном туннеле зрачка горела крохотная свечка воспоминания: молодой мужчина подбрасывал девчонку вверх, а она смеялась и кричала: «Ещё!» и снова взлетала вверх. Во взрослом голосе смеха не было. «Нет у меня отца». «Как же так, доча?...» – эхом билось о стенки туннеля, задувая проблески света. – Дела… Слушай, Дмитрич, давай ты – налево, а я – направо. Быстрее кота найдём.

– Давай, Нель, давай.

Я свернула за угол и прислонилась к стене. Это как же я просмотрела? Он же у меня под носом был всегда. Там такая бездна, а я «привет-пока-как дела» и мимо побежала. Дела. Улыбается – значит всё хорошо. Нормуль. У его подъезда вишня засохла в тот год. Хорошо помню, как я на их район пришла. И не растёт ничего с тех пор.Сажали и ни гу-гу. И я даже не удосужилась недельку на лавочке с бабками посидеть. Экология плохая. Не экология получается.

Дед шел и исправно твердил своё «Кис. Кис. Кис-кис… Барсик» и я вдруг услышала слабое «Мяу». С моей стороны подвала и я побежала на звук. Кот лежал, вытянувшись в струнку. Даже хвост растянулся неподвижной прямой линией. Я упала на колени и провела руками вдоль его тела. Старость.

– Что, Барсик, умирать ушёл? Пожалел старика?

– Ушёл. Приемника искать ушел. Лимит жизней исчерпан, ведьма-хранительница. – Вдруг услышала голос кота в голове. – Не дёргайся. Парализовало тушку, а так бы я тебе сейчас всё сказал.

– А раньше, что мешало, сторож? – Оторопела я – Ведь шнырял по двору туда-сюда и даже «здрасти» не мяукнул. От меня-то чего его душу сторожил? Прятал. Она же вся угольная у него. Его боль всего выжгла.

– Думал сам справлюсь. Я же ого-го-го! Гордыню свою тешил, что ему со мной хорошо. И мне с ним. И никто нам не нужен. Не рассчитал. Не сезон на котёночков, не в кого перейти, а тело… сама видишь. Думал, хоть молодого кого найду. Не успел. Поможешь?

Я села на пол, прислонилась спиной к стене, вытянула ноги, положила кота на колени и позвала любого ничьёныша.

– Покажи пока ждём…

– Всё не осилю.

– А ты не всё. Ты главное.

Я сидела и слушала, погружаясь в глубину практически полного одиночества, ненужности старой вещи, в которую превратилась отцовская любовь и он сам. И он, и его любовь просто стали не нужны. Как сношенные порты. Одну любовь заменили на другую. И теперь другие руки кружили смеющуюся девушку, потом молодую женщину. Старик так гордился ей. Она была похожа на мать, а он справился, вырастил её один. Стал ей и матерью, и отцом. Другом. Братом… И – никем.

Кот безжалостно отлистывал назад страницы жизни, не щадя никого. Пустая ссора. Нежелание причинить боль дочери. Обидеть. Проще замолчать свою обиду. Ожидание, когда соскучится, и сама поймёт, что натворила. Стыд от того, что о рождении внука узнал от чужих людей. Фальшивая улыбка и бравурное «Конечно знал. Я так рад». И слёзы радости за закрытой дверью. И желание поздравить. Подарок дочери. Внуку. Поход. Звонок. Надежда, что всего лишь не застал. И сидение на скамейке под окном. Ожидание. Час. Другой. Третий. Дрогнувшая занавеска и пять секунд глаза в глаза. Похлопывание ладонью по скамье и оставленный на ней подарок. Другие подарки. Много. Коробки, лежащие в бывшей комнате дочери. Каждый год их становилось больше. К каждому празднику покупал, даже когда умерла вера, что дочь обязательно придёт. Неля. Неля. Доча. Доченька… Внук. Дед так и не узнал, как она его назвала.

Кот уже не дышал, но я уже слышала, как на зов откликнулся полугодовой бродяжка. Подождём. Главное, чтобы успел до того, как старик меня найдёт. Я щелкнула пальцами и погасила призрачный свет.

Наконец мокрый нос ткнулся мне в ладонь и громко мяукнул. Я погладила тело Барсика и положила руку на голову котёнка, работая проводником. И услышала осторожные шаги.

– Ты что тут впотьмах, Нель?

– Деда, я нашла Барсика. Их нашла. – Я вздохнула и привычно соврала. – И тут погас свет. И я испугалась.

Дрожащие старческие пальцы коснулись моего плеча, и я сунула в них мелкого.

– Держи. Я сейчас фонарик в телефоне включу и встану. Подхватила тушку кота и встала. И мы пошли, подсвечивая дорогу телефоном. Мне свет был не нужен. Я и так все вижу, но сейчас не спешила. Перепила чужой боли и просто переставляла ноги, слушая мурчание котёнка. «Сторож, – позвала я мысленно, – ты там как? Жив?»

– Жив. Прости, увлёкся. Тело похорони и деда не привлекай. Ему сейчас не просто. – Он замолк на минуту, а потом вдруг сказал. – Знаешь. Я, пожалуй, больше свою душонку об него отогревал, чем его сторожил и раны ему зализывал. Спасибо за второй шанс. Жаль не исправить ничего. Времечко глубоко врезалось в судьбу, ниточкой ласки не зашьёшь.

– Тарас Дмитрич, ты иди мелкого накорми, отмой и отогрей, а я Барсика похороню. Потом к тебе зайду. Чаем напоишь?

– Нель. Может лучше я? А то как-то неправильно. Он же не кот, он -друг.

«Сторож! Твою ж... Делай своё дело!» – гаркнула я мысленно, и котёнок вздрогнул, заметался в руках старика и полез к нему за пазуху, тычась носом в подмышку.

Старик, прижал его к себе покрепче одной рукой, чтобы не выпал из-под полы и протянул вторую к телу Барсика.

– Видишь какая оказия случилась, Барсик, нужен я стал кому-то. Прости меня. Я пойду маленького кормить. Не серчай.

Я остановилась, прикрыла дверь в подвал и протянула гвозди на ладони. Они браво подскочили и вошли на свои места.

– Спасибо, дорогая, – погладила я облезшую краску на двери, – я им напомню тебя покрасить. Будешь краше новой. – И посмотрела вслед старику, что-то бормочущему в распахнутый ворот куртки. Фыркнула и мысленно выбрала место упокоения. Определилась. И тело кота ушло под землю в нужном месте. Всё! Прощай, кот, спасибо что ты дал приют сторожу душ. Неумеха он пока, но и я… растяпа. Прости.

Пошла домой. Умылась и выбрала из подарков тортик. И пошла в соседний подъезд.

Дверь была приоткрыта, и я тихонько вошла в квартиру. Дед сидел, подперев голову кулаком и смотрел, как котёнок, вылизывает блюдце. Наклонился и снова подлил молока.

– Знаешь, Барсик, получается, что мне пока помирать рано? Мы же с тобой решили, что как только ты, так сразу – я. А получается, что вот прямо сейчас я не могу. Я вот ему нужен. Ты же его сам позвал для меня, да? Я его в твою честь назову, друг. И поживём… Надо только коробки распаковать будет. Зря то я. А то вдруг Неля придёт, а её подарки спрятаны.

«Подарки?» – я слилась с тенью и пошла по квартире, заглядывая в комнаты. В бывшей детской были сложены, одна на другую, обычные картонные коробки. На каждой был написан год и буквы. ДР. НГ. Пятнадцать коробок с одной стороны и двенадцать с другой стороны от кровати. Я подошла ближе. «Внуку» было написано по диагонали.

Смеющаяся девочка смотрела на меня с фотографий на стенах.

На шкафу, как на скамейке сидели куклы. Я открыла дверцу шкафа и уставилась, на сложенную ровными стопочками одежду, платья, висящие на вешалке и стоящие внизу туфли и ботиночки… от пинеток до лакированных туфель на шпильке.

«Мавзолей. Памятник "моей отцовской любви к тебе, доченька". И подарочки – "мины замедленной боли". Чтобы уж рванули, так рванули. Сердце девочке в клочья и чувство вины до гробовой доски. Её уже. Доски. Как я могла пропустить? Эх, сторож, сторож. Боль нельзя консервировать. Её лечить нужно. Иногда даже хирургическими методами. Иссечением, например. Слышь, шелудивый? Ты у меня второй шанс выпросил. Исправить мечтал? Исправим. Мы оба должны за сгоревшее сердце. Старику. Дочери его. Внуку. И не только ему. И не только им. За запущенную реакцию – равнодушия к чужой боли. Не профукай.»

– Спасибо.

Я тихо вышла, прикрыла за собой дверь и вернулась в прихожую. Дед сидел в той же позе и смотрел, на продолжающего есть котёнка. Кашлянула, привлекая внимание и вошла в кухню. Поставила торт на стол и сказала:

– Деда, я побегу, мне на работу нужно, а чаю мы с тобой потом выпьем, хорошо? Мне сейчас очень надо. Очень-очень.

– Беги, егоза. Спасибо тебе за всё.

– Как котёнка назвал?

– Барсиком. Мы с Барсом посоветовались и решили.

– Вот и хорошо.

Я вернулась домой. Постояла под душем и надела пижаму. Встала напротив зеркала и, глядя себе в глаза, сказала:

– Второй шанс. Дед Тарас. Плата – десять лет моей жизни.

Моё отражение улыбнулось и покачало головой:

– Мало. Ты была небрежна.

– Пятнадцать.

– Нет. Ты допустила массовое выгорание.

– Тридцать.

– Принято. Прожито. – Зеркальная я обернулась за спину и сорвала лист календаря. – Лови.

Листок кружась прошел сквозь стекло и упал мне в руки. «32 декабря» прочла я.

– Но… – на меня смотрела уставшая женщина с красными от постоянного недосыпа глазами. Я покрутила головой, рассматривая седину на висках и… бросилась вон из ванны, услышав «Кис. Кис-кис».

…На скамейке у подъезда сидел дед Тарас и подманивал котёнка. Я открыла окно и спросила:

– Дед, ты чего?

– Неонилла Батьковна, возьми Барсика на недельку. Мои сейчас приедут за мной Новый Год встречать, а у Кольки аллергия на кошачью шерсть, а…

– А… Давай.

Соло для судьбы в сопровождении вечности

Здесь и сейчас. Вика.

Светофор мигнул желтым и поднял красную карточку. Вика откинула голову на подголовник, собираясь вздремнуть по дороге, но вдруг выровнялась в кресле и нажала кнопку стеклоподъемника, опуская стекло. Высунула голову, не спеша повернула её, разглядывая граффити на заборе под разными ракурсами, и повернулась ко мне.

– Смотри! А они все совершенствуются, – удивленно проговорила и дотронулась до лежащей на ручке скорости моей ладони, привлекая внимание к рисунку на стене. – Жаль, что предыдущую картинку закрасили. Стены им, что ли мало? Предыдущая мне так нравилась! Мужчина… Знаешь, как он улыбался! Так, словно встретил очень важного для него человека. И дождался. И его нарисовали за миг до последнего шага. Это было гениально. Настолько, что я себе даже историю его любви придумала.

– Ты же прошлый раз говорила, что ему кто-то стер улыбку, – мельком оглядываясь на ошеломивший мою подругу «шедевр» и переключился с нейтралки на первую, плавно отпуская сцепление.

– Было такое. Да, правда, было. Позавчера дождь шел. Наверное, из-за дождя. А вот вчера мне показалось, что она стала еще шире. И увереннее что ли. Я еще подумала, что ему осталось сделать последний шаг. А теперь? Посмотри, – она снова тронула его. Теперь положив руку на моё колено, слегка его сжимая.

– Другой раз. Зеленый.

– Вот же… Ну, пожалуйста, посмотри.

– Хорошо. Сделаю кружок, а ты расскажи…

– Что? Что расскажи…

– Ты сказала: «Я придумала историю». Расскажи.

– Потом, – буркнула недовольно девушка и демонстративно начала рыться в сумке… Я свернул на круговое и Вика расплылась в улыбке, отбросила сумку на заднее сидение и вдохнув побольше воздуха, кивнула. – Хорошо. Сейчас еще раз посмотрю на нее и расскажу…

Последняя. Бэта Невер. Видимо сейчас.

«А Бэта Невер вернулась домой в состоянии ожидания чуда. В командировке неожиданно для себя она влюбилась. Она была очарована. Совпало всё: голос, гуляющий эхом по ее душе; блеск прищуренных глаз, купающих ее в ласке и желании; руки, которые так уверенно стали опорой и защитой. Ощущение взаимности, шальная радость, желание бежать по траве босиком – всё это было настолько чуждым, не пережитым ею, не прижившемся в ее сердце за сорок лет, что это пугало. Она так и не сделала последний шаг к нему и не позволила этому мужчине переступить порог ее номера. Но уже в аэропорту на вопрос: «Когда я увижу тебя снова?», – она вдруг улыбнулась и ответила: «Когда ты захочешь меня увидеть и прилетишь». Улыбка тронула его губы, и он кивнул. Прикоснулся губами к ее ладони и еще раз кивнул: «Сегодня. Я прилечу сегодня». И теперь Бэта стояла у окна и смотрела с высоты десятого этажа на забор, еще девственно железобетонный в момент ее отъезда. Теперь с него на нее смотрели печальные глаза мужчины, идущего вперед. Словно на встречу… к ней. Он улыбался, как улыбаются только любимым людям. Это раздражало. Это бесило. Она стояла и смотрела ему в глаза. Ошеломленно. Ошарашенно застыв с недонесенной до рта чашкой чая. Лицо мужчины непостижимым образом, похожее как две капли воды, на мужчину, чей звонок Бэта ждала с минуты на минуту. Этот звонок и вывел ее из оцепенения, она опустила чашку на подоконник, взяла телефон в руку и нажала на зеленый символ видеосвязи. Соединение прошло, и экран отразил лицо мужчины, идущего к ней. Он улыбался так знакомо, что Бэта вытянула руку с мобильным, сверяя картинку и оригинал. И только сейчас воспоминания настигли ее, не давая опомниться, пробуждая, срывая, слой за слоем, присохший, причиняющий невыносимую боль очередной виток времени, обнажая память со слежавшимися полуистлевшими воспоминаниями.

– Бэта? С тобой всё в порядке? – голос, еще пять минут назад такой желанный, вывел из ступора. Осознание того, что она всё еще стоит у окна и таращится молча во включенный монитор, привело в чувства.

– Да. Не прилетай. Я больше не жду тебя.»

Здесь и сейчас. Вика.

Вика замолчала, сосредоточенно теребя мочку уха и глядя в окно.

– Ты шутишь? Это история? Милая, в лучшем случае это начало истории. – Протянул я разочарованно, съезжая с окружной, – Ну, давай же. Дорога длинная и я требую историю целиком. Пожалуйста, – я скосил глаза на непривычно сосредоточенное лицо моей подруги. Она молчала, погруженная в свои мысли, смотрящая прямо перед собой, сложившая руки на колени, как школьница. Сомнение, что она меня вообще слышала, поскреблось невзначай и я неожиданно для себя нашел диктофон на телефоне и нажал на запись. Зачем? Не знаю. Минутный порыв. Мотор мирно урчал, и машина отмеряла километр за километром. Вика молчала. Захотелось потеребить девчонку, но что-то остановило. Я выщелкнул сигарету из пачки, опустил стекло и закурил. Вика вздохнула и заговорила:

– Ну, скажем так. Париж… 1678г…

Я усмехнулся и подавил желание спросить «почему именно Париж и этот год?».

Ну, скажем так. Париж. 1678г

Бэт Жаме кружилась в кухне своей маленькой мансарды от счастья. Она готовила ужин… для двоих. Её сердце то и дело срывалось в полёт, и тогда она замирала, прислушиваясь к себе. Веря и не веря. Предчувствуя. Предвкушая. Закрывая глаза и видя его глаза совсем близко и себя, отраженную в его зрачке. Она одернула себя и заодно расправила несуществующую складку на белоснежной скатерти. Глубоко вдохнула и налила себе чаю. Алекс, провожая ее, сказал: «Милая Бэт, я сегодня приду в твою жизнь навсегда».

Солнце плавно, боясь её потревожить, ушло за горизонт, а вечер торопливо включил фонарь, освещая путь к её сердцу. Ночь прокралась и теперь тихо стояла, притаившись в тени фонаря. Она затаилась, разделяя ожидание девушки.

«Навсегда. Какое глупое слово. Разве такое бывает? Чтобы навсегда? А как же смерть?», – она вздрогнула от некстати пришедшей мысли и отмахнулась от неё, – «Глупое. Да»

Бэт аккуратно взяла чашку, отошла к окну и выглянула наружу. Кивнула, как старому другу, чугунному фонарю и привычно заскользила взглядом по стене дома напротив, невольно заглядывая в обнаженные июльской ночью окна, и взмахом ресниц завершила ритуал мансардным окном, напротив. В окне вдруг вспыхнул свет и выхватил из темноты незавершенную художником картину, на которой ей навстречу шел мужчина.

Не отрывая взгляда от лица мужчины, Бэт опустила, застывшую с недонесенной до рта чашкой чая, руку. Аккуратно поставила чашку на стол, а потом распахнула окно и встала на подоконник. Нарисованный на стене мужчина, сделал шаг вперед, и покачал головой, и она шагнула ему навстречу.

– Не в этот раз, Бэт. Это точка, – услышала она голос Алекса, входящего в кухню и пытающегося поймать ее руку. Пальцы скользнули, пытаясь удержать, но было уже поздно.

– Никогда… Никогда больше, – шептала она, летя вниз и переставая быть собой, а из далекого «навсегда» ее догонял переливающийся радостью девичий смех, топя беспамятье в омуте изначального крика...

Изначальная. Бэта

– Бэта! Стой! Я же тебя все равно догоню, – парнишка остановился и закрутился на месте, ловя звуки и образы. Вот солнечное облако волос мелькнуло за деревьями и бесшумно пропало в чаще. «Ну же! Не молчи! Бэта, подай голос!»

– Никогда, Альф! Ты будешь гоняться за мной всегда и никогда не поймаешь! Я же – белка! Даже я не знаю куда побегу сейчас. – засмеялась девчонка. А парень повернулся в противоположную сторону и уверенно зашагал, улыбаясь и бормоча себе под нос:

– Конечно, ты не знаешь. Только гоняться я за тобой, белка, не буду. Я буду ждать. И ты придешь сама.

Бэта еще поплутала по лесу и побежала к озеру. Альф уже давно ее не окликал, и это почему-то одновременно огорчало и радовало. Огорчения почему-то было больше и оказавшись уже на берегу, Бэта топнула ножкой и засмеялась. Прихлопнула свой смех ладошкой, не давая ему расплескаться по лесу. Раскинула руки, открывая миру себя и свою непонятную радость-печаль и закружилась. В лесу хрустнула ветка и Бэта, подобрав юбку, тихо шагнула в воду. Поднырнула под ветку осокоря, прячась. Тихонько отошла, за дерево, пятясь и вдруг уперлась во что-то теплое. Обернулась. Глаза Альфа смеялись прямо перед ее и в его зрачках отражались её широко распахнутые глаза.

– Попалась.

Альф наклонился к ней и коснулся кончика ее носа губами.

– А говорила, что не догоню.

Бэта молчала, завороженно глядя на лицо парня и из радости, наполняющей ее, уходила горечь. Рука парня осторожно, боясь вспугнуть коснулась ее щеки. Следом другая стерла каплю солнечного света, замешкавшуюся на губе девчонки, и погладила вторую щеку. И вот осмелевшие пальцы, разделяя волосы на пряди, обняли голову Бэты, притягивая к себе. Альф заглянул в ошеломленные глаза девочки и поцеловал ее губы. Руки скользнули ниже, притягивая, закрепляя за собой право сильного, и мокрая туника повисла на ветке дерева. Бэта не возражала, продолжая заворожено смотреть в глаза Альфа, где как в волшебном зеркале многократно ее глаза отражались в его, а в них светились восторженные ее.

Альф подхватил ее на руки и вынес на берег. Любуясь ее полупрозрачной кожей, уложил на ковер из клевера, касаясь, знакомясь и узнавая.

– Моя. Больше не сбежишь никуда. Никогда. Ты моя. Навсегда.

– Да, – выдохнула Бэта в целующие ее губы.

– Навсегда, – слился вслед за ними их шепот…

– Порченная! Девка порченная! – окрик и дикий злой смех отрезвил. Бэта вскочила и заметалась в поисках платья.

–Порченная! Порченная! Порченная! – казалось – кричал весь лес. Бэта попятилась, отступая обратно в воду, закрывая глаза. Отгораживаясь от всех сжатыми веками. Последнее, что она увидела, была спина Альфа, неподвижно стоящего на берегу. Она развернулась и прыгнула, загребая, подминая под себя воду озера. «Подальше отсюда. Навсегда. Навек».

– Бэта! Вернись! Там омут.

Девушка оглянулась и нырнула в глубину…

Ну, скажем так. Париж. 1678г

… И Бэт Жаме летела, всё еще отсчитывая свои жизни. В каждой из них она бежала от своего Альфа, не давая сделать ему последний шаг, за которым начинает звучать злой крик, смеющихся, улюлюкающих людей. Но это не спасало. Раз за разом Бэта влюблялась, отдавая ему своё сердце. Горела в смеющемся пламени его глаз и единственный путь спасения от этого огня – смерть. И она спасалась, умирая. Зная, что она сделала что-то неправильно и покоя ей снова не будет. И придут другие. И будут их звать разными именами… Она сделала последний вдох перед ударом и благословила последнюю памятью.

Последняя. Бэта Невер. Видимо сейчас.

Бэта Невер выключила телефон. Посмотрела на почерневший монитор, открыла окно и выкинула мобильник.

– Не звони мне больше, Альф. Никогда.

Она вскинула голову и посмотрела на граффити. Мужчина, изображенный на стене, тоже ждал, продолжая улыбаться и чуть-чуть склонив голову. Правда, улыбка потеряла уверенность.

– Ну, уж нет. Не в это раз. Как ты сказал в прошлый раз? Точка? – глядя в глаза, нарисованному Альфе, твердо, рубя фразы сказала Бэта, аккуратно переставила чашку на стол и задернула шторы. Опустилась в кресло на пару минут, а потом вышла из кухни. Распахнув дверь кладовки, оглядела ее, кивая своим мыслям, собирая сумку, и наконец, вышла из квартиры…

Она шла медленно, задрав голову и глядя ему в глаза. Рисунок стал уменьшаться и когда лицо Альфа оказалось прямо перед ней Бэта с размаху ударила по нему. Еще и еще. Сдирая кожу на костяшках пальцев и не чувствуя боли.

– Я тебя подпустила. Я опять прозевала момент, когда моё сердце перестало биться в унисон со мной, а стало ловить ритм твоего, путая мои мысли, сбивая дыхание. Я позволила тебе пустить во мне корни. Сплестись. Перепутаться со мной. Запутать меня. Растворить в себе, забрав всю меня. Зачем? Снова – зачем? Я вновь тебя подпустила! И бежать мне больше некуда. Я повзрослела. И этот мир далек от нашего изначального.

Она перестала стучать кулаками по улыбающемуся ей лицу. Отошла на шаг, на два… Не отступила, не сбежала. Просто отошла к машине.

– Нет. Больше никогда.

Открыла багажник и достала ведро с краской. Валик. Телескопическую ручку. И вернулась.

– Что ты скажешь теперь? Сгинь!

Улыбаясь, собрала инструмент и погрузила его в лоно ведра… Методично слева направо и сверху вниз она начала уничтожать его лицо. Сводя на нет: седину на его висках; морщинки, разбежавшиеся лучиками в углах, сощуренных в улыбке глаз; линию носа, по которой она так любила проводить пальцем перед тем как встать на цыпочки и потянуться к нему губами; губы, продолжавшие ей улыбаться из-под слоев краски. Она всё ещё видела изогнутую радостью линию и плеснула остатки краски прямо из ведра в его лицо… и вдруг бросилась вперед.

– Нет! Нет. Нет, нет…– её руки тут же зашарили по выбеленной стене, стирая краску и ища его глаза. – Нет… Ну, нет же…

Она ткнулась в краску лбом, а потом, прижимаясь щекой, сползла по мокрой стене и прислонилась к ней спиной, откинула голову со слипшимися и мокрыми прядями. Замерла, слушая стук своего сердца и вторящий ему ритм его…

Они так и встретили утро. Сидя, прижавшись спинами друг к другу, и, запрокинув голову до касания затылками. Каждый смотрел вперед. Он в утро, расцвеченное икрами росы на траве и листьях деревьев, в ожидании момента, когда она еще теплая, не отошедшая ото сна, подойдет к окну и распахнет шторы в окне, впуская новый день и увидит его, стоящего под деревом. А потом встретит его и подарит себя… Она в ночь, где в свете старых сводников – уличных фонарей его глаза светятся радостью встречи, а губы улыбаются от счастья завершившегося ожидания. В ночь, где она знает, что все равно сделает последний шаг к нему, потому что он её защитит. Всегда. Главное – дать ему защитить себя.

И время наблюдало, как эти двое сидят, опираясь друг о друга, как на самую надежную стену и глядя всегда в противоположные стороны.

И только вечность знала, что на самом деле они смотрят они в глаза друг друга, и видят там отражение себя… через века.

Здесь и сейчас. Вика.

Вика замолчала, отвернувшись в окно, следя за мелькающими вдоль дороги деревьями.

– Спасибо, милая. Это была чудесная сказк… история.

Я умолк и не заметно выключил диктофон. Отчего-то все слова оказались лишними и пустыми. Я протянул руку и подхватил, неподвижно лежащую на коленке, руку Вики. Поднес к губам, на миг оторвавшись от дороги, заглянул в ее удивленные, широко распахнутые глаза и увидел в них своё отражение…

Мы вернулись в город уже за полночь, закончив все свои дела. Подъезжая к граффити, я невольно сбросил скорость. Машина скользила, подкрадываясь к картине. И вот свет фар, выхватил почему-то погасший фонарь и двоих, сидящих на траве, сжимая руки друг друга. Мужчины, идущего на встречу судьбе, уже не было. Я нажал на тормоз, останавливаясь. Включил запись последних слов Викиной истории.

– Ты колдуешь любовь?..