Текст книги "Она"
Автор книги: Милена Славицка
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Фрагмент 2
Несмотря на все доводы современных гендерных исследований о том, что женщина стоит наравне с мужчиной, я убежден, что только мужская форма существования представляет собой [……], как подтверждает современная наука. Женщины же, наоборот, представляют собой […………]. С женщиной прежде всего связана надежда на продолжение жизни, вот только кому это нужно. В конце концов, продолжение жизни – это всего лишь иллюзия. На картине Эгона Шиле «Беременная женщина и смерть» изображено женское тело, внутри которого зреет плод, уже заранее обреченный на смерть. Образ этот очень точный, к тому же созданный мужчиной.
Фрагмент 3
Мужчина и женщина не могут понять друг друга, потому что каждый из них живет своей жизнью, каждый ведет совершенно особое существование и их бытие подчиняется разным законам Вселенной. Пребывание мужчины в этом мире – это тема andante con moto Мендельсона-Бартольди, а точнее, первые фразы 56-го опуса его Третьей симфонии, которая столь же эротична, сколь и трагична. Первые такты исполняют духовые инструменты с преобладанием звучания гобоев, кларнетов и фаготов (типично мужские музыкальные инструменты). И только потом вступают смычковые. Начало звучит торжественно, но в то же время очень печально. Скрипки врываются внезапно, и звучит новая и, я твердо убежден, очень женская мелодия, решительная и жизнеутверждающая. И это момент зарождения настоящей драмы той первой музыкальной фразы, сыгранной в темпе andante сот moto, в темпе, созвучном ритму человеческого сердца. Дальше слышны одновременно мотивы и гневного отрицания жизни, и тихого с ней смирения, но опять и опять сквозь это драматическое сплетение музыкальных мотивов пробиваются две начальные мелодии. Потом звучит только первая – ее играют духовые, – и теперь мелодия звучит по-особому пронзительно и печально. Звучит, словно похоронный марш, только совсем не торжественно. И постепенно стихает, так что в финале мы слышим только тихие вздохи. Так кончается первая фраза.
Фрагмент 4
Моя сестра не хочет, чтобы я продолжал писать свою книгу о Мендельсоне-Бартольди. Она говорит, что писательство мне вредит. Кинесберг смотрит на мое писательство как на безобидное занятие, чтобы скоротать время. Но ни та ни другая и не подозревают, что для меня значит писать про Мендельсона-Бартольди, особенно теперь, после моего возвращения с Мальорки, когда в моей истерзанной душе – лишь образы могил из бетона, которые я видел на кладбище в Пальма-де-Мальорке и которые открыли мне подлинную сущность смерти. Обычные могилы оставляют нам хоть какую-то надежду, может быть, наивную, что это только метаморфоза, что наше тело и мы вместе с ним просто меняем одну форму существования на другую, пусть даже и черт-те какую, но всего лишь меняем одно на другое! Даже кремация не лишает нас надежды. Дым, поднимаясь к небу, пробуждает в нас представление о возможности слияния с атмосферой, стратосферой и не знаю с какой там еще сферой. Во всяком случае, при традиционном способе погребения и при большом желании подобные представления не лишены смысла. Но тела, погребенные в бетоне, таким представлениям никак не способствуют. И что за гадость этот бетон! В бетоне гибнет любая надежда и наступает мертвая тишина. Это я понял там, на кладбище на Мальорке, столкнувшись лицом к лицу с бетонной смертью.
Фрагмент 5
Наверное, я мог бы как-то примириться с сестрой. Но зачем? Я же не виноват, что Мендельсон-Бартольди сочинял такую музыку. И не виноват, что пишу о Мендельсоне-Бартольди. Вот и Кинесберг меня поддерживает, и она права. А еще говорит, что нет моей вины в том, что мне встречались женщины, которые меня не любили. Можно подумать, что бывают женщины, которые способны любить мужчину. Они по-настоящему вообще никого не любят, кроме своих детей, да и то, смею вас уверить, далеко не всегда. Более того, Кинесберг, бедняжка, не подозревает, что ни одна любящая женщина, хотя таковой не существует вовсе, не может помочь мужчине в его, так сказать, изначально трагической ситуации.
Фрагмент 6
Моя сестра и Кинесберг полагают, что мне нужна опекунша. Это классический пример женских суждений. Они уверены, что мужчина без женщины угасает, становится ни на что не способен и впадает в депрессию. Может, они и правы, но мужчина и с женщиной может впасть в депрессию, а то и во что похуже. А чем дальше, тем только глубже. Так мы подошли к тому, что мужчина в современном мире обречен. И мыслящий человек, то есть мужчина, все более уверенно и неуклонно осознает, что он живет в большом и просторном приюте для сирот, постоянно убеждаясь, что у него нет ни матери, ни сестры, ни жены и никакой женщины вообще.
В администрацию округа Ольсдорф,
в комиссию по опеке и попечительству
Уважаемые члены комиссии!
Сообщаю, что 4 января господин Рудольф Бергман умер. Как видите, Господь Бог распорядился по-своему. Господин Рудольф умер дома, а не где-нибудь в больнице. Я бы этого не допустила. Я была при нем до последней минуты, и он впервые рассказал мне о себе немного больше. Сказал, что хотел любить свою мать и сестру, но у него это никак не получалось. Когда же он понял, что так и не сможет их полюбить, решил, что лучше и не пытаться. А еще сказал, что на той Мальорке он понял, что означает смерть, то есть, как он выразился, полная и окончательная смерть. Сказал, что полная и окончательная смерть непроницаема, как бетон. Что полная и окончательная смерть – это одиночество, забетонированное внутри самого себя. И что он этого боится. А мне вспомнилось предание, которое рассказывают в горах близ Гмундена, о привидении, которое само себя боялось. А еще господин Рудольф сказал, что хотел бы быть похоронен в могиле, то есть в земле. И никак не в колумбарии в тесной и непроницаемой клетушке для урн. И что, дескать, он хочет, чтобы похороны проходили со священником и с музыкой, будто это все как бы не всерьез. Он и музыку сам выбрал, а я все его пожелания записала на бумаге.
Похороны организовала его сестра, которая все же приехала. Похороны были пышные, но на них почти никого не было. Известный вам господин Эрхарт из нашего муниципалитета, сестра покойного, наш приходской священник и я. Да еще два могильщика из похоронной службы. А как же? Кладбище у нас в Пайскаме очень хорошее, но у Бергманов там нет семейного склепа. Они все не из Пайскама. Поэтому наша венская дама быстро распорядилась насчет могилы. Она велела выкопать узкую яму, а внутри ее забетонировать. Якобы из-за подземных вод. Плиту на могилу, чтобы вышло недорого, она велела изготовить из сетки-рабицы и все того же бетона. А потом сверху присыпать землей и травой, но цветов она не хотела никаких, сказала, что потом с ними много хлопот. И той плитой из рабицы и бетона могильщики должны были накрыть узенькую, только-только в размер гроба, могилку, как только гроб туда спустят, а она, эта сестра его, положит сверху большой венок, чтоб прикрыть эту страшную плиту, и в целом все будет выглядеть вполне пристойно. Господину Эрхарту это не понравилось. Он со всей ответственностью предостерегал, что бетонная плита зимой потрескается и допустить этого нельзя. Я слышала, как сестра господина Рудольфа в конце концов пообещала господину Эрхарту, что до прихода зимы велит залить бетоном всю могилу и никакая вода туда не проникнет. Только вот не знаю, этого ли хотел господин Рудольф.
Как вам известно, никакой музыки сестра его заказывать не стала. А ведь ту бумагу с его пожеланиями я ей показала. Там было написано, что господин Рудольф хочет, чтобы на его похоронах звучал свадебный марш того самого Батольди. А она, как прочитала, так только подняла глаза к потолку и сказала, что ох уж эти его причуды. Но только последнее желание принято исполнять. Поэтому я пошла к господину Эрхарту и сказала ему, что, мол, так и так, что госпожа Бергман не хочет выполнить последнее желание своего брата. Господин Эрхарт эту бумажку у меня взял и пообещал, что как-нибудь все устроит.
На отпевании в часовне на кладбище священник нас заверил, что теперь у господина Рудольфа все будет хорошо. А потом, когда эти двое из погребальной службы везли гроб к могиле, грянул свадебный марш. Вы только себе представьте! Господин Эрхарт распорядился, чтобы марш звучал откуда-то из репродуктора, так что нам было весело шагать до той страшной могильной ямы.
Это и вправду замечательно, что господин Эрхарт все так устроил. У меня остались самые приятные воспоминания. Я буду навещать могилу господина Рудольфа каждое воскресенье сразу после мессы. Могилка его, конечно, выглядит неважно. Но я все равно около нее помолюсь и расскажу господину Рудольфу, что у него в доме происходит. Представляете, наша венская дама будет сдавать его туристам. Наверное, так выгоднее всего. Там под крышей уже и надпись имеется: Holiday Cottages, буквы в темноте светятся, если вдруг какой-нибудь гость приедет поздно вечером. Каждые выходные там будут новые постояльцы. А я буду приходить убирать, менять постели, а еще советовать туристам, куда пойти на экскурсию и чем можно заняться в нашей округе. Я обо всех могу позаботиться, любому умею помочь, если нужно, и речей при этом никаких не завожу. А знаете, наша венская дама хорошо платит. Она немного болтлива, но в целом мы с ней ладим. Так что в конце концов с Божьей помощью все обернулось во благо.
Ваша Анна Кинесберг
29 января 1989 года
Пайскам
ПОДРУГА
«И хотя жизненный путь святого Христофора может мам показаться замечательным и удивительным или даже прекрасным и благородным, мы тем не менее обнаружим в нем толику нелепой абсурдности, что стало следствием непомерно высоких упований, возлагаемых на образ Христофора самим тем временем, когда зарождались легенды…» Она остановилась, не дописав фразу. Это предложение нужно переписать. Слишком длинное, и слова в нем скомканные, как бумажки в мусорной корзине в кабинете ученого. Но как же мне закончить статью о святом Христофоре? Она размышляла и барабанила пальцами по столу. Здесь на севере о святом Христофоре вообще трудно писать. Она посмотрела в окно: снег, снег. Нет, здесь я свой «Критический комментарий к легендам о святом Христофоре» никогда не закончу. Как можно северянину объяснить, в чем особенность личности Христофора? Его отношение к телу, к душе? Люди на севере одеваются тепло и живут просто, а у святого Христофора сплошные тайны и противоречия. Уеду! – пришла ей в голову спасительная мысль. Поеду куда-нибудь на юг. Прямо сейчас и уеду, решила она. Но как же мне отсюда выбраться? Когда эта машина приезжает снег чистить? Пожалуй, не буду ее ждать, пойду пешком до развилки, около полудня туда приезжает трактор, еще успею. Она посмотрела на часы. Девять. Может, трактор там не каждый день бывает, но вдруг мне повезет. Возьму только пару теплых вещей из своих запасов, пойду налегке, самое тяжелое – это моя статья о святом Христофоре. Сто пятьдесят страниц. Но здесь я ее ни за что не оставлю.
Решение уехать от Хадара было окончательным и бесповоротным. О братьях она сегодня уже позаботилась. Еще в пять утра притащила мертвого Хадара в дом Улофа и положила обоих рядышком на кровать в кухне: мертвого Хадара к мертвому Улофу. Похоронить их она бы уже не смогла. Зимой на севере земля так промерзает, что лопата только лязгает о ледяной грунт. Не зря Хадар говорил, что на севере мертвых зимой не хоронят.
С Хадаром она познакомилась на одной из своих лекций в евангельской церкви в городке неподалеку. Читала там лекцию о святых и мучениках. Она ездила с лекциями в этих краях в согласии с планом, придуманным для евангельских церквей какой-то Ассоциацией образования. На лекциях она рассказывала слушателям о святых вообще, не вдаваясь в подробности. Голос у нее был слабый и слишком высокий, и совершенно заурядная фигура сорокалетней женщины. Никто ее лекции не слушал. Люди сидели, уставившись прямо перед собой, и ей казалось, что они смотрят сквозь нее на мир, ей невидимый, и она может лишь догадываться по их сонным глазам, как выглядит мир за ее спиной. Слушателей было всего девять. После лекции к ней подошел человек, сказал, что его зовут Хадар, что живет он тут неподалеку и что отвезет ее к себе на машине, потому что ночевать сегодня она будет у него. Она решила, что Ассоциация образования, которая организовала ей лекцию, договорилась с ним о ночлеге, чтобы сэкономить на гостинице. Как всегда, сэкономить и не оплачивать ей номер в гостинице. Хадар жил далеко, с Ассоциацией образования он ни о чем не договаривался, отвезти ее он не смог – ей самой пришлось сесть за руль, и провела она в его доме не ночь, а целую зиму. Хадар и приехал на ее лекцию только затем, чтобы она за ним ухаживала. Он был болен, и позаботиться о нем было некому. Да и трудно было кого-нибудь найти. Люди на такие вещи соглашаются неохотно. Узнав из местной газеты, что какая-то женщина будет читать лекцию о святых, он решил, если женщина интересуется святыми, да еще и рассказывает об их деяниях, то она могла бы и им заинтересоваться, раз он серьезно болен.
Хадар был не просто болен. Хадар умирал. А кроме умирания, ненавидел своего брата Улофа. Ненавидел брата за Божью любовь, как Каин ненавидел Авеля, и ревновал. Ревновал потому, что Бог любил Улофа больше, чем его. Время ничего не меняет, разве что зависть пахнет по-разному в разных странах и в разных столетиях. Впрочем, и Улоф умирал, и брата своего Улоф тоже не жаловал. Все люди так или иначе умирают, сказала она себе, решив, что будет заботиться о Хадаре: присматривать за ним, вскрывать и чистить его бесконечные фурункулы, лечить мазями его кожный зуд, бороться с его хроническим кашлем. Заодно и за Улофом присмотрит, ведь он живет в двух шагах от Хадара. Много внимания она братьям уделять не станет: подлечить, прибрать, еду приготовить, кошку покормить, но, главное, здесь в мансарде она наконец-то допишет свою статью о святом Христофоре.
Она не обернулась, чтобы взглянуть напоследок на дом Улофа, где теперь лежали братья, прижавшись друг к другу. Взгляд ее блуждал между сосен возле хлева, ей хотелось убедиться, что от мертвой кошки, которую она туда отнесла на днях и не закопала, ничего не осталось. Смотри-ка, уж и нет ее там, подумала она с облегчением. На севере мертвого можно просто так оставить. Природа о нем позаботится. Лисы и воронье растащат мертвого по всей округе. Природа все вернет в исходное состояние. Она не сомневалась, что о телах братьев природа тоже позаботится. А вот с душой Хадара будет сложнее. Придется мне еще потаскать ее за собой. Душу Улофа? Нет, ее не возьму. Оставлю здесь на Божью милость. У него душа легкая, сама о себе позаботится, да и что мне до нее? А вот душа Хадара, рассудила она, – другое дело. Хадар был моим мужем, пока я жила тут зиму, а это какие-никакие, но все же обязательства.
Она надела пальто, теплую шапку, обула теплые башмаки, повесила на плечо дорожную сумку, взяла в руки портфель с рукописью, перекинула через плечо душу Хадара и со всей этой ношей направилась по узкой дороге вниз в сторону развилки. Когда они с Хадаром ехали сюда после лекции, она запомнила эту развилку и Хадар сказал, что развилка называется «поле Франса Линдгрена». Она запомнила и сломанный указатель, который торчал из сугроба. Возле этого указателя они как раз завернули направо, а потом ехали лесом в гору минут пятнадцать. Так что развилка должна быть недалеко, подбадривала она себя.
Она убеждала себя, что развилка недалеко. Однако теперь она шла пешком и дорога до этого поля Франса Линдгрена тянулась долго. Она шла лесом уже не меньше часа, несла и сумку, и портфель со статьей, да еще Хадара тащила на спине. Погода испортилась, пошел снег. Снежинки закружились тут и там, дорога быстро исчезала под снегом, а вскоре и вовсе пропала. И уже не было никакой разницы между дорогой и недорогой, но она все надеялась, что какая-то дорога тут есть. Перелезая через поваленную ель, она подумала было, что сбилась с пути, но мысль эту прогнала. Решила, что ель, скорее всего, упала сегодня утром. Дул сильный ветер, она это хорошо запомнила. Пока тащила тело Хадара к дому Улофа, ей приходилось упираться пятками в снег, чтоб не упасть, такой резкий дул ветер, он мог повалить и эту ель. Она решила, что именно так и случилось. Просто этот завал еще не расчистили. Тут на севере никто не торопится расчищать завалы, говорила она себе. А сама все лезла и лезла через поваленные деревья, покрытые сосульками. Сосульки свисали вертикально вниз, и уже было ясно, что деревья эти лежат здесь давно. Наступив на останки замерзшей вороны, вернее, на воронью голову, торчащую из-под снега, она поняла, что и в самом деле сбилась с пути. Стена леса с обеих сторон смыкалась все плотнее.
Только через час пути лес перед ней расступился и можно было осмотреться вокруг. Она обвела взглядом неподвижную белую равнину и плавные изгибы гор. Прямо перед ней высилась горная гряда, похожая на сидящего великана. Он сидел прямо, ноги ему занесло снегом, каменные волосы на его голове стояли дыбом. Кто соорудил здесь великана? Она задумалась. Может быть, Элис из Лиллаберга. Это он ворочает камни, выдирает с корнями деревья, осушает озера, вспахивает болота. Но трудно сказать, подумала она, который по счету Элис из Лиллаберга, первый, второй или третий, приложил к этому руку, поскольку в этой семье испокон веков всех мужчин называют одинаково. Так ей Хадар объяснил, это он ей все рассказывал. На небе появилось снежное облако, накрыло рассеченную вершину каменного великана; облако росло и приближалось, снег повалил хлопьями и каменное изваяние скрылось из виду.
Ей повезло, что она снова оказалась в густом лесу и ветви деревьев образовали над ее головой подобие крыши. Если пойду с горы лесом вниз, все вниз и вниз, то выйду к развилке, успокаивала она себя, выйду к этому полю, как же оно называется?.. Поле Франса… забыла уже, хотя здесь у каждого места, даже самого безлюдного, есть свое название. Болото Лаупарлидмюрен, гора Хандскебергет. Да сколько еще таких мест Хадар называл! Зато у животных и людей на севере зачастую вообще нет имен. Или одно имя на всех, как у этих Элисов из Лиллаберга. Или дают такие как бы имена. Жену Хадара и Улофа, одну на двоих, звали Минна, и их кошку, тоже одну на двоих, которую они убили и которую я не закопала, тоже звали Минна. А меня Хадар ни разу по имени не назвал. И Улоф тоже. Они и не спрашивали, есть ли у меня имя. Стали бы они себе головы забивать, как меня зовут. Зато у всех гор, озер и полей есть свои названия. Может, потому что они всегда на своих местах и никуда вот так, в один миг, не денутся. С людьми и животными, по правде говоря, дело обстоит иначе. Хадар говорил, что на севере никогда не знаешь, вернется ли человек, собака или кошка, если они ушли из дома, не провалятся ли они в яму, полную шмелиного меда, или в высохший колодец, или еще бог знает куда. Поэтому и не стоит давать им имена просто так, на короткое время.
Снег наконец прекратился. Она остановилась, обмела перчатками воротник пальто, шапку, постучала пяткой о пятку и стряхнула снег с башмаков. Закинула Хадара на плечо и мужественно двинулась дальше. Идти теперь было гораздо легче. Стволы елей громко трещали, словно кто-то дергал струны в глубине их древесных душ. Наконец-то она могла спокойно подумать о своей статье. Ей было привычно думать на ходу.
Она часто размышляла о своих исследованиях, гуляя по улицам и паркам Уппсалы. В университете Уппсалы она училась на евангельском теологическом факультете. Вовсе не потому, что готовила себя к пасторской деятельности, просто хотела о Нем что-то узнать. Но о святых она писала исключительно с позиций современной гуманитарной науки. Например, в предисловии к книге «Святые севера» она написала так: «Святым всегда отводилась определенная роль. Иногда нужен был покровитель нового ремесла, иногда – вновь образовавшегося государства, а порой нужен был тот, кто оберегает от болезней. Для этих целей в легенды о святых вставляли детали биографий, подходящие как раз для тех или иных случаев. Функции святых можно было бы сравнить с функциями современных брендовых компаний или, например, с логотипами спортклубов. Впрочем, некоторых святых именно так используют и в наши дни. Взять, например, короны святого Патрика на форме наших хоккеистов». А в своем «Критическом комментарии к легендам о святом Христофоре» она давала специалистам следующие разъяснения: «При изучении легенд о святом Христофоре мы обнаруживаем сведения о том, что он был, скорее всего, римским воином и звали его Репрев, и что он был выходец из Ханаана или из Сирии. Однако не дадим себя обмануть разными сомнительными сведениями, которые можно обнаружить в этих легендах. Некоторые легенды содержат сведения откровенно фантастические. Рассказывают, например, о том, что у святого Христофора была песья голова. Действительно, во многих легендах, прежде всего восточных, святой Христофор назван псоглавым. На византийских иконах святой Христофор также изображен с песьей головой. Существуют и западные легенды, которые повторяют нечто подобное. Например, в немецкой легенде десятого века говорится, что святой Христофор выл, как собака, а если его дразнил прохожий человек, то он вцеплялся тому в горло или в ногу. Однако, читая подобные свидетельства, нужно сохранять здравый смысл. Даже если такие сведения и описания трудно объяснить, при их изучении не следует отступать от научного подхода. Иные исследователи объясняют звероподобие Христофора тем, что Репрев происходил из народа псоглавых. Так называли коренных жителей Ханаана. Или предполагали, что под „псоглавым“ следует понимать „другой“, то есть „чужестранец“. Эти исследователи обращают внимание на то, что в средневековых текстах „псоглавый“ часто относилось к человеку, который местным жителям казался странным и нагонял на них страх. Исследователи находили тому подтверждение в энциклопедии Гонория Августодунского. И тут нельзя не согласиться: „псоглавый“ действительно означает „иной, чужой, опасный“. На малоизвестной фреске, находящейся в склепе раннехристианской церкви святых Сергия и Вакха в Сирии, сохранилось устрашающее изображение святого Христофора. Но мало кто из ученых об этом знает. Позже церковь была превращена в мечеть, и сейчас к фреске практически нет доступа. На ней Христофор и впрямь изображен отталкивающе. Грудь его покрыта какими-то красными пятнами, вроде сыпи. Это особенно заметно, если снимок фрески увеличить на экране компьютера. Откуда на нем эта скверна? Объяснение, состоящее в том, что Репрев перед своим обращением в христианство был грешником и служил дьяволу, как свидетельствуют иные легенды, не выдерживает критики. На фотографии фрески уменьшенного размера видно, что вся его фигура окружена сиянием и его шакалья морда тоже сияет золотом, а нос, обросший курчавой шерстью, устремлен к небу. И что еще интереснее – на плечах Христофора нет младенца Иисуса Христа! Святой Христофор здесь сам по себе в своем страшном обличии. Такое изображение трудно истолковать. Но помочь нам может, например, отсылка к Анубису. Египетский бог Анубис был символом могущества фараонов, и у него тоже была песья голова. Иконографические изображения святых часто символизируют власть и силу».
Она шла по лесу еще целый час, таща Хадара на спине и неустанно размышляя о загадках, окружающих святого Христофора. Одна легенда, а точнее Ликийская, вспомнила она, свидетельствует о том, что святой Христофор чистил уборные, выносил бадьи с экскрементами прокаженных и опорожнял их в реку, через которую переносил путников. Что вообще это может означать – перенести кого-то через реку? Задалась она вопросом посреди леса в Норше и на расстоянии 750 километров вдали от университета в Уппсале. И так глубоко погрузилась в свои мысли, что начала рассуждать вслух. Подняла и сомкнула дугой руки над головой, словно обозначив этой метафорической фигурой все тайны, окружающие святого Христофора, так что Хадар едва не соскользнул с ее плеч. Теперь ее лекцию слушали лисы и белки, попрятавшиеся под снегом в своих норах. Она поняла, что добраться до исторической сути легенд о святом Христофоре будет очень трудно, но необходимо. Вспомнив, что она в лесу, а не в лекционном зале, закричала отчаянно и протяжно: «Христофо-о-ор!» Крик ее отразился от далекого каменного великана и вернулся к ней эхом «ор… ор… ор…». Или это был крик одинокой вороны, пролетающей над лесом?
Теперь она стояла на берегу замерзшей реки. Там, где течение подо льдом было всего сильнее, были видны мелкие впадинки, залитые водой, потому что был уже конец зимы, но лед с виду был еще крепок. Она вспомнила, как однажды под Рождество отец прорубил дыру в замерзшей реке и хотел наловить рыбы. Ей было тогда шесть лет. Отец прорубил лед двумя ударами топора, потом насадил и поставил удочку. Она вспомнила, как удивилась тогда, что река подо льдом не стоит, а течет, что под твердой ледовой коркой река живет своей жизнью. Что-то быстро промелькнуло, вода заколыхалась и она увидела гладкий серебряный хребет. А потом – глаз! Рыба попалась на крючок, резко дернулась и перевернулась на бок. И в этот момент на нее взглянул рыбий глаз. Она и не думала, что у рыбы такой большой и внимательный глаз. Крючок зацепил рыбью губу неглубоко, рыба сорвалась, оставив на крючке кусок своей щеки, пожертвовав частичкой своего тела, лишь бы уплыть прочь. Отец тогда закричал: «Сорвалась зараза! Ничего, далеко не уплывет, все равно сдохнет!» – и вытащил удочку. На крючке болтался кровавый кусочек рыбьей головы. А она уже себе представляла, как гордо понесет рыбу, завернутую в газету, чтобы кровь не испачкала ее праздничную шубку, как будет держать отца за руку и распевать колядки.
Теперь ей ничего не оставалось, как только перейти эту замерзшую реку. Но кто знает, крепок ли лед. Страх ей нашептывал, чтобы она помолилась святому Христофору. Ведь он же хранит тех, кто в пути. Раньше ей бы и в голову не пришло ничего подобного. А тут она сложила руки и приготовилась молиться: «Святой…», но как же к нему обратиться? Агиос Христофорос, Синт-Эстатиус, Сент-Китс? Обратиться к нему на шведском, латинском или греческом? И как креститься: справа налево или слева направо? Она подумала и не стала креститься вовсе. Одной рукой пришлось держать шапку на голове, снова подул ветер, а другой – портфель и Хадара, который все время сползал с ее плеч. Она быстро прошептала: «Помоги, помоги мне, пожалуйста!», закрыла глаза, прижала к себе Хадара покрепче и перебежала реку.
Дальше она брела, будто в забытьи. Опрометью перебежав замерзшую реку, она теперь едва переставляла ноги от усталости. И вдруг увидела перед собой гору. Гора выросла неожиданно, оказавшись вовсе не горой, а огромным, диковинного вида зверем, похожим на лося с массивными ветвистыми рогами, подпирающими, как ей казалось, верхушки деревьев. Запрокинув голову и открыв рот, она с ужасом смотрела на этот призрак. Лось клонил к ней голову, и голова его была уже так близко, что она чувствовала его горячее дыхание. Ей было страшно, но она поднялась на цыпочки и пальцем осторожно дотронулась до морды зверя, и ощутила, как его губы жарко затрепетали. Тогда она набралась смелости и погладила его по носу. Нос на ощупь был нежный, как мужской член. Страх ее совсем прошел, и она дотронулась до клочков курчавой шерсти над его ноздрями. Она гладила эту курчавую шерсть, как когда-то в детстве гладила персидскую овечку. Гладила овечку и кормила ее с руки. Они были с отцом на экскурсии, овечка гуляла в загончике, на заборе висела машина-автомат, туда кидали мелочь и получали пакетики с кормом. Она вспомнила об этом, пока ласкала этот мохнатый носище. Еще вспомнила, как снова и снова канючила у отца деньги, как ей не хотелось уходить от овечки. Когда отец все же оттащил ее за руку, то рассказал ей, что каракулевый мех, такой, как у мамы на воротнике пальто, выделывают из шкурок таких ягнят. Ягненка вынимают из материнской утробы, а чтобы шкурку не испортить, овце заживо разрезают матку, достают ягненка и снимают с него шкуру тоже заживо. Наверное, отец не должен был это рассказывать, но он всегда пользовался случаем, чтобы просветить свою дочь. Лось неожиданно тряхнул головой и громко фыркнул. Она испугалась и быстро отдернула руку. Рогатая голова начала подниматься вверх, изогнутая шея распрямлялась и вытягивала величественную голову с терновым венцом рогов все выше и выше, его прекрасная голова вздымалась вверх, будто восходящее солнце, пока не исчезла за вершинами деревьев.
Она уже не помнила, как в конце концов вышла к развилке. В тот момент, когда она приблизилась к сломанному указателю, который если и указывал куда-то, то прямо в землю, она увидела трактор. Он тоже походил на призрак. Пылил вокруг себя снегом, грохотал, дикие глаза прожекторов светили на фоне метели так ярко, что ей пришлось заслонить глаза рукой, сумка с рукописью упала в снег. Другой рукой она замахала изо всех сил, так что Хадар свалился на землю. Трактор остановился. Она быстро подняла сумку, схватила Хадара за волосы, потащила его за собой по снегу и на бегу закричала: «Я тут! Я здесь!» Водитель высунулся из кабины, и она прокричала, обращаясь к расплывчатому овалу лица высоко над собой: «Мне нужно на трассу, на автостраду!»
Усевшись рядом с водителем, она поняла, что ей здорово повезло.
– Подфартило тебе, – кричал ей водитель сквозь грохот мотора, – что меня сюда послали за этим указателем, хотят ремонтировать, только привезти надо. А так бы не поехал, по четвергам тут не бываю. Ты сама-то далеко бы не ушла. По этой дороге не пройти, когда снегу навалит. Ведет ложбиной. И снегу тут – больше, чем в лесу.
– Да указатель-то сломан еще с начала зимы. А ты его и не взял, – удивилась она.
– Ну и пусть. Он примерз там. Не видишь, что ли? Кто же знал, что такая погода завернет, когда меня посылали. Вчера-то хорошая была погода. А ночью все замерзло, и с утра по небу гонит тучи и снег валит. Ну и что, что указатель не взял, зато тебя подобрал. Какая разница.
Странная логика, но здесь на севере она научилась ни о чем не спрашивать. Главное, что трактор приехал.
На трассе ей снова повезло. Стояла она совсем недолго, как увидела, что едет грузовик. Ей казалось, что он не едет, а выплывает из белого пространства. Грузовик плыл в белой тишине, и снежинки плясали вокруг его фар. Он приближался совершенно бесшумно, и только когда остановился рядом с ней, она услышала скрип тормозов. Грузовик резко выдохнул воздух из глубин своих жестяных легких, словно кит, который, всплывая на поверхность белых волн, выпустил фонтаны пара. Открылась дверь, из кабины дохнуло теплом, водитель подал ей руку и помог влезть наверх со всеми сумками и Хадаром. «Мне до Уппсалы», – прошептала она и рухнула на сиденье. Сумка упала ей на колени, портфель ударил ее по лицу, Хадар повис на спинке сиденья позади нее. Она оперлась на него спиной. Водитель стал ее расспрашивать, зачем ей нужно в Уппсалу, но она не отвечала, оцепенело уставившись на дворники, которые раздвигали снег на белые полумесяцы.
