Текст книги "Не на месте(СИ)"
Автор книги: Милена Острова
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
Завидя меня, Задира сразу шугнулся в тень, но Гром успокоил жестом: не дрейфь, эт' свой. До меня донеслось его досадливое:
– Эли, какого тебе копья? Чего на рожон-то лезешь?..
Гром был честняга из честняг, но втайне всегда восхищался этим ловкачом...
Я двинул прочь, размышляя, а не Задире ли я обязан неким позорным инцидентом, что случился со мною на днях?..
Скоро друган нагнал меня, ткнул кулаком в бок: зря, мол, вылез.
– И что ты водишься с этим висельником? – озлился я. – Сам запалится и тебя подставит! Чокнутый: соваться в город, да еще средь бела дня!
Но Гром, противу ожидания, расплылся в ухмылке:
– Ну, не-ет! Эли удачу за хвост держит. Эх...
Тут меня вконец взбесило, и я брякнул:
– Не завидуй. На этот раз – не удержит, хана ему.
– Тьфу, дурак! Типун тебе! – рыкнул Гром, но тут же хохотнул: – А, шуткуешь опять?..
И снова мы бродили, глазели. Закат догорал, с Большой рыночной слышалась музыка и вопли зазывал.
– Ноги уже отваливаются, – гундел Дылда.
– Ну, пошли вон в "Рыбки", – предложил Ватрушка, а Громик буквально внес нас внутрь, нахально облапив и похохатывая.
Вино "Трех рыбках" дрянь, зато пиво под копчушку отличное. Народу было мало: как раз шли представления бродячих актеров. Но мы с парнями на такое не любители.
Посидели, потрындели.
– Скучно, – пожаловался Ватрушка, – Беска, погадай нам, что ли?
– Не хочу, – буркнул я.
– Да не ломайся!
– Чушь, – скривился Дылда. – Все равно, что на прохожем гадать: пальцем в небо.
– Не, у Бесогона смешней выходит. Давай! Вот чего меня ждет, ну... через дюжу лет?
Я закатил глаза и ляпнул первое, что взбредет:
– Продашь пекарню, купишь виноградник на Зеленом мысу, женишься на вдове-рийке и к старости разбогатеешь, как мой папаша.
– Во брешет! – Ватрушка аж подпрыгнул от удовольствия.
– А мне? – встрепенулся Гром.
– Пойдешь на галеры за убийство, – вылетело сам не знаю как.
Тьфу, Наэ! Сколько раз зарекался играть в эту дурацкую игру.
– Кончайте, не смешно! – вспылил Дылда.
– Пого-одь, – осклабился Гром. – Эт' чего-то новое. И кого ж я порешу?
Я напрягся, но сдержаться не смог, брякнул-таки:
– Меня.
Парни прыснули, а мне стало как-то кисло. Думаете, это я пошутил? Если бы! Само лезет. Причем всякий раз разное, я и сам наперед не знаю, что выдам.
– А Дылду? – не унимался Ватрушка.
– Мореходствовать будет, – проворчал я.
– Во, это уже ближе к делу!
– Да идите вы... – отмахнулся Дылда.
– А че? Помнишь, какую ты тогда лодку сделал? Мы на ней все бухты кругом оплавали, вообще отлично держалась! – поддержали парни.
– Ага, а потом отец ее сжечь велел...
– И чего он, и впрямь из дома сбежит? – радовался Ватрушка.
– Если поверит в судьбу, то рванет не глядючи, – меня вдруг потянуло в пафос. – И станет наш Дылдень вдохновен, и горд, и бесстрашен. Мотаться ему по дальним чужим морям до конца дней. Ни дома, ни денег, один вольный ветер в башке. Зато будет счастлив, как никто.
– Во! А ты говоришь: глупость! – возгордился мною Ватрушка.
Тут пьяненький мужичок за соседним столом не утерпел, встрял:
– Да почем ты эт' все знаешь-то? Провидствовать, чай, умеешь? Ну-ка, ну-ка!
Прочие тоже взялись подначивать.
– Да это ж Бесогон! – хохотнул кто-то. – Он те наплетет...
"Отставить! Молчать!" – приказал я себе. Ведь огребал уже, бывало. Но это ж – как понос, не удержишь. Ну, и пошел трепать... Что скоро-де будет большая война, и Рий завоюет и нас, и всех кругом, и Империю, а потом придет из-за трех морей несметная дикарская орда, они схлестнутся, и тогда уж вымрет полмира...
Все заржали, особенно мужичок-подстрекала. А я прикусил свой дурацкий язык. Нет, я не верил, конечно, что это бесы, там, нашептывают или сам Наэ. Однако не накликать бы лиха...
...Как с теткой моей, дяди Киту женой.
Вот с дядей Ваи не помню, только Веруан без конца снился – как люди бьются на мосту и у моста, прямо в воде, и вода вся красная... Но Веруан мне тогда часто снился. А вот с тетей – точно.
Дядька ее боготворил. Хоть она толстая была – еле в дверь проходила. Зато добрая. А уж готовила как!.. И вот раз играли мы с кузинами, и вдруг меня ни с того ни с сего бросило в рёв. Хоть я тогда большой уже был. Реву, аж захожусь. Меня утешить хотят, а я в тетю вцепился и визжу: "Тетечка, милая, не лазь! Не надо оно тебе! Не лазь, тетечка!" Помню, так и стояло перед глазами, как она тянется за чем-то и падает... Прошло несколько дней. Был какой-то праздник, ждали гостей, служанки забегались, и тетя возьми да полезь сама на верхнюю полку за блюдом красивым. Табуретка подломилась, тетя упала и убилась – разрыв сердца. Дядя Киту чуть не рехнулся тогда...
Фу ты, да что меня сегодня разбирает? Прочь тоска!
– О! Пацаны, а вы мохнолюдов видали? – спросил я.
– Э! – отмахнулся Дылда.
– О! Ври-ври! – обрадовался прилипчивый мужичок.
– А бабу-мохнолюдку?
– Ха!
– А у нас такая в доме живет, – похвастался я.
– Да брешешь же, Бесуня!
– Не-а. Наложница дядькина, прикинь? Он, как овдовел, затосковал, ну батя и стал ему всяких цыпочек подсовывать...
– Ну?
– А дядька ни в какую, вообще к бабам интерес потерял. А эта, вишь, понравилась.
– С мохнатыми-то титьками? Го-го-го! – дружбаны, конечно, не поверили, хотя это чистая правда.
Мне решительно не сиделось. Я вскочил и провозгласил:
– А теперь – к дамам!
– Там таких нет!
– Ха-ха-ха!
– А я бы попробовал, – реготнул Гром. – А че, мягко, пушисто...
– А овечку не проще?
– Или сучечку?
– Го-го-го!
Ну, вот и настроение наладилось. Все, больше никаких чудилок сегодня, – пообещал я себе.
в тот же день, утром
Йар Проклятый
...Жар кругом... Жар рвется из-под земли, брыжжет, ревет, течет огневыми реками. Все в огне. Небо искрасна-черно, небо сыплет камнями и пеплом. Нет воздуха. Только жгучий смрад. Он раздирает грудь, выжигает изнутри... Раскаленный ветер сметает все вокруг... Но я иду сквозь него. На мне горит кожа, горит плоть, и лопаются от жара глаза, и разрывает грохотом череп... Но я обновляюсь и продолжаю идти.
Вижу, как вспыхивают в дымном жерле молнии, сплетаются в клубки, выстреливают... Ближе, ближе. Бьют в меня. И я сгораю вмиг, в пепел. Но поднимаюсь снова и снова. Меня не остановить. Во мне лишь ярость и смерть. И я несу их...
Господи, помоги!
Вскакиваю. Душно. Худо, невмочь... Господь мой, да не остави меня... Пресветлый, царящий, владетель нив и пастбищ небесных... Да приидет...
Не могу... Нутро горит, желчь горлом... Пить... Как же хочется пить... Господи... за что?.. Если б только узнать, за какие грехи та мУка назначена... Если бы искупить, отмолить...
Ну все... Все, все, ушло.
Так. Где я? Скалы кругом, осыпь каменистая... А, вон же город. Туда. Там люди, там вода...
Спускаюсь. Пот ливмя, колотит всего, ноги трясутся, не держат... Солнце печет, и мстится, будто это тот, мертвящий жар, и я все еще горю заживо...
Хватит! Все. Не надо об том... Просто не молился как след, вот оно и вылезло опять. Хотя его никакой молитвой не отгонишь...
Вот и тропа. А ты напрямки попер, балда! Тропок-то вон сколько, и все вниз, к дороге, к стене городской. Туда мне. Правильно. Даже и поотпустило сразу...
***
Стена каменная в десять локтей вышиною, а ворота – настежь. Знатные ворота: вереи в два обхвата, створки в ладонь толщиной, медными клепками усажены. Стражники дюжие, в бронзовых шлемах, в нагрудниках, с топорами на длинных ратовищах.
А народищу-то! Кабыть в стремнину затягивает. Все нарядные и ото всех вином так и прет. Под стеной, в тени, корчаги стоят, и продавцы оттуда вино черпают, разливают. Ан вино-то не вода, денег стоит. Да и одуреешь с него. Вона, кой-кого уж разморило, валяются на травке. Это что ж к вечеру будет?
Вона город-то! Домины каменные, напирают, теснят, и народу битком, так и мнет, точно в крупорушке.
– Где колодезь-то тут? – людей спрашиваю.
– Туда, – рукой машут.
Проталкиваюсь. Пахнет камнем нагретым, людьми, дымом, вином, стряпней, пылью сухой... О! Вода! Даже плеск слышно и как ворот скрипит. Бегу, суму локтем прижав. Колодезь – каменный тоже. Только вот очередь к нему. Да вон поилки. Уж потеснитесь, лошадушки, невмочь мне...
Люди смеются:
– Похмелись поди!
– Во дурной, а?
Пусть их. Пью, пью... Хоть стоялая вода, а слаще родниковой. Башку макнул, поболтал, обдался весь. Рубаху снял, пополоскал, отжал и обратно напялил – обсохнет мигом. И в горшок еще с собой набрал – фляги-то нету, не сообразил припасти.
Несу кое-как, к груди прижавши. Кругом гляжу: эка богато! В окнах материя красивая понавешана – не на продажу, для красы. Дома-то все высокие, в два этажа, да впритирку стоят, кабыть срослись. А через улицу, поверху, еще перемычки каменные. И ни деревца. Только навесы всюду – соломенные, парусиновые. Для тени. Камень-то на солнце так и калится.
Выхожу на площадь. Вот и ярмарка, торжище огромное. Лавки рядами, возы теснятся, шум, гам. А влево по улице видно, как дома на гору карабкаются, и на самом верху – замок княжий, будто украшенье.
А ярмарка! Зайдешь – и потонешь сразу. Ослепнешь, оглохнешь и нюх собьешь. Столько лавок, товару разного! Гудит-бурлит, везде народ толчется, щупает, торгуется, а то и стащить норовит. Но на то вон стражники, щиты медные. Хотя и стражники нынче пьяны...
Продавцы за рукав хватают, кричат с разных сторон. Хорошо, деньги в пояс зашил: ладно воры, сам спустишь враз, не заметишь... Тут и ткани заморские, и сапоги, узором расшитые, каких и староста сельский не нашивал; посуда медная, надраенная, аж светится, горшки чудные, долгоносые.... Чего только нет!
Поискал своих, кто по чешуйному ремеслу. Куда там! Зато выбрел в оружные ряды. Топоры боевые, тесаки, палицы, мечи всякие – и в завитках, и с позолотой, и вовсе кривые, как серп... Аж зудит в ладонях: будто сжимаю уж рукоятки... вон тех, парных, чуть выгнутых, узких... сабель.
Еще чего! Бегу скорей прочь. Верно, по нраву ему оружие, бесу-то... Ан выкуси! Знаю тебя!
Иду кругом. Тут телеги с овощами-кореньями, мясные ряды, рыбные... Ох и воняет эта рыба морская! Да не токмо рыба: тут и гадины какие-нито разлапистые, и ракушки вон варятся в чане... Воняет, а кишки-то аж сводит с голодухи-то... Иду дальше. Зерно, бочонки с соленьями, корчаги с маслом... и хлеб... Боже, сколько хлеба! И пироги, и булки, и калачи, и так пахнет...
Рву когтем нитку суровую из пояса. Да зашил-то крепко. Колупал-колупал, только воду из горшка расплескал. Уцепил кое-как малую монетку-полушку. Сую торговке:
– Бог в помощь, тетечка. Чего вот на это купить можно?
А она глядит, как у меня рука ажно дрожит, и смехом отвечает:
– Да ладно уж, – и подает мне каравай.
Навроде милостыню...
– Господь тебе воздаст, – сиплю. Стыд-то!
Однако, недешев в городе хлеб, надолго моей заначки не хватит... Надо скорей решать, куда податься-пристроиться. Зачем-то же меня сюда вывело?..
И тут, как нарочно, принесло ветром дух морской, соленый. Так и тянет за ноздри... Можа, пойти на корабль попроситься? Уплыть подальше, куда приведется, а там, глядишь, и до земель веруанских когда доберусь. Коли не святой отец, может, хоть мудрецы ихние мне растолкуют, как быть-то с бедой моей?..
***
Иду вниз. Каравай схарчил, воду выхлебал. А все мало. Печет-то страсть, враз все пОтом выходит. Рубаху бы снять, да неловко: люди кругом одетые...
Выхожу в другие ворота. А город, вроде, и продолжается, только дома тут уж поплоше, помельче. И воняет больше рыбой, ворванью, дегтем. Струганным деревом, пивом кислым, дымом зло-едким и съестным тоже чем-то. Но и морем, конечно. Уж видно его хорошо: кабыть прямо на небе полоска синяя намалевана, за окоем уходит, и края ему нету. Плещет, ухает, будто дышит.
В порту шумно, людно. Корабли стоят сам-разные: тут прямые паруса, тут трехугольником косым аль двумя; тот с веслами, этот без. Какие громадные, с целый собор размером, а есть поменьше. Поверху, на палках язычки цветные полощутся – флаги. Эт' чьих краев обозначает, да я в том не смыслю.
Вона и чужане. А страшные-то! Черные, что твоя сажа, щуплые, голомордые и в рубахах ярких да длинных – так и подумаешь: бабы. Но нет, мужики вроде. При них – пара молодок из наших да девчонок несколько, одна и вовсе малая – чужанин ее на плечах тащит.
Рядом старушки на железных противнях ракушки жарят (вот откуда дух-то чудной). Спрашиваю у одной:
– Увезут, поди, девок-то?
– Ясно, увезут, – кивает. – Но ты не думай, обиды им не будет. Южанам бабы для семьи нужны. Для приплоду, понял?
– А-а... А парней они не берут?
Смеется:
– Ну, коли ты родить умеешь...
Тут чужане с нами поравнялись. Девки-то носами хлюпают, только малой нипочем: трескает сласть какую-то, чумазая. Не понимает еще... А одеты-то все худо, в рванье.
Слышу, чужанин молодку улещивает:
– У нас женщина ценят! Хорошо жить станет: хороший дом, богатый муж.
Та только кривится. А бабки шушукаются промеж собой:
– Господи, даже проблядушек прибрали...
– И! Да какая ж добром захочет век на чужбине жить, да еще с такой образиной!
– Ну, знать, дома и того горше...
Один чужанин меня завидел, кричит:
– Э! Работа искал? Иди туда, – и на корабли кажет.
– Чего? – спрашиваю.
– Работа. Носить. Товар носить, да?
– А... Хорошо, – говорю.
Бабки подсказывают:
– О плате-то уговорись сперва, э!
– Да мне, – говорю, – и едой. Можно.
Чужанин зубищи щерит, белые-белые:
– Еда давать, хорошо. Иди со мной сейчас.
Потаскал маленько мешки: зерно да изюм. Чужане не обманули, даже вином разведенным угостили – кисленьким, с яблочным духом; да на пяток рыбин заработал. Хороши рыбы: мякоть жирная, сочная, так ломтями и отстает. Дедок, что их жарил-продавал, мне еще от себя закорючек каких-то отсыпал. Пахнут вкусно, а на вид – букашка букашкой.
– Это что ж, – спрашиваю, – жуки морские?
– Какие жуки? То ж креветки! Угощайся ради праздничка.
Эка люди тут щедрые, помогай им Бог...
– Спасибо, – говорю. – А что ж за праздник? Какой нынче день-то?
– Как же, Седьмое испытанье.
Выходит, завтра-то Очищение. Так бы и пропустил...
– Последний ярмарочный день, – дедок вздыхает. – Завтра эти все восвояси поуберутся. Эх...
То-то суета. Погрузка везде идет, чужане отплывать готовятся. А мне как быть? Ехать, нет? Куда Путь-то?
Рядом море плещет, веет духом соленым, рыбным. Ан все на душе маятно. Брожу по пристани, закорючками хрущу. Вкусно, только шелуху не враз и разжуешь. Котомку на спину закинул, рубаху вкруг пояса подвязал. Тут можно, тут все полуголые. Так и снуют: работа не ждет. Всякий народ, больше смуглявый-чернявый. Ну, как и из Веруана кто есть? Спросить, пожалуй. Они люди разъезжие, чай, поймут по-нашему.
Вон хоть мужик, пока остановился, трубку раскуривает – как у Деда трубка-то... Одет богато, оружье на поясе дорогое. Верно, купец знатный. Ну да ладно.
– Прости, – говорю, – господин хороший, ты не из Веруана будешь?
– Ха! – тот глаза выпучил, пыхнул дымом вонючим. – Веруан – не-ет. Рий.
Рий. Эт' рядом, но не то совсем. Это враг ихний даже...
Спросил другого. Тоже риец оказался. Лыбится:
– Рий, Герья – друзя! Торгов союз, да?
– Ага, – киваю.
– Э! Ты – большой, да? – и за плечи меня треплет. – Что здесь делал? Работа есть? Деньги есть?
– Не, – отвечаю, – первый день в городе. С хутора я.
– Ху-то-ра – что такое?
– Ну, землю копал, – показываю, как копать. – За скотиной ходил.
– Копал – хорошо, – риец радуется. – Сильный, да? Иди, работу дам. Плавать будешь. Моряк будешь! – и уж тащит меня, за локоть прихвативши.
А я бреду и к себе внутри прислушиваюсь: идти, нет? Тут словно дернуло за спину: нет, не туда. Назад!
– Извини, – говорю, – добрый господин. Не надо мне... Того... Не взыщи...
– До завтра стоим будем! – риец кричит. – Думай! Приходи! Вон корабль, самый большой, самый лучший!..
Ага. Эт' который длинный и с веслами. Да мне ничо, можно и на весла, только вот вспять тянет-то, в город...
***
Тянет-водит, а куда – не разберу. Дотемна ходил. Кругом народ гуляет, поет, какие и ряженые, и все до единого веселые да пьяные. Столько людей, аж душно от них.
Потом набрел на улочку потише. Глядь: за загородкой навроде сада, и народ тож гуляет, но хоть песен не орут. Зашел – кладбище. Аж скрутило внутри...
Не похоронил ведь Деда-то путем. Не смог... Молебна б не заказал: во храм-то нельзя мне, да и веры он ненашенской, Дед мой, не знаю, как и принято у них... Но хоть кости б собрал, схоронил по-божески... Ан нет. Удрал, себя не помня, скорей, чтоб и не глядеть...
Нахолонуло и откатило. Поздно виниться. Не перед кем. Что сделал, то сделал, на тебе и останется...
Утерся, иду дале. Авось выведет, куда надо.
Глядь: помост дощатый, тряпки навешаны, и народ кругом толпится.
– А чего, – спрашиваю, – тут будет, люди добрые?
– Как же! Представленье.
Верно, кукольники. Братья рассказывали, они всегда на ярмарках выступают.
– А дорого стоит?
– По ри с носа.
Погляжу, чего уж.
Кукол, правда, не показали, зато лучше было. Видел я самого великомученика Риа-Суа. Как живого. Другие-то видно было, что актеры, что не взаправду: кричат точно глухому, руками машут... А Риа-Суа – настоящий. Мать когда про него рассказывала, я думал, он уж старец был, и жалел его, конечно, но не так. А он, оказывается, вон какой: молодой, пылкий, и вовсе ему не все едино жить или сгинуть смертью лютой. Да только Бога он любил пуще жизни, потому и пошел язычников диких обращать, души ихние спасать. За то и погиб...
Не я один плакал, когда он с костра слова свои последние говорил... Кончилось уж представление, а я все не опомнюсь. Тут подходит актерка, шапкой с монетами передо мной брякает. Я хвать за пояс, ан нитку-то не раздеру и уцепить деньгу не выходит – далеко завалились. Да что ж такое! Дергаю-дергаю, ровно припадочный... Хмыкнула актерка и дальше пошла. Срам-то какой...
Пока возился, другое началось: повыскочили скоморохи на ходулях, в штанах длиннющих да в колпаках. Эка вытворяют!.. Прыгают, в рожки дудят, дерутся утюгами здоровенными, из тряпья пошитыми. Другие шарики в воздух подкидывают, по десятку сразу. А один так и выплясывает на ходулях-то, и обручи тонкие будто сами по себе вкруг него летают. Еще и шутковать успевает:
– Дядь, чего рот-то раззявил, прыгун заскочит!
И неловко из-за денег-то, а уж хохочу вместе со всеми. Вдруг раскорячивается это пугало прямо надо мной да как завопит:
– Что это ты ищешь у себя в штанах, мальчик? Фитюльку свою потерял?
Господи, так это ж он! Тот самый, что святого играл!..
– Ей, послушай! – кричу. – Ты самый...
Но тут другой скоморох как даст ему по башке, и мой актер уж за ним поскакал:
– Ах ты, проказник! Ну, держись! За это я кое-что с тобой сделаю!
Один и тот же человек – а такой разный! И святой мученик у него настоящий, и скоморох – настоящий...
ближе к полуночи
Тау Бесогон
В «Полных бочках» нас ждал неприятный сюрприз: наш любимый, лучший стол оказался занятым бандой бродячих комедиантов. Кабатчик местный – большой их поклонник.
– Ща я их! – начал было Громик, но мы утянули его за свободный стол.
На нас висла подцепленная по дороге шалая бабенка. Болтовня ее поднадоела, посему я заказал стопочку наливки, влил в тетю и спихнул ее на колени к Громопёру. Тот был в печали: стерва Тайса (ну та шлюшка-затейница, что ему нравилась) куда-то исчезла, не иначе загуляла с приезжим толстосумом.
В распивочную стекались гуляющие. Дылда углядел знакомых и пошел к ним. Гром отрешенно перебирал выпуклости на предложенном теле, точно слепой музыкант струны, и вздыхал. Ватрушка сосал вино и хихикал: "Виноградник!"
Все уже притомились, и только у меня по-прежнему свербело.
Не помогла даже верная Кайра Кобылка. О, мы с ней друзья! Называет меня "жантильным кавалером" – я же и научил. У нее теперь все клиенты либо "кавалеры", либо "обмудки", и вторые, ясно дело, преобладают. С Кобылкой – без изысков, зато добротно. Как любимцу, мне еще и вольности позволительны: пожмакаться, поцеловаться всласть, как я люблю, потрепаться... Откатались на славу, до приятной истомы, я даже вздремнул чуток, а проснулся – все то же шкрябанье в душе. "Ты сегодня сам не свой, малыш, – заметила Кобылка. – Словно потерял что важное". Мудрейшая женщина, хоть и шлюха...
Через стол от нас сидели рийские матросы, но настроения общаться не было.
– О чем они говорят хоть? – приставал Ватрушка.
– Колбасу нашу ругают.
– А чем ихняя-то лучше?
– Они кровяную предпочитают, – буркнул я, морщась.
Из пятерых рийцев трое были в красном, и взгляд невольно цеплялся за эти цветовые пятна. Как же они обожают цвет крови! Алый и золотой – цвета их штандарта. Сколько раз они мелькали в моих снах – в тех, где бились на мосту люди и падали, падали в воду, крася ее в тот же цвет... Кровь и золото. Символ, ценность, мерило всего. Лучшая жертва Умму Воителю...
Я встретился глазами с одним из рийцев и поспешно уткнулся в кружку с монастырским, но и тут мерещилось густое, кроваво-красное...
Рийцы – наши друзья и союзники. К тому же по суше им сюда ходу нет: нас разделяют горы Илард. А с моря наш, например, город взять не так просто – пытались уж всякие, бывало. И все же...
Где-то стороной, далеко-далеко жужжали разговоры, пел негромкий тенор, кряхтел Гром, гудело Ватрушкино:
– ...и чего тебя заклинило? Та же Сайя Цветочек ничуть не хуже...
А еще дальше шелестело по-рийски:
– ...этот рыжий урод тебе всю спину просверлил. Не нравится мне это дело...
Но я был вне. Маетная тревога не отпускала. Я не мог объяснить, я просто чуял его – запах скорой беды...
Кажется, я встал. Было четкое ощущение, что надо идти, что-то сделать... Тут я и пропустил самое главное: началась драка.
– Разложи-илось тут хамло всякое!
– Пшол вон!
– Да я те!..
Сонный кабачок мигом взорвался. Что-то загремело, в нашу сторону спиной вперед полетел расхристанный детина, следом деревянное блюдо, какие-то объедки, скамейка... Оживившийся Громик подбирал все это и швырял обратно.
Я двинулся вперед, беспомощно озираясь. В этой людской мешанине словно оборвалась та ниточка, которую я почти уцепил. Меня толкали, я отпихивался... Потом кто-то упал, преграда исчезла, и я увидел человека. Ужасно знакомого...
Хотел окликнуть его, но тут что-то ударило под колени.
Падаю, кувырнувшись, вскакиваю, отвешиваю смаху одному, другого бью локтем, не глядя. Бездарная драка, все на всех.
Кто-то наваливается на спину. Принимаю резко вбок, чуть поддергиваю и шмякаю его себе под ноги, добавляю сапогом в живот.
Вижу Ватрушку с расквашенным носом, и как Громик месит людей. Всё как всегда... Но драться не хочется. Вообще никакого куража. Лишь сосущая пустота в груди...
Ныряю под чей-то кулак, бью кого-то сам...
И тебе тоже? Да на!
Удар. Блок. В сторону.
И тебе? Да...
А, вот он опять! И горло сжимает ужасом, и я вдруг начинаю истошно орать, звать – только бы обернулся, только бы... Обернулся. Рванулся. И я бросаюсь навстречу.
У него другое, чужое, неправильное лицо. Но я... знаю его, это...
Тр-рах! Искры из глаз.
Темно.
Йар Проклятый
Ох, и охота же жрать! Столько попадалось домов этих с картинками вроде кувшинов да жареных поросят, а теперь и не видать ни одной. Едой-то отовсюду несет, но больше – пьяными, отхожим местом, помоями... И люди-то все порасползлись. Слыхать только брань издаля да окрики злые. Заборы, заборы. Не туда куда-то забрел...
Выхожу где посветлее.
О! Вот и вывеска – три бочонка на цепи, ровно бусы. Песню слышно. И запахи! Дымком, колбаской жареной, жарким, кулешом, лепешками, вкусным теплом...
Подбираю слюни, вхожу
Комната длинная, с цельную общинную избу. Столов десяток, светло. Да народу немного пока, хорошо. Сажусь тишком, к двери поближе, достаю из торбы ножик (и как давеча о нем позабыл?), нитку поддеваю. Выйдет хозяин, спрошу себе пива... а можа, и вина. Чего ж? Деньги-то есть. А еще – мяса. Хочу и всё, с Восшествия мясца не нюхал... Да где ж хозяин? Уж брюхо к спине прилипло...
Подымаюсь. Глядь: скоморохи мои сидят! Вот как раз деньги-то отдать за представленье. И актер мой тут. Да грустный. Прочие смеются, поют, целуются, а он знай одну за одной запрокидывает...
– Чем могу? – а вот и хозяин.
– Здравствуй, уважаемый. Мне бы вина. А... сколько оно стоит?
Вижу: косятся. Не то чего-то ляпнул...
– Бывает вино и Вино, – хозяин палец подымает важно. – А так – от пяти ри за кувшин.
– От пяти... эт' медных?
Сзади – рёгот недобрый. И сразу холодок меж лопаток. Ох, зря приперся. Любят тут подраться, уж я такое наперед чую. А мне нельзя...
Тут актер мой вдруг повертывается:
– Налей парню кружку "Черного бастарда". Полагаю, он не столь взыскателен во вкусах.
– И мяса, – смелею. – Окорока. Кусочек.
– Кусо-хо-чек! – ржет кто-то.
И все ржут. И зырят, зырят. Кабыть голым на виду торчишь, только и чаешь стать ростом с зернышко да в щелку какую затеряться... Стою оглоблей, ровно прикипел, и двинуться не могу.
Тут актер мой вдруг насупротив садится, глядит эдак дружески – сразу и отпустило. А он и впрямь молодой еще, едва пятьдесят сравнялось, с лица гладкий, только глаза шибко тоскливые, запалые. Одет чудно, пестро, и пахнет от него чудно: больше мучной пылью и сладко-цветочно, как от баб городских. А еще... не брагой даже, а вовсе крепко-ядрёным.
– Будь проще, – улыбается губами одними. – Это тебе не деревня, тут никому ни до кого нет дела. Они тебе никто, вы пересеклись лишь на какой-то миг... Ты знаешь, что такое миг?
– Ну...
– Тут всем на всех насрать. На тебя, – и тянет с того стола бутыль свою, – на меня. Всем и на всех. Вся жизнь – большая куча... Ей, уважаемый! Ты что-то слишком увлекся, разбавляя наше вино водой!
– Какой водой, что ты несешь? – хозяин подскакивает.
– Прости, шутки – моя профессиональная болезнь, как у тебя – тучность.
– Ну уж!
Ставит передо мной кружку вина – ягодно-душистого, сладкого. Ломоть хлеба белого с толстым куском окорока подает.
– Да, и принеси-ка парню того варева, что у вас тут называют похлебкой, – актер продолжает. – Большую миску. Оно вполне дешево, хотя по чести, и вовсе ни пса не стоит.
Глядь: а мяса-то с хлебом уже нет. Сглотнул, даже не распробовал. Эх...
– Так уж и ни пса! – хозяин ерепенится.
– Ну почему? – кричат из-за другого стола. – Собачье-то мясо там как раз есть!
– Го-го-го!
– Бафф-бафф!
– Ну вот, – актер подмигивает, – теперь все блохи перескочили на него. Очень просто. Ты пей, винцо неплохое.
– Умный ты, господин, – мямлю в кружку.
Отхлебнул – вкуснотища, духом смачным в ноздри дало, и к брюху тепло побежало.
– У-у! – актер ухмыляется. – Я еще и образованный. Был бы сейчас уважаемый человек, аптекарь или даже врач. Но я, как видишь, потешаю чернь на улице.
"Э, – думаю, – людей веселишь, а сам тоску точишь, крепкой вон заливаешь".
– Как же так получилось? – спрашиваю.
– А как все в этом мире получается? Просто такой я человек, ни на что не годный. У мастера мне скучно было, все в театр бегал, смотреть, как большие драматические актеры представляют. Ты хоть знаешь, что такое драма?
Чудак-человек...
– Какой же, – говорю, – негодный, когда тебе такое уменье дадено? Чтоб людей и плакать, и смеяться заставлять. Чисто колдовство, ей-богу!
Хмыкает, ан видно: приятно ему.
– Это колдовство называется слишком маленькая труппа. Я и святоша, и соблазнитель, и канатоходец, и жонглер. Да и рабочий заодно. Наэ знает, чем занимаюсь. Сегодня здесь, завтра там, мотаюсь по четырем княжествам, как дерьмо в прибой. Сейчас вот жирная пора, гуляем. А завтра, может, в желудке будет звонко. Знал бы, что так повернет, может, и не удрал бы с этой шайкой неудачников.
Гляжу и дивлюсь. Ведь идет человек по Пути своем точнешенько, ан не видит, не понимает...
– Морочишь ты попусту, – говорю и сажусь вольнее (забирает винцо-то, и плевать уж, косятся аль нет). – Твоя это жизнь, все правильно. Потому ты сердцем почуял, куда тебе Путь... Говоришь, в лекаря тебя прочили?
– Ну! Когда сбежал, отец меня вдогонку проклял, – и запрокидывает снова, не сморгнув, хоть пойло у него едучее, аж шибает.
– Дык эт' слова пустые... А лекарь из тебя все одно паршивый бы вышел. Лекарь, он знанием живет аль делом своим, а ты – свободой. Нету над тобой потолка, небо чистое.
– О да... талант, восторг души... Да кому здесь нужен талант? Этому быдлу? Душа, ха! Им одна пошлятина по вкусу.
– Не-е, неправда твоя. Пока человек плакать может – не за себя, за другого – есть в нем душа. А гадость человечью ты покажи, покажи, чтоб со стороны-то на себя поглядели. Авось, поймут.
Глядь: а актеру чегой-то не по себе, аж заерзал.
– Какой у тебя тяжелый взгляд, мальчик...Точно из-под земли.
– Знаю, – говорю и взор туплю. – Таким уж уродился... Послушай... А вот кабы предложили тебе дом, достаток, одежу богатую. Сиди, мол, ешь-пей, только не рыпайся никуда – что б ты делать стал?
Хмыкает актер мой.
– Сбежал бы! – и хохочет даже. – Да не сойти мне с места, сбежал бы через месяц! Х-ха... Эй, любезный! Обнови-ка парню...
Тут меня как стукает: деньги-то отдать! Актеру за представленье. Да за харчи. Где ж хозяин опять делся? Еще ведь похлебку обещал...
– Э! – окликаю. – Чего там насчет...
И тут вдруг – грохот, брань. Драка началась. Все, как сговорились, повскакали сразу. Прямо на наш стол сцепившиеся двое заваливаются. Кружка моя – об пол, а бутыль актер выдернуть успел, сует за пазуху, отскакивает.
– Голову береги! – кричит.
– Чего они?
– Да ничего, от избытка дурости! Ах черт... – и к своим бросается.
Стою дурак дураком, не знаю, как и быть. Уйти бы, да не уплатил ведь... Ан теснят уж, один пихнул, другой за рукав дерет, аж трещит. Тут и деньги, что достал, с руки вышибли... Да и ляд с ними. Бечь надо, вот чего. Почнут бить, неровен час, найдет одурь черная, тогда беда...
И тут один – красномордый, смурной спьяна – как попрет прямо на меня.
– У, р-рожа! – рычит.
Чего привязался-то? Прядаю в сторону, а он все на меня. Буркалы выкатил, ревет:
– Нечисть ехидная! Охмур-рить хотел, а?
Да отстань же... Стой! Натыкается на взгляд мой, как на стенку. Дергается, таращится шало...
Бечь! Сейчас! Пока он шуму не поднял... Пробиваюсь. В дверях каша из людей. Да пустите же!
Уж слышу сзади:
– Ах ты тварь бесовская! Вона он, Нечестивец-то!
Ох, беда...
И вдруг – вопль. Прорезывает насквозь весь ор и гам. Зовет, как рев трубы, как... Повертываюсь.
Глаза. Черные, как две дыры.
Да ведь это...
Тау Бесогон
... Все пошло не так. Я не там, где должен быть...
Ой, мама родная, как же паршиво...
А где я, собственно?
Вокруг было неопределенно-сумрачно и воняло загаженной подворотней. Очевидно, это она и есть. Я лежал на чем-то жестком, меня мутило, во рту стоял металлический привкус. Болело все, но особо сильно ныло загривье – по ходу, мне изрядно вломили...
Наверху смутно обозначилась долговязая фигура.
– Дылда, ты? – просипел я, отплевываясь. – А ребята где?
