Текст книги "Из сказок, еще не рассказанных на ночь...(сборник) (СИ)"

Автор книги: Мира Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Идущая снова

Вовка топал через поле, срезая путь от части до дома, подстегиваемый мыслью, что Светка еще спит и ее разомлевшее, теплое тело с радостью примет его… объятия. Быстро пересек детскую площадку и тормознул у куста сирени. Скоренько сломил пару веток и рванул к подъезду. «Das ist fantastisch! Das ist romantic! Ja, ja!*», – насвистывал он, входя в лифт.

Светка спала, разметавшись на простыне, но почему-то в старых домашних джинсах и в задравшейся до подмышки футболке, из-под которой выкатился белый мяч груди со сморщенным комком соска. В комнате пахло чем-то сладковато-кислым и перегаром.

– Замерз, – машинально буркнул Вовка, протягивая руку, чтобы поправить одеяло, не удержался и качнул сосок пальцем. Надежда еще теплилась в его теле.

– А это ты? Мы тут посидели вчера. С Иркой поболтали… обо всем. Понарассказала с избытком. Перебор новостей случился, – пробормотала жена, не открывая глаз, и перевернулась на живот, расправив испачканную чем-то футболку.

– Что… по…нарассказала? – надежда умерла так резко, что момент, когда она скукожилась окончательно, совпал с бегом невесть, откуда взявшейся капли пота, по позвоночнику. Капля скользнула в образовавшийся зазор под ремнем и продолжила свой бег между сжавшихся ягодиц. Парня обдало жаром воспоминаний: Иркины руки, играющие своими сосками у его лица; губы, скользящие по его животу и пробующие его на вкус; ее руки, нетерпеливые и жадные; снова губы, выдыхающие ему в открытый рот: «Еще! Ты можешь! Сделай это! Хочу!»

– Всё… Воды дай. Засуха, – послышалось от подушки, и Вовчик попятился, радуясь, что эта подушка пока еще в него не летит и жена лишь подает слабые признаки жизни.

«Может пронесёт?» – подумалось на ходу. Вовка повернул в кухонный коридор и ошалел. Белый глянец керамгранита пересекали смазанные кровавые полосы. «Словно кого-то волокли по полу. Блин!» – взгляд заметался. Стены. Потолок. Стены. Кровь. Ошмётки мяса. Осколки костей. Пол. Вещмешок. Лужа. Окно. «Блин!» Деревянный подоконник ровно по центру украшал, торчащий в нем Светкин «гномий топор». «Чертова сука. Ролевичка чокнутая. Блин!» Вовка снова дал заднего, стараясь не наступить на кровавые отметины. И уже в прихожей опустился на корточки, прислонившись спиной к двери в детскую. Справа от входной двери стояли Иркины туфли. Иркины. Туфли. Они их вместе выбирали… «Блин», повторенное уже, наверное, в сотый раз, наконец, освободило мысли для других слов. «Валить нужно отсюда. Светка, мать твою, ты же мать моих детей. Как ты могла?»– мысленно воззвал он и спросил, пытаясь говорить обычным голосом, вслух:

– Ты чего тут устроила? А?

– Ты тупой? Мясо рубила. Тушу расчленяла, как смогла. Голова, филей, потроха в холодильнике. Воды я дождусь? Реально горло дерёт. Просплюсь – уберу, – прохрипела Светка, все так же, не выказывая желания встать.

«Пусть лучше спит. Сейчас напою её и свалю по-тихому обратно в часть» – Вовчик уже почти собрался встать, когда дверь в детскую открылась, и он начал заваливаться на спину.

– Привет. Скучал, милый? – тихий шепот почему-то Иркиного голоса заставил Вовчика зажмуриться, и он взмолился единственному богу, которому молился регулярно: «Блин! Может, я сплю?». – Что же ты лежишь на пороге? Заползай потихоньку. Ты же дома, мой герой, иди ко мне. Не шуми только. Разбудишь раньше времени свою дурищу. Всегда мечтала сделать это у нее под носом.

Горячее дыхание коснулось уха, и он открыл глаза. Резко развернулся и встал на четвереньки. Ирка сидела на ковре, почти голая, в одной короткой футболке, смотрела в упор на него и уже начинала играть с собой, при этом медленно обводя языком губы.

– Твою ж… живая.

– А что мне поделается-то? – качнула головой Ирка, становясь на колени и медленно прогибая спину. Ткань съехала, обнажая бедро. Организм отреагировал мгновенно, и «герой», придерживая язычок защелки, аккуратно прикрыл дверь и подполз к любовнице. Стало жарко, совсем не страшно и как-то даже наплевать на спящую в соседней комнате жену. Не мудрствуя лукаво, приспустил брюки и вошел в «зал ожидания». «Течная сучка. Всегда готова». Через совсем немного времени его окончательно попустило и он продолжил свой экскурс в глубины тела любовницы , забыв и недавний страх, и существование жены в соседней комнате.

Он опустился на женское тело, распластанное на полу. Как только он закрыл глаза – перед мысленным взором встал кухонный кошмар.

– Слушай, а чьи кровавые следы на полу в кухне?

– Мои. Перебрали мы вчера. Пока твою спаивала и сама уже на ногах не стояла. Вот поскользнулась на луже и упала. Пол у вас скользкий. Никак встать не получалось. Сучила, сучила ручками-ножками, – рассмеялась довольная Ирка.

– А кровища-то откуда?

– Так дружок-гном ее с охоты вернулся. С кабанчиком. И принес твоей половину добычи. А тут еще и я потребовала свою долю добычи. Пришлось Светке делиться. А мы уже были... совсем не трезвы. Слушай, а твоя с топором такая прикольная. Точно – гномка… а гномок у меня еще не было, – Ирка хохотнула, притягивая голову Вовки к себе, – можем – позовем? Присоединиться?

– Зачем же меня звать? Я всегда сама прихожу. Тем более в своем доме.

Вовка медленно повернулся на голос. На пороге стояла Светка, в опушенной руке, уже сжимая топор. Поверх джинсов был надет кожаный пояс для метательных ножей, да и на правом бедре были закреплены ножны. Вовчик сделал попытку встать, но Светка рявкнула:

– Лежать дорогой. Вы же хотели продолжения, – она цыкнула зубом, оглаживая взглядом обоих, – оба. Вот и продолжайте. Не нужно останавливаться.

– Дура грёбанная! Ты рехнулась? – взвизгнула Ирка.

– Я? Рехнулась? – растянула в улыбке губы Светка, – ты же, умная непорочная дева, сама предлагала присоединиться. Я, как гостеприимная хозяйка, отказать желанию гостьи не могу – присоединяюсь, как могу. Я, правда, в состоянии аффекта, но об этом же пока рано говорить?

– В каком, на хрен, состоянии аффекта? Убрала свои железяки и свалила в какой-нибудь лес – спасать гномов от эльфов, – проорала Ирка, впрочем, не делая попыток, выбраться из-под тела Вовчика. Тот лежал смирно, как на учениях, даже не пытаясь прикрыть голый зад, будто услышал команду «вспышка… сзади»

– А говорила, что дура – это я, – улыбнулась Светка и метнула нож с левой, до этого расслаблено лежащей на поясе, руке. Нож перевернулся в воздухе и вонзился в дерево пола рядом с головой Ирки.– Слушаться нужно. Или ты просто стрижку заказывала? – расхохоталась Светка, глядя, как взбледнувшая бывшая подруга нащупывает, загнанный в доску нож, а после – отрубленную почти под корень прядь длинных, тщательно высветленных, в золотистый блонд волос. – Ну, и что мне с вами делать, милейшие бывшие? Порешить на месте, благо, картина живописует о пороке и похоти? Или…

– Или, Свет, – вдруг встрепенулся Вовчик, – или, дорогая! Ну, прости! Я ж мужик! Инстинкты, блин! Охотник проснулся, Свет! Давай шлюшку эту за порог выкинем и поговорим, Свет. У нас же дети. Де-ти, Свет. Лето кончается. За ними и ехать пора.

Вовчик, даже осмелев, начал медленно поворачивать голову, когда Ирка снова взвизгнула.

– Шлюшку?– Иркины руки вцепились в короткие волосы Вовчика, а потом заколотили по плечам и спине. Женщина завозилась под партнером, то ли пытаясь выбраться, то ли сильней прижимаясь к нему. И он отвечал ей тем же. Глядя на эту возню, Светка вдруг поняла, что растеряла желание карать, унижать и оскорблять. Хотелось одного – развернуться и уйти, чтобы не испачкаться еще больше об эту ворочающуюся у ее ног кучу… животной похоти. В мозгу занозой засела единственная мысль – не блевануть на красивое тело мужа, которым все эти годы Светка любовалась, гордилась и всегда недоумевала, что этот античный бог забыл рядом с ней: мелкой, щуплой, бледной и рыжей гномкой? Всегда. Из-за которого застряла здесь, забыв о своих целях и задачах, превратившись в обыкновенную земную женщину: жену и мать. Раз за разом, игнорирующую зов леса. Сейчас она жалела, что когда случайно в лесу наткнулась на лагерь странно одетых людей – ролевиков не развернулась и не ушла. Но это было так странно: плохо склепанные кольчуги; не удобные сапоги на каблуках, которые втыкались в землю; деревянные мечи и щиты, не способные спасти даже от стрелы. Ей стало смешно и любопытно, и она пошла бродить по лагерю. Присела у костра с другими девушками, помогла заплести правильные боевые косы. Именно там он увидел ее, подхватил на руки и неожиданно назвал ее «гномочкой». И это слово, случайно сорвавшееся с языка, решило все. Она осталась и даже отдала ему сердце, презрев себя и сделав свою суть фетишем для его похоти. А ребята, встреченные в лесу стали друзьями, которых она потом учила стрелять из лука, метать ножи, рубить топором и охотиться, прикидываясь одной из них.

Тишина, перемежающаяся томными вздохами, вывела ее из оцепенения. Парочка сменила диспозицию, и уже Вовчик был распластан на полу, окончательно лишившись штанов. Иркины бедра ритмично поднимались и опускались. Спина была прогнута вперед и, судя по звукам, Вовкины губы ловили соски: то посасывая, то покусывая их. Широко расставленными руками женщина упиралась в пол, в правой ладони сжимая рукоять ножа, как опору.

– Животные, – сплюнула Светка и повернулась к выходу из комнаты, – испугались. Перед смертью не натрахаешься, что ли?.. Именно в этот момент нож вошел ей в спину.

*

Она сидела на камне и пялилась на свои руки, лежавшие на коленях, так словно она вот-вот хлопнет ладонями по ним и подхватит суму, лежащую у ног, встанет и пойдет. «Куда пойду?» – первая осмысленная мысль вывела ее из ступора. Взгляд снова уперся в сумку у ног. Светка склонилась, подтягивая ее поближе и заглянула в нее: сапоги, стачанные для нее отцом и украшенные россыпью драгоценных каменьев; кольчуга, выкованная дедом для бабушки и подаренная ей; кожаные штаны, которые они шили, смеясь, с матерью вместе; метательные ножи и топор, выкованные под ее руку братом…ножны все так же на ней. Вещи, с которыми она пришла в очередной мир, в поисках отца своему ребенку и задержалась, увидев смеющиеся глаза парня, называющего ее «Гномочкой».

Осознание случившегося заставило вздрогнуть и ощупать спину, ниже лопатки. Сухо. «Амулеты!» Руки снова хватают сумку и зарываются внутрь, глубже и правая выхватывает связку, лежащую на самом дне. Кулон, в который вложены фотографии детей, щелкнул, распахивая свои створки. Она счастливо рассмеялась, одновременно гладя рукой и взглядом личики малышей. Краски на фотографиях стали меркнуть и утрачивать четкость, становясь прозрачными и истаивая на глазах. И вот уже пустая скорлупа мягко отсвечивает полированным металлом. Душу защемило потерей. Больно. Она еще раз погладила уже пустые створки кулона и решительно захлопнула их. «Не справилась. Не успела настроиться на временной поток. Рано. Милые мои, вы просто еще не родились. Я вернулась рано. Вас нет в этом времени. Вы – будущее этого мира. Я клянусь, что найду способ, точку, в которой мы будем вместе». Надела опустевший кулон на шею, спрятав под камизой, и начала облачаться в такую естественную в этом месте одежду. Пора в путь. Посоветоваться с отцом. С братом. Она последняя, из родившихся здесь, в своем мире, и способных ходить меж мирами. Последняя способная дать их народу шанс на жизнь, влить свежую кровь в кровь рода. Она и ее дети – надежда этого мира. Мира, в котором её звали Цветка.

А она забыла об этом, заигравшись в любовь.

*

Светка спала, раскинувшись на кровати и почему-то не раздевшись: в джинсах и белоснежной камизе, которую надевала под кольчугу, обнимая рукой обоих близнецов сразу.

«Спит и, кажется, пьяна, как прачка. Молодец, Ируська, напоила ее в хлам», – мысленно ухмыльнулся Вовчик и попятился к двери детской, открыл ее и бочком протиснулся в полуоткрытую дверь. Любовница, возжелавшая «экстриму и сексу под носом у жены» уже ждала, прислонившись к стене и широко расставив ноги, поигрывая «кнопкой удовольствия». Он хмыкнул и пошел вперед кривляясь, и манерно срывая с себя одежду… Никто из них не услышал, как щелкнул замок входной двери.

*

Цветка шла сквозь лес, повторяя слова Тысячелетнего Пророчества:

«Мир утратил любовь, ибо не осталось верующих в неё.

Но этому миру дарована надежда на то, что однажды придёт та, которой будет мало уважения и почтения.

Та, которая будет готова сгореть в огне любви и возродиться. И порвёт она в своём желании любить время и пространство. И станут они послушны воле её.

И когда это случится, зажжет она семнадцать костров, угли которых согреют очаги в каждом доме этого мира, вернув любовь».

Она открыла калитку, вошла во двор и села на камень, привалившись к дереву. Уложила малышей на колени, поддерживая их головки своими ладонями, и улыбнулась, предвкушая встречу. Эти минуты ожидания каждый раз сминали, ту временную реальность, которую она уже покинула. Каждый раз повторяющуюся и каждый раз иную. Те же люди. Те же события. Только парень, красивый как бог, становящийся ей мужем каждый раз, уже не вызывал в душе тепла. А лучшая подруга – доверия. И она больше не поворачивалась к ним спиной. Любовь? Она осталась в том первом вхождении в мир. Так же, как и первые ее дети. Ее горечь и боль. Эти малыши так на них похожи. Только младше…

Теперь она не повторяла своих ошибок: не влюблялась и не оставляла детей ни на минуту. И ждала, когда в воздухе запахнет дождём и хвоей, прелыми листьями и откроется дорога домой. Она устала, но продолжала искать точку, в которой найдет своих первенцев. Она дала слово. Она найдет их, чего бы ей это не стоило. Пока жива она – жила и ее надежда.

И уже через миг зазвенели детские голоса: «Мама вернулась!» и во двор высыпали, как горох, пятнадцать ребятишек… На крыльцо вышел отец. Брат подошел и тихонько, чтобы не разбудить малышей и забрал их. А Цветка потянула цепочку кулона из-под камизы и щелкнула, открывая крышкой. Створки кулона привычно откликнулись пустотой. Цветка погладила, нагретый ее телом металл украшения и уже собралась закрыть его, когда ей показалось, что стало проявляться изображение. Она зажмурилась и забормотала: «Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста…» Подошел отец и забрал кулон из ее ладони.

– Всё, дочка. Сбылось. Свободна. Теперь можно просто жить. И радоваться бытию и возрождению, – он улыбнулся и положил руку ей на голову. Погладил рыжие пряди и усмехнулся, – до сих пор не верю. Моя дочь, последняя из дерзнувших пройти сквозь время, и тебе удалось воплотить Пророчество. Оно только что истлело, подтвердив воплощение… И как? Никто даже предположить не мог, что семнадцать костров – это дети. Как дочка?

– Не знаю. Я просто искала любовь.

–

* Das ist fantastisch! Das ist romantic! Ja, ja! ( нем.) – Фантастично! Романтично! Да, да!

Постулат Мари 'Арти ​

Постулат – положение или принцип, не отличающийся самоочевидностью, но принимаемый за истину без доказательств.

(толковый словарь Ожегова и Шведовой)

– Не смей! Не смей. Никогда. Ни под каким предлогом. Даже если разверзнутся хляби небесные. Подходить ко мне. – голос Дэниз, как обычно, ударил мне в спину. И я, как обычно, не успевал положить телефонную трубку, обернуться и сделать шаг к чеканящей слова девушке, уже почти дошедшей до точки невозврата. И сейчас она поставит последнюю точку…

Последней точкой хлопала стеклянная дверь, осыпаясь осколками стекла. А уже тридцать лет – осколками сна. Смысла в ковырянии в подробностях увиденного не было – сон был привычным, регулярно повторяющимся, и повторяющим до мельчайших подробностей нашу последнюю встречу с Дэниз.

Я встал и распахнул только что виденную во сне дверь, и вышел на террасу. Ветер хлестнул меня по лицу, бросив в него, как вызов, горсть мокрого снега. Я сгреб налипший на веки снег в пригоршню, очищая глаза, ссыпал его в открытый рот и прожевал, потом запустил пятерню в мокрые от снега волосы и рассмеялся в небо.

– Никогда говоришь? Я исправлю всё, спорим? – опустил в карман брюк руку и выудил отполированную за годы двухкопеечную монету. Подкинул, прихлопнул на ладони и заглянул. «Орел». Что ж, я так и думал. Пора. – Сегодня. И твое «никогда» станет моим «всегда».

В душе начало просыпаться, свернувшееся и спящее многие годы нетерпение. Прошлось придушить его привычным режимом. И мысленным приказом – «Всё как всегда». Пробежка, душ, завтрак, дорога в лабораторию, планерка с сотрудниками. И только потом «эксперимент». Уже столько лет неукоснительного следования расписанию, которое выгнало из моей жизни хаос и укрепило надежду. Сегодня мой последний эксперимент. И он будет с моим участием. Сегодня иду в прошлое я. И иду я уже сейчас, опустив руку в карман и привычно сжав монетку номиналом в две копейки, написав завещание, отдав последние указания сотрудникам лаборатории и запретив попытку вытащить меня из 1990 года, если вдруг я не вернусь. А я скорей всего не вернусь. Даже больше, я уверен, что не вернусь. Прошлое и будущее столкнувшись друг с другом сотрут меня нынешнего.

Я усмехаюсь и делаю последний шаг в кабину, имитирующую обыкновенный лифт. Набираю на сенсорном экране цифры: год, месяц, день, час. Подмигиваю ассистентке так и не дождавшейся ни слов любви, ни самой её за все время пока она была со мной рядом, и нажимаю кнопку «ВНИЗ». И вот теперь выпускаю нетерпение на волю.

Перед глазами не мелькают дни и годы в обратном порядке. Даже не звучит музыка, хотя мы и накачали нашу машинку музыкой под завязку всем: стонами волынок, клавесином, классикой, роком, рэпом …Время не идет вспять. Ничего не меняется. Те же стены кабины, тусклый свет лампы на потолке. Я слышу только своё обезумевшее от близости к исполнению надежды сердце. Оно ломится сквозь решетки ребер, отсчитывая моё время. Усмехаюсь. Бред – близость исполнения надежды. Пожимаю плечами. А что делать? У меня всегда была только надежда – самая легкомысленная из сестер. Но именно она не оставила меня, тогда как любовь и вера, взмахнув рукой Дэниз ушли с ней и остались в 90-м. И сейчас мы с надеждой об руку будем возвращать любовь в мою жизнь… и не дадим ей уйти.

Дверь, наконец, распахнулась, и я шагнул на потрескавшийся асфальт улицы Постышева. Покрутил в пальцах монетку и оглянулся. Прекрасно. Всё на месте. Розовая аллея еще разделена пешеходной зоной и отсыпана гравием. Каштаны чуть выше человеческого роста и еще не сплелись ветвями. Даже кусты роз пока еще на месте, их еще не растащили по домам, перестав бояться «дяденьку милиционера». Скамейки так же стоят вдоль аллеи и две «наши», сдвинутые нами с Дэниз как-то ночью втихаря напротив друг друга, тоже. Отлично. С одной из них прекрасно видна застекленная терраса моего дома. Захотелось пересечь полосу движения и посидеть пару минут откинувшись на спинку лавочки и погладить, вырезанные на ней нами имена. Но – нет. Если успею, потом дойду и посижу. Если успею. Если дойду. Если успею присесть... Не удалось рассчитать время искривления временного потока.

Я повернулся к дому спиной и зашагал к площади. Дорога длиной в три дома. Зеленый дом. Пятиэтажка в четыре подъезда.

Кто бы мог подумать, что разговор под сигаретку после секса может кончиться научным спором и полным разрывом?

Еще дом. Белый. Шесть подъездов.

И почему не выключил видик? Или хотя бы не поставил на паузу? Почему вместо того, чтоб сказать ей, что у меня только что был лучший в жизни секс и она была великолепна, я сказал, что сценарист фильма дебил и ничего не понимает в темпоральной физике? Да ладно секс! Можно было бы сказать ей хотя бы то, что я люблю её? И соврать, что буду любить её вечно? Хотя почему соврать? Ведь люблю. Всё еще люблю. И готов миры столкнуть лишь бы её вернуть.

Я остановился и оглянулся назад – окна моего дома мерцали голубоватым светом работающего телевизора. Я мысленно отвесил подзатыльник себе двадцатилетнему и прибавил ходу. Может успею сказать пацану больше.

Желтый дом. Торцом. А вот теперь перейти аллею и войти в телефонную будку. Два. Тридцать семь. Пятьдесят два. Тридцать лет жизни в бешенном режиме не стерли домашний номер стационарного телефона. Уже распахнув дверь будки оборачиваюсь еще раз. По аллее не спеша идет женщина. Вхожу и достаю монетку их кармана. Опускаю ее в отверстие и набираю номер. Слушаю гудки совершенно спокойно. На девятом гудке я молодой возьму трубку, бросив в Дэниз фразу, вызвавшую атомный взрыв в её мозгу. Кто бы знал, что она разрушит нашу жизнь?

– Помолчала бы со своей теорией вероятности вероятностей. Что название, что сама теория – бред потерявших мозги, – и Дэниз вдруг сорвется на крик, выковывая каждое слово из своего упрямства, гордости, обиды и злости.

Один. Два… восемь, девять.

– Алло. Какого? Кому не спится в ночь глухую?

– Тебе, – усмехаюсь и говорю спокойно, уверенно, давно выверенный с психологами текст. Каждым словом вдалбливая ему в мозг, что совершенно необязательно терять любовь всей своей жизни, споря с Дэниз по пустякам. Объясняю, что если он сейчас засунет свою гордость в задни…й карман своих брюк и схватит Дэниз за руку, не дав разбиться стеклу, и вместо того, чтобы кричать на неё, он обнимет девушку, и не дав ей опомниться зацелует её обиду, то проживет полную счастья жизнь. А теории, свершения и достижения человечество все равно получит, но не ценой их сломленных жизней. И что ему нужно успеть, пока она рубит их мир надвое своими словами, и он висит на волоске. Успеть…

Трубка падает на пол, и я слышу слова, которые не успел сказать тогда. Вешаю свою на рычаг и выхожу на аллею. Шагаю не спеша. Не сомневаясь в правильности сделанного. Просто иду, опустив руку в опустевший карман, но продолжая сжимать в пальцах надежду, что успею услышать её счастливый смех до того момента, когда вселенная сотрет меня. Дохожу до своей скамейки и сажусь. Последний раз бросаю взгляд на дверь террасы со всё ещё целым стеклом и закрываю глаза, слушая тишину, продолжая надеяться...

– Я тоже по тебе соскучилась, – смеется она мне в ухо и касается губами щеки. – В этой вероятности нас не сотрет. Правда вернуться мы не сможем. Я просчитала порядка десяти тысяч вариаций. В каждой мы остаемся в 90-м. Тебя это не огорчит?

Я открываю глаза и вижу веснушчатый нос прямо перед своими глазами. Встряхиваю головой, отгоняя наваждение и снова слышу её смех. Поворачиваю голову и любуюсь игрой первых лучей солнца в её глазах, не веря своим. Протягиваю руку. Касаюсь. Всё ещё не верю. Она смеется и торопит меня. А я не готов к такому повороту. Я собирался умереть. Я был уверен, что моя личность перестанет существовать. Я строил будущее для мальчишки, который скорее всего сейчас не выпускает из рук любимую. Мою? Но моя же вот здесь. Рядом. И я ей сейчас смотрю в глаза.

– Объяснись. – говорю ей и делаю то, о чем даже не мечтал: обнимаю её, подгребая всю к себе, целую её макушку и вдыхаю запах. Сердце перестает колотиться, вдруг успокаиваясь и ловя ритм её сердцебиения.

– Как скажешь, – она ворочается, устраиваясь поудобнее «под крылышком», не переставая говорить. – Представляешь, любимый, всё-таки существует такая теория вероятности вероятностей и она способна предположить вероятность того, что временной поток примет «две версии» личности. Понимаешь, геном человека со временем меняется... и всё становится возможным. Даже невозможное.

Из лекций профессора Мари 'Арти. 1990 г.

"… переменная, называемая «любовью», является основным катализатором процессов, кардинально меняющих миры и позволяющих появляться вероятностям.

– Профессор, а как же холодный разум?

– Холодный разум всего лишь сухой остаток в не завершившейся реакции любви. Он не может опровергнуть постулат, так как является его частью."