Текст книги "Она"

Автор книги: Милена Славицка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Алиса была родом из Лиона, училась в Париже, но не в Сорбонне Париж-III, а в более престижной Сорбонне IV – изучала историю французской литературы, так же как и Франсуа, но только она выбрала ранний романтизм, а он – Гюисманса. Тогда, двадцать с лишним лет назад, Алисе казалось, что Франсуа не похож на остальных. Он держался обособленно и как-то отрешенно, хотя на студенческих вечеринках умел хорошо повеселиться и в вопросах секса был довольно раскрепощен. Алисе он казался смелым. Ей и самой хотелось быть такой же – то есть относиться к сексу без ханжества и лицемерия, как это было в ее католической семье. Франсуа то и дело менял подружек-однокурсниц, а к ней относился по-дружески, и его дружеское отношение значило для Алисы много больше, чем какая-нибудь там романтическая интрижка, как она уверяла себя, твердя, что она ничуть не влюблена, что у них совершенно особые, гораздо лучшие отношения. С подругой Аврелией, которая тогда встречалась с Франсуа, Алиса как-то поделилась, что они с ним оба чувствуют себя чужаками в современном мире. И, хотя они это никогда не обсуждали, Алиса была уверена, что Франсуа чувствует то же самое. Аврелия в свою очередь поделилась, что у Франсуа ужасная мать и, может быть, поэтому он не умеет радоваться жизни. Тогда Алиса поняла, почему Франсуа так много пьет. Да, он пил гораздо больше, чем принято, но, пожалуй, это было единственное, что она ставила ему в вину. А после того как Аврелия рассказала про его мать, Алиса почувствовала, что Франсуа стал ей еще ближе.

В конце третьего курса Алисе пришлось оставить учебу в Париже. Она забеременела. На вечеринке по поводу встречи выпускников гимназии встретила бывшего одноклассника, и по неопытности обоих их короткая связь закончилась беременностью. Поженились они в Лионе. После того как Алиса бросила университет в Париже, Франсуа она видела редко: рождение Жюльена, ревнивый муж, магистратура в Лионе, аспирантура, доцентура… какие уж там поездки в Париж! Только позже – когда она уже преподавала в Лионском университете, развелась с мужем, Жюльен подрос – они стали видеться чаще. Встречались в редакции журнала «Девятнадцатый век», куда она приезжала по поводу своих статей. Или на регулярных коктейлях в Музее романтической жизни. Или в кафе Les Deux Magots[32]32
  «Де маго» – знаменитое кафе в квартале Сен-Жермен-де-Пре на площади Сен-Жермен в VI округе Парижа.


[Закрыть] на бульваре Сен-Жермен. Чаще всего – именно там.

Вот и теперь, спускаясь по ступеням во двор университета и направлялась к своей машине, Алиса предвкушала эту вечеринку в саду музея. Он находился в девятом округе, и, чтобы попасть туда, Алисе пришлось ехать через весь Париж, как всегда, битком набитый машинами. И даже больше, чем обычно, ведь в этот день были выборы. Алиса проклинала все предвыборные рекламные щиты, мимо которых проезжала, а заодно и всех баллотирующихся политиков. Но когда она наконец добралась до рю Бланш, где обычно парковалась, то оказалось, что дорога заняла не так уж много времени и идти в музей было еще рано.

Она бродила без всякой цели и, чтобы убить время, фотографировала. На узкой заброшенной рю Лаферьер сняла старые резные входные двери. Потом – девочку лет двенадцати. Та пинала футбольный мяч, подкидывала его и ловила носком ноги, обутой в кроссовку, а под конец вдруг резким ударом азартно пульнула в стену дома напротив. Мяч чудом миновал человека, сидящего на тротуаре – ударил чуть выше его головы. Голова была обрита наголо. Человек сидел по пояс голый, нижняя часть его тела была покрыта грязным одеялом. Он держал в руке зеркало и красил ресницы. Возле одеяла на тротуаре были разложены помада, пудра, разные баночки и парики. Долю секунды Алиса не могла понять, мужчина это или женщина, но грудь у человека была плоская, в редких рыжих завитках. Алиса навела на него телефон и хотела сфотографировать эту удивительную личность, но личность одарила ее чарующим взглядом своих черных накрашенных глаз и погрозила пальчиком. Алиса быстро отвела телефон в сторону и сфотографировала витрину бюро путешествий. Грозный пальчик тут же сменил гнев на милость и одобрительно затыкал в ее сторону «ты, ты, ты», а потом личность вытянула губы и послала Алисе воздушный поцелуй. Чтобы скрыть смущение от такой неожиданной сердечности, Алиса притворилась, что ее и вправду интересует бюро путешествий, она раз шесть сфотографировала вывеску Tourisme – Conseils de Voyage[33]33
  «Туризм – Бюро путешествий» (фр.).


[Закрыть], а потом зашла внутрь.

Бюро путешествий предлагало паломнические туры. Взгляд ее упал на рекламный плакат Рокамадура. Все еще под впечатлением от встречи с удивительной личностью, Алиса сфотографировала и этот цветной плакат. А может быть, дело было не только в смущении? Сам плакат ее чем-то притягивал. Скалистый утес, на нем – дома из белого камня, башни, галереи и концертный зал пробудили воспоминания.

Жюльену было пять лет. Алиса только что защитила диссертацию Pattern archetype dans le poésie Gérard de Nerval[34]34
  «Повторяющиеся архетипы в поэзии Жерара де Нерваля» (фр.).


[Закрыть], которая принесла ей звание доцента и приглашение читать лекции в Лионском университете. Она очень гордилась собой. Но ее семейная жизнь рушилась. Измены. Сначала ей изменил Жюльен-старший, потом – она ему. Все это было лишнее. Пустая трата времени. У Алисы навернулись слезы перед этой рекламой Рокамадура. Она вспомнила одну из семейных воскресных сцен. Алиса собирала сына, чтобы пойти с ним в церковь. Она одевала его в бархатную курточку. Жюльен стоял в зимнем саду между гортензиями на каменном столе, и вид у него был такой, словно он сошел с картин прерафаэлитов. Она наряжала своего ненаглядного Жюльена, чтобы повести его в церковь, куда сама ходила уже только из ностальгии. Ей нравилось, что можно не спеша пройти через старые ворота до бенедиктинского аббатства, насладиться парадной тишиной церковного сада и в торжественном настроении войти в церковь Святого Мартина, окунуть палец в холодную воду кропильницы. Но тем воскресным утром Жюльен-старший запустил в Алису статуэткой Девы Марии. Той, что она привезла из родного дома. Когда-то она перед ней молилась. А в этом – чужом ей – доме она давно никому и ничему не молилась. Облупленная деревянная фигурка теперь украшала зимний сад. Она и в самом деле была прелестна, хотя и пробила голову Жюльену-младшему, потому что Жюльен-старший промахнулся. И вместо церкви Алиса с сыном отправились в отделение скорой помощи. Жюльен провел в больнице целых два месяца.

Это были ужасные месяцы. Муж – Алиса стала обращаться к нему по фамилии, Дюбуа, и сказал бы спасибо, что не мсье Дюбуа, – винил во всем ее, говорил, что, если бы она ему не изменяла, ничего бы не случилось. Алиса тогда пыталась даже влезть в свои стоптанные туфли католички, хотя давно уже носила другую обувь. В пижаме, вцепившись руками в спинку кровати и стирая колени о паркет, она читала Salve Regina[35]35
  «Славься, Царица, Матерь милосердия…» (лат.) – начало молитвы Пресвятой Деве Марии.


[Закрыть], вознося молитву Деве Марии. В конце концов Алиса решила ехать в Рокамадур и молить Черную Мадонну об исцелении сына. Это она-то, доцент Лионского университета! Безумная затея. Четыре часа в дороге.

Прежде чем звезды, солнце и планеты появились из черноты Вселенной, прежде чем было сказано: «Да будет свет», существовала она, первозданная материя, и ей, праматери всего сущего, поехала Алиса поклониться, ее хотела просить за сына. И вся эта туристическая суета была ей нипочем. Алиса одолела все двести шестнадцать ступеней, ведущих наверх, и в часовне Нотр-Дам пала на колени.

Но Черная Мадонна казалась чужой и далекой, словно за много световых лет отсюда, в другой галактике. Глаза ее были закрыты. Вокруг – глубочайшее безмолвие. Прямая, гордая, увенчанная короной, она застыла на своем троне, недоступная и чуждая всему человеческому. Ее руки не обнимали, не ласкали младенца Иисуса. Он одиноко сидел на коленях у матери, и глаза его тоже были закрыты. И он был слишком горд и тоже чужд горестям человеческим. Или так Алисе казалось. Вот уже восемьсот сорок пять лет, прикинула она в уме, может и больше, никто же точно не знает, когда и где святой Амадур нашел эту скульптуру и сколько ей лет. Вот уже восемьсот сорок пять лет на этом самом месте Черная Мадонна слышит просьбы царей, епископов, генералов, палачей, алкоголиков, убийц, наркоманов, педофилов, а мир остается прежним. Алиса пристально всматривалась в эту фигурку, высота которой была всего семьдесят сантиметров. Руки Мадонны будто сливались с подлокотниками трона и достигали пола, и Алиса подумала, что своими субтильностью, худобой и отрешенностью фигура Черной Мадонны напоминает скульптуры Джакометти[36]36
  Альберто Джакометти – швейцарский скульптор, живописец и график.


[Закрыть]. Может, поэтому Черная Мадонна вдруг перестала быть для нее пришельцем из другого мира. А в часовне она ощутила себя там, где встречаются люди, у которых одна общая мать.

Когда Алиса возвращалась из церкви по рю-де-ла-Куроннери, она размышляла о том, поехал бы Франсуа с ней в Рокамадур, если бы она его позвала, поехал бы этот убежденный последователь французского рационализма посмотреть на чудодейственную Черною Мадонну? Наверное, посмеялся бы над Алисой. Но, с другой стороны, он восторгается Гюисмансом, так что – кто знает. Алисе не нравились ни Гюисманс, ни рационализм, да и Франсуа – далеко не всегда, поэтому она просто отмахнулась от этой мысли. Она прислушивалась к цоканью своих каблучков по старым плитам ухабистой мостовой, мысленно прощалась с Черной Мадонной и на душе у нее было спокойно. Она знала, что Жюльен поправится.

– Что желаете, мадам? Мадам? – услышала она голос сотрудника бюро.

– Вы организуете паломничества в Рокамадур? – спросила Алиса.

Сотрудник выпятил грудь, будто только и ждал момента, чтобы ей все об этом рассказать.

– Вы пришли как раз по адресу, мадам. Мы предлагаем паломнические поездки в Рокамадур на удобных автобусах с кондиционерами. У нас вы можете купить…

Алиса пробормотала, что ей нужно все это обдумать, и быстро покинула бюро.

На улице она снова увидела интересную личность, о существовании которой уже почти забыла. На сей раз личность сидела на тротуаре, отвернувшись лицом к стене, изгибом спины и лысой головой похожая на голого ребенка, который лишь недавно научился сидеть самостоятельно. На Алису вдруг накатили те же самые чувства, что и в часовне Нотр-Дам в Рокамадуре. Она достала из сумочки тюбик губной помады и поставила его возле одеяла.

До начала вечеринки оставался целый час, и Алиса продолжила прогулку. На безлюдной площади Сен-Жорж она закурила. Постояла, покуривая, напротив особняка куртизанки Терезы[37]37
  Hôtel de la Païva — особняк, построенный между 1856 и 1866 годами для куртизанки Терезы (Эстер) Лахман, известной также как Ла Паива.


[Закрыть], любуясь трубадурским стилем фасада. То ли Алиса слишком глубоко затягивалась, то ли она давно не курила, но у нее закружилась голова. Закружилась сильно, как на карусели. Алиса принялась шарить руками вокруг, ища опоры. Как слепой, потерявший палку, она напряженно щупала руками воздух, пока не наткнулась на железную ограду фонтана на площади, и, скользя ладонями по железным прутьям, опустилась на низкий каменный бордюр.

Алиса натянула подол на колени, согнула и прижала колени к груди, размышляя: почему ей хочется увидеться с Франсуа? Почему она так часто о нем думает? У меня совсем другие взгляды на жизнь, литературу и вообще на все на свете, рассуждала она. Франсуа не верит в Деву Марию, религия для него – придуманный людьми способ преодоления страха смерти, мешающий им уничтожать друг друга. А любовь? Все сводится к тому, сказал он ей однажды, смеясь, что любовь мужчины к женщине – это благодарность за доставленное блаженство, а любовь женщины – это, так или иначе, способ заманить мужчину в ловушку и стать матерью. Что же еще он говорил? Что всякий гуманизм, будь то в эпоху Античности, Ренессанса, Просвещения или в наше время, есть не что иное, как набитая облезлыми перьями перина, скрывающая истинную сущность отношений между людьми, и это единственное предназначение гуманизма. При этом Франсуа так стучал по столу, что подскакивали бокалы и рюмки, и кричал: «Сюда ходили и Малларме, и Аполлинер, и Сартр! И ни у кого из них не хватило духу признать, что на самом деле означает этот пресловутый гуманизм. Сочувствие? Братство? Плевать на это!» Он был пьян. Алиса вспомнила, как много тогда Франсуа кричал, как много он тогда пил, и невольно воскликнула: «Да что ты знаешь!» Она оглянулась, не слышал ли кто-нибудь ненароком ее возглас. Но на площади никого не было. Бумажные стаканчики дружно и неспешно покачивались в стоячей воде фонтана. Они даже не вздрогнули. Алиса продолжила своей мысленный разговор. Послушай, вот ты терпеть не можешь Les Deux Magots, но почему-то всегда уступаешь моей ностальгии и приходишь в это кафе, так что в тебе есть сочувствие, хотя бы ко мне. Она улыбнулась тому, как искусно вывела Франсуа на чистую воду. Поджатые ноги болели, Алиса попробовала их вытянуть, стало только хуже, но она решила продолжить дискуссию и обратилась к Франсуа с очередным вопросом. Она его провоцировала. Что станет с человеком, если отнять у него представления о любви, душе, сочувствии? Что останется от человека, если он вдруг исчезнет, растает, как снеговик весной? Шляпа и морковка, – ответила она сама себе. Теперь колени разболелись невыносимо, и Алиса решила, что пойдет и сядет где-нибудь в другом месте.

Она встала, затекшие ноги были словно ватные. Алиса шла, как на мягких подушках, волоча ноги, пронизанные колкими мурашками. Она с трудом пересекла площадь и рухнула в плетеное кресло в кафе, заказала чашку крепкого кофе. Хотела вернуться к дискуссии, удобное положение располагало, но ничего не вышло, и она принялась размышлять о том, почему она так зациклилась на этом Франсуа, постоянно ему пишет, приглашает его куда-то, может, ему это приятно, а может, совсем наоборот – обременительно. Алиса размешивала сахар в кофе и думала, что у нее никого нет, кроме маленького несчастного Жюльена, который давно не маленький, а всего лишь несчастный, впрочем, и он уже живет отдельно. Никого у меня нет, вот я и цепляюсь за старые связи. Она отхлебнула кофе и обожглась, принялась хватать воздух ртом, чтобы охладить язык, и тут вспомнила, что сказал ей Жюльен, когда уходил из дома. Он ей крикнул: «Не хочу тебе мешать!» Эти слова прожгли ее насквозь и раскаленными осколками застряли в сердце. Тогда Алиса была уже разведена и второй раз вышла замуж – решила, что наконец-то обрела свой дом. Жюльен-младший сердито стер со щеки поцелуй и ушел. Уехал. Кажется, теперь его зовут Додо. Это все, что он ей сообщил. Ему было тогда шестнадцать, узкие плечи, застенчивая улыбка. Бумажку с номером телефона загадочного Додо он оставил на кухонном столе. После его ухода Алиса взяла две голубые гортензии в зимнем саду и вынесла их наружу. Поставила горшки на тротуар – может, кто-нибудь заберет. Но цветы так и засохли. Она принесла их назад и поставила на каменный стол в своем зимнем, слишком холодном для них саду. Выхаживать гортензии сил уже не осталось. С тех пор она только делала вид, что любит своего мужа.

После ухода Жюльена они часто виделись с Франсуа, встречались в одном и том же кафе, в том самом, которое он терпеть не мог. Что об этом думает ее муж и думает ли он об этом вообще – ее не интересовало. Как не интересовало и то, что об этом думает сам Франсуа. Но ей было с ним хорошо. Было между ними что-то особенное, что их сближало. Они были заговорщики, члены ордена тоски и печали. Не добрые приятели. Не влюбленные. Их союз был серьезнее и прочнее. Их объединяло одиночество, осознание собственной ненужности. Не нужный никому знаток Гюисманса и не нужная своему сыну мать встречались в кафе Les Deux Magots и ничего не хотели друг от друга.

Только однажды между Алисой и Франсуа вдруг выросла стена из камней, которые обычно швыряют друг в друга мужчины и женщины, – ревности и упреков. Как-то раз Алиса опаздывала, кафе уже закрывалось и почти опустело. Она приехала в Париж на празднование двадцатилетия пирамиды Юймин Бэя[38]38
  Юймин Бэй (Ио Мин Пей) – американский архитектор китайского происхождения, автор проекта стеклянной пирамиды у входа в Лувр.


[Закрыть]. Короткий ливень, потом солнце, потом снова ливень – такая погода, когда вдоль тротуаров журчит вода, – весной в Париже обычное дело. Алиса перепрыгивала через быстрые ручьи и чувствовала себя счастливой. Она обошла книжные магазины, забежала в редакцию, под вечер на площади перед Лувром полюбовалась световой проекцией на стеклянных стенах пирамиды. Захватывающее зрелище! Она прибежала в кафе с каталогом Дженни Хольцер[39]39
  Дженни Хольцер – американская художница-неоконцептуалистка.


[Закрыть]в руках, восторженная, полная впечатлений. Франсуа безмятежно сидел за столиком с бокалом вина.

– Там было столько людей, а тебя я не видела, – щебетала она, усаживалась, выкладывая каталог на стол.

– Меня там и не было, – ответил он бесцветным голосом.

– Смотри, – она пододвинула ему каталог. – Это каталог выставки Дженни Хольцер этого года в музее Уитни. Это ее световую проекцию ты пропустил, так жалко! Вот, взгляни. Какие потрясающие цветные спирали из слов! Слова-картины, слова-скульптуры. А вот еще.

Она перевернула страницу:

– Тут собраны ее афоризмы.

И она начала переводить с английского. Франсуа скривился.

– «Иногда лучше умереть, чем продолжать», – перевела Алиса первую фразу. И следом – вторую:

– «Мужчина больше не станет тебя защищать».

Алиса задумалась, потянула пальцами свою нижнюю губу, словно бы соглашаясь, и хотела переводить дальше, но Франсуа ее перебил:

– Я думал, что тебя интересует литература, а не трюизмы, – и он ткнул окурок в стеклянную пепельницу.

– Но это важные вещи! – воскликнула она.

– Женская народная мудрость, – буркнул Франсуа и зажег другую сигарету. – Женский консалтинг по всему миру.

– Почему же все-таки тебя там не было? – поинтересовалась Алиса.

Он ответил не сразу. После короткой паузы он низким голосом, ниже, чем обычно, ответил ей вопросом:

– Помнишь Аврелию?

Алиса ничего не ответила.

– Она потом пошла еще куда-то учиться. Ну, помнишь? Я ее сегодня встретил. Случайно. Как раз на том праздновании. Где-то около полудня.

Алиса по-прежнему молчала.

– Ну, вспомнила?

Конечно же она помнила Аврелию.

– Она теперь работает где-то в акционерном обществе виноделов. Я пригласил ее на обед, что, признаться, было немного опрометчиво. Она была какая-то язвительная. Все время рассказывала мне о своих случайных романах.

Зачем он мне все это рассказывает? Пьян?

Франсуа поднял глаза к потолку и театрально вздохнул:

– И как это меня угораздило с этой Аврелией?

И продолжал в своей обычной манере.

– После обеда она пригласила меня к себе. У меня не было ни малейшего желания смотреть на нее раздетую, но так уж вышло. Поэтому на празднование я не попал. Чтобы как-то поднять себе настроение, я спросил у нее две бутылки хорошего вина. Они у меня с собой. Хочешь, возьми одну.

Предлагает мне бутылку вина, которую выпросил за то, что любовался на голую постаревшую Аврелию? От его нарочитого бесстыдства Алиса задохнулась, словно он облил ее грязной, тухлой водой из-под гнилых цветов. Она вспыхнула от стыда за Аврелию, но Франсуа притворился, что ничего не понимает и представления не имеет, почему Алиса вдруг покраснела. Хрустальные люстры гасли одна за другой, официанты убирали со столов, Алиса и Франсуа, спрятавшись по самую макушку каждый в свое одиночество, сидели друг против друга и молчали. У Франсуа на руке громко тикали часы.

Уже почти пять, а я все вспоминаю! Алиса вернулась мыслями в кафе на площади Сен-Жорж, заплатила и направилась прямо в музей. Подходя к музею, она заметила, что возле бронзовой таблички с надписью Musée de la Vie romantique[40]40
  «Музей романтической жизни» (фр.).


[Закрыть], увитой диким виноградом, стоит, переминаясь с ноги на ногу, молодая девушка. Вид у девушки был растерянный. Где-то Алиса ее уже видела. Ну конечно, она же была на моей лекции.

Теплый ветерок стряхивал с акаций целые гроздья цветов, они падали в расщелины брусчатки, и узкая улочка, ведущая от рю Шапталь к музею, была вся усыпана мелкими белыми цветами, как в день праздника Тела Господня. Алиса раздвигала цветы носками туфель, представляла, что она подружка невесты и шагает к алтарю, но вместо алтаря перед ней возник знакомый желтый фасад с зелеными ставнями. Музей выглядел, как всегда, очень живописно. Как она любила этот старинный особняк – обитель художника Ари Шеффера[41]41
  Ари Шеффер – французский исторический и жанровый живописец XVIII–XIX веков.


[Закрыть]! Гости уже сидели в саду за столиками, некоторые с бокалами и бумажными тарелками в руках входили и выходили из садовой оранжереи, где на длинных, покрытых белыми скатертями столах были расставлены закуски. Но вместо обычной легкой беседы тут и там говорили только о выборах.

Алиса взяла в оранжерее киш со шпинатом и бокал шампанского и принялась не спеша прогуливаться по саду, поглядывая, не видно ли Франсуа. Но на глаза ей попался только Лемперер. Элегантный, стильно одетый, он стоял под старой развесистой липой и пил не вино, а виски без льда. Строго говоря, Лемперера она почти не знала, они встречались однажды на какой-то литературной конференции. Алиса знала только то, что недавно он был назначен доцентом в Сорбонну – Париж-III. Она подошла к нему и спросила, что он думает о выборах. О чем же еще было спрашивать? Он ответил, что не знает, особенно теперь, когда в игру вступило «Мусульманское братство». Сказал, что эту недавно созданную партию нельзя сбрасывать со счетов, и добавил, что у нее очень консервативная программа и в будущем она сыграет важную роль во французской политике.

Алиса вскинула брови. Лемперер заметил ее реакцию и стал высказываться более осмотрительно.

– Разумеется, я не хочу, чтобы они выиграли, конечно же нет. Но, с другой стороны, только эта партия и могла бы покончить с радикальными течениями в исламе. Им бы удалось с этим справиться. Их лидер, Мохаммед Бен Аббас, имя вам, конечно же, хорошо известно, и в самом деле мог бы оградить Францию от террористов и иммигрантов.

– Но это обещают все партии, – заметила Алиса.

– Конечно, они обещают, но не все могут или хотят это сделать, – убежденно ответил Лемперер.

– Мохаммед Бен Аббас, – продолжала Алиса делиться сомнениями, – прежде всего хочет иного, и ему как раз очень выгодно обещать подобные вещи. Кто же не станет обещать, что покончит с терроризмом и иммиграцией? Но на самом деле у него совсем другие цели. Вам это не приходило в голову?

Тут Алиса увидела Франсуа. Он спускался с первого этажа в сад по наружной лестнице музея и махал ей рукой.

– Годфруа Лемперер, твой новый коллега, – представила она ему молодого человека, когда Франсуа подошел. И пошутила:

– А может быть, и твой новый опасный конкурент, если говорить о студентках. Он, кстати сказать, отличный специалист по Леону Блуа. Возможно, вы даже знакомы.

– Лично – нет, – ответил Франсуа сдержанно и протянул Лемпереру руку.

– Я читал почти все ваши статьи, – заверил его Лемперер, – но «Головокружение от неологизмов» – лучшая. Это правда замечательная работа, хотя должен признать, что в случае с Блуа я с вашей оценкой языка не согласен.

– Осторожно, дорогой коллега! Франсуа – специалист по Гюисмансу, он Блуа терпеть не может, – вмешалась Алиса. – Послушайте, как интересно, что мы тут встретились. Мы трое, специалисты по Нервалю, Гюисмансу и Блуа, о которых я как раз сегодня читала лекцию.

– Правда? Жаль, что я на ней не был, – сказал Лемперер, – но я о ней не знал. Приглашений мне пока не присылают. А вам, наверное, это кажется символичным, что мы здесь встретились после вашей лекции.

Алисе хотелось еще немного поговорить об этой случайной встрече и о своей лекции, но эти двое уже обсуждали выборы. Франсуа тоже считал, что «Мусульманское братство» наберет много голосов и уже скоро сыграет важную роль в политике.

– И нам следует ожидать введения мусульманских порядков. Так это можно понимать? – спросила Алиса.

– Не путайте, пожалуйста, «Мусульманское братство» с террористами, – терпеливо объяснил Лемперер. – «Мусульманское братство» осуждает терроризм.

– А как насчет женского равноправия? Его они тоже наверняка осуждают? – Алиса посмотрела на Лемперера с вызовом.

– Нет, конечно же, – убежденно заверил ее Лемперер.

– Я бы не стал этого утверждать, – насмешливо заметил Франсуа. – Хотя, может быть, женщинам в конце концов стало бы легче, если бы им не пришлось столько всего тащить на себе, если бы наконец-то определились эти размытые понятия о мужском и женском. А ты что скажешь?

Франсуа взглянул на Алису, поддразнивая ее:

– Финикийская принцесса[42]42
  В греческой мифологии – дочь финикийского царя по имени Европа.


[Закрыть] слишком долго плутает в лабиринте, где по-прежнему заправляет Минотавр. Может быть, красавица Европа хотела бы вернуться туда, где роли мужчины и женщины четко прописаны.

А ведь он прав, думала Алиса, может, уже тогда нависла над европейскими землями тень вероломного мужского божка и с той поры все маячит на горизонте. А сам божок – куцый уродливый истукан о двух лицах – продолжает спать и видеть сны о мужском превосходстве во всем, чем люди живут и во что верят. Да и если бы только это! Сны его простираются и в храм науки.

На столе, словно голубь, заворковал мобильный телефон Франсуа. Он взглянул на экран, помрачнел, покачал головой, как бы говоря: «Ничего не могу поделать», потыкал своими тонкими пальцами в иконки, разблокировал телефон, приложил руку ко рту, повернулся к Алисе и Лемпереру с извинениями:

– Прошу прощения, звонит одна моя студентка, я должен ответить. Алло! Что это тебе вдруг пришло в голову? Здесь, в саду? Где? Это недалеко от нас. Ну хорошо. Иди к нам.

В этот момент кто-то помахал Франсуа, он помахал в ответ, повернулся к Лемпереру:

– Пойдемте, я вас кое с кем познакомлю, – позвал он Лемперера и обратился к Алисе. – Придет моя студентка, пусть немного подождет.

И ушел, приобняв Лемперера за плечи.

Подошла Мириам, в глазах ее – ожидание, но Франсуа у столика под липой не оказалось. Там сидела в одиночестве элегантная дама и поигрывала с платком, задумчиво пропуская его между пальцами. Сперва Мириам ее не узнала. А потом, когда ветерок приподнял листья и смел тени с лица Алисы, узнала лекторшу из Лиона, которую недавно слушала. «А она-то что здесь делает?» – промелькнуло в голове у Мириам.

Мириам Шапиро родилась в еврейской семье, где религиозность воспринималась по большей части как обычай, приятный и необременительный. Однако в последнее время, в те несколько месяцев, когда жизнь стала походить на ходульные театральные репризы, только на этот раз игравшиеся в парижских декорациях, где роль бога Мардука[43]43
  Мардук – верховный бог Вавилона, куда насильственно переселяли жителей Иудейского царства с 597 по 539 год до нашей эры в ответ на антивавилонские восстания в Иудее.


[Закрыть] взяла на себя партия «Мусульманское братство», это ни к чему не обязывающее еврейство вдруг обернулось насущной проблемой. Но Мириам была молода и свою избранность в случае массовых расправ не принимала близко к сердцу. Она же парижанка! Изучает французскую литературу в Сорбонне! Религия в ее глазах – это дела давно минувших дней. Она, свободомыслящий и уверенный в себе человек, или, по крайней мере, такой ей хотелось быть, любовные отношения тоже не принимает близко к сердцу. Случай с профессором французской литературы особый, но Мириам хорошо понимала: эту любовную карусель, кружившую их целый год, очень скоро кто-нибудь да остановит – может, она сама, а может, и он. Ей это было ясно с самого начала, и не только потому, что у Франсуа была репутация любовника на семестр, а потому что известно: любовный магнит рано или поздно перестает притягивать.

– Профессор просил передать, чтобы вы его подождали, – сказала Алиса, девушку она узнала сразу: это она стояла у входа в музей, это она уснула на ее лекции.

Алиса, представляясь, протянула руку. Может, на лекцию она забрела по ошибке, просто заблудилась, может, не знает моего имени, подумала Алиса. Но Мириам перебила ее мысли:

– Очень приятно с вами познакомиться лично.

На самом деле Мириам не помнила, как зовут эту женщину-доцента, но сделала вид, что знает ее имя.

– Я была сегодня на вашей лекции, меня зовут Мириам. Мириам Шапиро.

Она сказала это машинально, из вежливости, ей хотелось скрыть свое разочарование, что вместо Франсуа она встретила здесь университетскую профессоршу.

Наступило молчание.

Сколько ей может быть лет? Двадцать? Алиса задумалась. Почему он с ней? Ястребу уж не вспорхнуть с терновой ветки. А к нему слетаются все моложе и моложе. Стало прохладно. Куда я дела свой платок? Выпью, пожалуй, еще бокальчик.

Ей, должно быть, уже за сорок, размышляла Мириам. Выглядит молодо. И вполне ничего. Ну почему я прямо на нее наткнулась? Она точно видела, что я уснула на ее лекции, сразу поняла, как только свет включили. Где же этот Франсуа?

Мысли проплывали, словно сумки на багажной ленте в зале прилета, кружились вхолостую. Наконец, Алиса схватилась за сумочку, которая ехала последней.

– Не хотите ли выпить чего-нибудь?

– Да, с удовольствием, – обрадовалась Мириам.

– Принесите, пожалуйста, и мне бокальчик. Это там, – Алиса кивнула в сторону оранжереи. – Подождите… шампанского больше не надо, мне, пожалуй, белого сухого.

Мириам уже направилась за вином, как вдруг неожиданно, наверное, от растерянности, что попала в такую странную ситуацию, выпалила:

– А где же все-таки Франсуа?

И, тут же осознав свою ошибку, поправилась:

– Я хотела сказать, где профессор.

Она втянула голову в плечи, закусила нижнюю губу и широко раскрыла глаза. Дитя малое, подумала Алиса, секунду-другую наслаждаясь этим забавным faux pas [44]44
  Промах (фр.).


[Закрыть], и громко рассмеялась.

Сблизиться им так и не удалось. Обе решили просто махнуть рукой на то, что происходило между ними в тот вечер, пока они сидели за бокалами вина. Мириам несколько раз приносила вино, Франсуа где-то задерживался, а близости все не возникало.

– Я здесь, чтобы попрощаться с Франсуа, я скоро уезжаю, – объяснила Мириам свое присутствие на этой вечеринке сугубо для профессорско-преподавательского состава и выпивая свой первый бокал.

Она назвала Франсуа по имени, уже ничуть не смущаясь.

– Почему уезжаете? – спросила Алиса равнодушно.

– Уезжаю в Израиль.

– Боитесь здесь оставаться?

– Родители боятся. Все время твердят: мы знаем, что это за люди, мы знаем, на что они способны. Заладили одно и то же. Я с ними еду. Поступлю в университет в Тель-Авиве, но только так, для виду, а потом поеду путешествовать. Мне очень хочется путешествовать.

– Куда?

Мириам задумалась и ответила вопросом, словно сама себя спрашивая:

– В Южную Америку?

– Южная Америка большая, – засмеялась Алиса.

– Перу? Может быть, в Перу.

Похоже, это пришло ей в голову только сейчас.

– Почему в Перу? – в голосе Алисы прозвучало любопытство.

– Там климат здоровый и горы высокие.

Алису такое объяснение немного удивило, и она спросила с легкой иронией:

– Интересуетесь здоровым образом жизни?

– Да, интересуюсь, – ответила Мириам серьезно. – Но, главное, я хочу путешествовать, просто так, налегке, может, еще с парочкой человек для компании. Хотелось бы поехать в Восточную Африку. В Кению, например. Там потрясающие пляжи. Одна подруга рассказывала, что там прекрасный серфинг.