Текст книги "Не на месте(СИ)"

Тау Бесогон

Еще один чудный вечер, и снова – премерзкое утро.

Три камушка в ставню: цок, цок, цок. Я сигаю с кровати, хватаю штаны, бегу в нужник, в кухню, наскоро умываюсь, что-то заглатываю – и несусь в сад. Учитель всегда пунктуален, как черт. Даже часы солнечные соорудил. У нас-то никому до того дела нет, но ему подавай все по распорядку. А опоздание – суть нарушение дисциплины, и за него полагается щелбан. Увесистый такой, шишка потом остается.

Он уже вышагивал по Восточной аллее, сгорбившись и сцепив руки за спиной. Жесткие седые космы спадают на лоб. Взгляд устремлен вниз, в никуда, в глубины земли.

– Доброе утро, Учитель, – поклонился я.

Он не ответил, даже не сбавил шага, лишь кивнул: вижу, успел вовремя. Значит, можно чуть расслабиться.

Мы шли молча. Тощий старикашка и дюжий детина, сушеная ящерица и молодой жеребец. Жутко смотрелся он, величавый оборванец в рабьем ошейнике, твердо ступавший босыми ногами по гравию. Глупо выглядел я, хозяйский сын, выдрессированный, вышколенный до скрипа.

Мы шли молча. Ученик не смеет вякать без разрешения, это усваивается быстро. Я и не смел. А Учитель не спешил спрашивать, думал о своем.

Никто не знал его настоящего имени. На мой вопрос он когда-то ответил так: "У меня нет имени, потому что я больше не человек. Для твоего отца я Раб, потому что он меня купил. Для тебя Учитель, потому что я тебя учу. Для прочих я Веруанец, потому что родом из Веруана. Этого довольно". Так я и называл его всегда. В глаза. За глаза же величал "старой гадюкой", "душегубцем" и еще по-всякому...

Где он выучил наш язык – неведомо, чем занимался раньше – тоже одни догадки. Обмолвился лишь, что "служил своему лорду". Он хорошо знал языки, грамоту и историю. Теперь их знаю и я.

***

Есть день, который я помню, как сейчас. Раннее весеннее утро. Они шумной толпой вваливаются в залу. Еще сквозь дрему слышу шум, голоса внизу. Гомон, смех, стук отодвигаемых лавок мгновенно выталкивают меня из постели. Я уже чую сотни новых, волнующих запахов. Заспанный, в одной рубашке, я мчусь к лестнице и еще сверху вижу множество народу, и как похохатывает батя – еще моложавый, с огненно-рыжей бородой, а дядя Киту прямо на полу развязывает тюки, доставая подарки.

Что привезли они из дальних стран? Дорогого оружия искусных мастеров, радужных ящериц и бескрылых птиц, чудесной тончайшей посуды и тканей немыслимых цветов, украшений и книг, пряностей и благовоний. И – пару желтокожих невольников, что жмутся в сторонке: маленькая красивая женщина и мрачного вида дядька.

Спешно накрывают столы, суетится прислуга. С оглушительным визгом скачут кузины, замотанные в полотнища рийских шелков. Сестрица Эру, тогда еще девчонка-подросток, уверенно поднимает широкий кривой меч, акиарский ятаган.

– Ты гляди, по руке! Придется отдать, а?

– Го-го-го!

Эру заливается краской, прикрываясь сверкающим лезвием, словно это веер.

Все такие счастливые... И живы еще здоровяк дядя Ваи, и жена дяди Киту, добрейшая толстуха, которую я любил как мать, и прежний, веселый капитан "Морянки". И Лаао Тойерун, дядин побратим, еще красив и крепок. Через год он вернется с войны изувеченный, чуть живой и привезет тело дяди Ваи. Через пять лет не станет тетушки, потом капитана... Но тогда еще кажется, что так будет всегда, что впереди – лишь хорошее...

А работники все продолжают вносить укладки, тюки, ящики. Ух, сколько всего!

Что же они привезли для меня? Такой вот изогнутый меч? Или крохотные фигурки воинов? Или боевой пояс с бляхами?

– О, пресвятая Заступница! Тауле, как не стыдно! – кухарка, тогда еще стройная и ловкая, хватает меня поперек живота, волочет, приговаривая: – Безобразие! Не малой уж, в одном исподнем-то к гостям выскакивать!

Но куда там! Никакая сила не заставит меня умываться и драть гребенкой космы, когда внизу, в гостиной рассказывают про немыслимые чудеса! Я вырываюсь, на ходу впрыгиваю в штаны и лечу вниз, где батя вещает, посмеиваясь:

– ...А в последний день пошли мы на рабий рынок. Я себе вот эту курочку присмотрел, а Съерахат хотел раба купить, чтоб от себя на боях выставлять – у них там принято эдак у деловых людей, ну, для престижу. А лучше всего для такого дела веруанцы пленные идут: они ж боистые, злые, да и дерутся хитро. Приглядели одного, спрашиваем: почём? А эти, значит, жульки-торговцы, цену заломили, как за целый полк. Чего ж, говорю, так лихо? Они мне: как же, мол, чистый веруанский лорд, не битый не порченый, первый сорт, вон и обескогченный уже, в лучшем виде. (У ихних дворян-то когти у всех серебрёные.)

А мужик этот, раб, глазом эдак косит: ну-ну, мол. Я им: а почем знать, что и впрямь – лорд? Вот мы его самого и спросим, чай, не скотина бессловесная. Ты, говорю, мил человек, из благородных али как? Нет, говорит, не лорд, слуга был лордов. А когти зачем содрали? Цену набить... Ох, и посмеялись мы со Съерхатом!

Гости хохочут. А дядя Ваи оценивающе косится на невольника. Дядя Ваи – удал, бесстрашен и горд. Ему неохота подлаживаться под старшего брата, он хочет открыть свое дело, на свои деньги. А наймитам в Рие хорошо платят, да и добычей недурной можно разжиться. Он уже все решил, только бате о том пока невдомек...

Батя весел, он щиплет пирог, запрокидывает кубок, утирается, крякает:

– Так-то! Ну, купили, ясно, задешево. Съерхат себе другого бойца взял, а этого мне уступил. Бери, говорит, он, ишь, смирный, по-рийски знает, пусть-ка твоего оболтуса языкам поучит да всяким ихним штукам...

"Каким еще штукам?" – настораживаюсь я.

– А вот те и ученик! – восклицает дядя Киту. – Ну, иди, Тау, смелей!

Но я прячусь за столбик лестницы: задница моя чует подвох. Все смеются. Только тетушка охает с укоризной, но ей меня не спасти. Ей не до того: у ней громадное блюдо с поросенком в руках, у ней виснут на подоле меньшие дочки, у ней полон дом гостей и голова кругом...

А батя продолжает, довольный:

– Вона, как удачно! Я с ним потолковал – дельный мужик. Хоть и чудной. Мне, говорит, все едино, жить аль помереть, потому как лицо потерял и право утратил решать. А мне, спрашиваю, будешь служить? Ты, говорит, Лорд, приказывай. (Эт' по вере ихней: навроде мне на роду написано людями командовать.) Он и по-нашенски даже маленько разумеет, ученый, эва! Я его и холостить не стал – не из таких он, чего зря срамить-то?.. Ну, ладныть. Эй, Веруанец, подь-ка! Тау! Подошел сюда быстро.

Я подползаю. Батя треплет меня по макушке и указывает на чужака в намертво заклепанном медном ошейнике.

– Вот, паря, эт' тебе учитель, слушайся его во всем, не перечь. А ты, сталбыть, учи. Языкам учи. По-рийски главное. Ну и другим тож, пригодится. Ну, из наук чего... И драться, ногами махать, как вы умеете... Да всему учи, чего сам ведаешь.

Чужак кивает молча.

– Да построже, – ухмыляется батя. – Коли надо, хлыста для пользы дела не жалей. Разрешаю. Но чтоб толк из парня вышел. Ну, ступайте.

Перепуганный, я непременно убежал бы, если б так не боялся опозориться. Но поздно, сделка с судьбой свершилась.

Чужак страшон, как сам Наэ: тощий и жилистый, весь словно из веревок скручен, землистая кожа, нос крюком. Особо отвратительны пальцы: костлявые, со срубленными когтями – с этими пальцами мне еще предстоит познакомиться... Я жду, что он заведет разговор, он веруанец лишь зыркает вскользь и делает знак следовать за ним.

Во дворе душно и пыльно. Возятся, побрякивая чешуей, свиньи. Чужак садится у стены сарая, скрестив ноги. Я – напротив. Он говорит:

– Повторять за мной: ахо тъеом хаи риа.

Голос – как царапучая жесткая веревка.

– Ахе тиам хаи рия.

– Нет, четче: ахо... тъеом... хаи... риа.

– Ахе теом хаи рия.

– Ахо. Тъеом. Хаи. Риа.

– Ахе теам... Ай!

Неуловимое движение руки и легкий щелчок по лбу.

– Ага-а! Сразу ру-уки распуска-аешь! – начинаю ныть я.

Второй щелчок, куда более чувствительный.

– Не болтать. Повторять: Ахо. Тъеом...

– Не бу-уду повторя-ать! – вою я уже в голос и хлюпаю носом.

– Что это, сопли? – резкий взмах и щелбан такой, что искры из глаз.

Я реву.

– Опять сопли? – еще щелбан. – Отец велел. Так надо. Повторять: Ахо. Тъеом. Хаи. Риа.

– Ахо тъеом хаи риа, – чеканю я, дрожа подбородком.

– Верно. Это значит: "Я буду говорить по-рийски".

– Не буду! – рычу я, кулаками размазывая слезы. – Что хошь делай, гад! Сдохну, не буду!

– Я должен тебя учить. Значит, я буду тебя учить.

***

С тех пор прошло полторы дюжины лет. Достаточно, чтобы понять: Учитель просто дословно исполнял приказ хозяина. Чертовски дословно...

Достаточно, чтобы сообразить: дядька мой погиб не абы где, а в том самом Веруане. Это туда рийцы слали войска, вербовали наемников...

– Повторим. Императорские династии.

– Первым императором, – начал я, – стал Эгоу Золотой Коготь, основатель династии Эгоууту, что правила более тысячи лет и многократно преумножила владенья свои. После Айданского переворота на трон взошел Лъяу Вероломный. Он приказал казнить всех Эгоууту, дабы искоренить род их. Уцелели лишь потомки Инну в Веруане, хотя признать Лъяу государем они отказались...

– Дальше, – кивнул Учитель. Лицо его непроницаемо.

– Э-э... Считалось, что не по праву себя увенчавший обрекает род свой проклятью. Так ли, нет, но протянули Лъяууту недолго: всех их преследовали несчастья, безумие и ранняя гибель...

Мы говорили на веруанском – языке, совершенно не нужном мне, да и вообще никому, поскольку Веруана более не существовало.

Он был старейшей из провинций Великой Айсарейской Империи и издревле имел особый статус. Там стоял Камень – святыня, что веруанцы охраняли веками, тысячелетиями. Камень, дарованный богом, частица его самого. Поклониться ему приезжали со всей Империи. Веками оттачивали в Веруане боевые искусства и ковали лучшие в мире клинки – веруанскую сталь. Отражали нападки соседей-иноверцев, а в случае угрозы стране приходили под руку государеву и сражались мастерски и свирепо.

Незыблемой оставалась и династия королей-жрецов, восходившая еще к легендарному Инну Пророку, родному брату первого айсарейского императора. И каждый новый король лично присягал государю, полагая себя его прямым вассалом и никак иначе.

Королей-жрецов не смели трогать даже узурпаторы, ибо род Иннууту считался заговоренным, самим богом назначенным править Веруаном. Неизменно мужи его были крепки здоровьем и духом и чтимы народом своим. А рождались в том роду, по слову божию, исключительно Лорды и Пророки, и Лорды крепили в народе единство и доблесть, а Пророки рекли истину высшую, и пророчеств тех побаивались, потому что они всегда сбывались.

Канула бесславно и скоро династия узурпаторов, а за нею следующая. И еще не успел сгинуть последний, еще царили в стране смятение и смута, когда очередной веруанский Пророк предрек появление законного государя и новый расцвет Империи. Так и случилось: в Империи, как некогда в древности, дворяне сами избрали меж собою достойнейшего, Ниру Крылорукого, коего признали и в Веруане, и последовали девять веков славы и процветания.

Шло время, Империя богатела и ширилась, но постепенно становилась насквозь "чиновничьей". А Веруан оставался прежним. Веками не меняли там уклада и законов, превыше всего ставя веру и честь. Там всё еще жили в прежней эпохе, и даже язык сохранялся неизменным, так что в остальной Империи его давно перестали понимать.

Обособлен был Веруан и территориально, поскольку располагался на слиянии двух рек, и от основной Империи его отделяли широко разливающийся в том месте Этм и болотистая пойма. А вот от Рия – только небольшая речушка Этмарэ.

Близкое это соседство и составляло всегда главную беду Веруана.

Владения веруанские были невелики: узкий клин земли, в основном болота же. Единственное богатство – месторождение замечательной руды: клинки из нее выходили на диво прочны, остры и почти вовсе не ржавели. В свое время они сыграли не последнюю роль в успехе имперских завоеваний.

Веками зарились рийцы на залежи "чудесного железа", но всякий раз убирались ни с чем. Веками поглядывала Империя на вольные рийские степи за рекой, но покорить их не удавалось. Веруан же так и стоял бессменным стражем границ и священного Камня. Он помнил времена, когда рийцы были лишь кучкой диких кочевых племен, что набегали и отступали, а больше грызлись меж собою. И это были хорошие времена, потому что потом племена вдруг резко стали укрупняться, строить города и осваивать прежде чуждое степнякам судоходство, потом слились воедино, возник Рий, начал быстро расти, обогащаясь набегами и работорговлей...

В Империи Рий называли "дикарским княжеством" и смотрели свысока, не подозревая, что скоро тот превратится в новую империю – молодую, сильную, лютую... И если прежде рийцы поклонялись кому придется, то теперь объявили своим богом Умма Воителя.

В Веруане же Уммату, Духа Мятежного, считали демоном зла. И не ошиблись. Однажды "демон" заматерел настолько, что принялся отгрызать от соседки сперва дальние колонии, следом одну из южных провинций. А потом пришел и забрал то, чего так долго алкал.

Та победа далась Рию недешево. Веруанцы бились отчаянно, насмерть, до последнего человека. Ибо даже крестьяне там были "божьими воинами" и умели сражаться. Но Рию было – надо. И он пер и пер, вбрасывая все новые силы, сминая, перемалывая...

А большая Империя не сделала ничего. Уступила. Веруан пал. Уцелевшие защитники считали себя не-людьми, потерявшими честь, и с покорностью принимали любую судьбу. Так велела их вера: покаянное смирение перед лицом Вышних. Большинство ждали арены рийских кровавых цирков...

Вы спросите: а тебе-то какая печаль?

Ведь рийцы – наши союзники, "старшие братья", близкие нам и по крови, и по духу, пусть и другой веры. А в Империи нас, геров, считают тупыми полу-зверями, которые, впрочем, неплохо сгодились бы в качестве рабочей скотины. Господи, да не будь Рия, имперцы давно бы до нас добрались! Вдобавок они многобожники: хоть и признают Рао Вседержителя, но не как единого Бога, а приплетают к нему еще богиню-супругу и некое третье божество, всяких духов и прочую дрянь... Да и дядьку моего они убили...

Но дело в том, что Веруан этот мне снится. В детстве было сильнее: во сне я словно оказывался там, видел внутренние покои какого-то замка, высокие своды, окна-картины из цветного стекла, бело-синие штандарты...

Многобожники верят, что мир наш подобен вечно вертящемуся Колесу, и душа после смерти отправляется не на Небеса или в Долину Хаоса, а воплощается снова и снова, продолжая следовать некоему предназначению – Путь души называется. Учителя мои чудо-сны не удивили бы. Но с ним я не откровенничаю, не располагает как-то...

От дум меня возвратил хороший подзатыльник.

– Ныне правящий государь? – скрежетнуло раздраженно.

– Что?.. А... Э-э... Гиру?

На этот раз я успел увернуться. Спешно поправился:

– Гилау. Гиру Белый Щит погиб в Итарской битве три дюжь-дюжи... гм... то есть, четыреста с лишним лет назад. Он был последним императором, лично командовавшим войском.

Во как. И варвара можно выучить, если постараться.

Мы вышли на полянку у пруда и остановились. Учитель знакомым до тошноты движением тряхнул плечами, одернул рубаху.

– Перейдем к физическим упражнениям.

Вот это – ненавижу. Нет, парень я крепкий, на кулачках подраться непрочь, а в захват возьму – не выдерешься. Но эти их хитрые прыжки-извороты, ногами махать выше головы... Веруанец же, вколотив в меня все свои познания, здесь видел явную недоработку и наверстывал усерднейше.

– Выше! Еще! Теперь навались на нее всем весом и просядь.

Я корячился, уперев задранную ногу пяткой в дерево, а Учитель лишь скептически морщился. Ну, не гимнаст я, такая беда.

Вообще, веруанское боевое искусство – штука стоящая. Такая прыть, что движений не видно, и это притом, что Учитель, по его заверениям, боец довольно слабый. Но главный фокус тут не в гибкости и ловкости, а в том, что веруанцы умеют входить в некое состояние... Экстаза, что ли? Как в танце. Вам случалось плясать так, что аж подметки горят, угарно, лихо, но при этом – красиво и легко, не думая, где твои руки-ноги, просто прёт, и ты вертишься волчком, и мир вертится вокруг тебя?.. Примерно так, наверное. Они и называют это "Песнью" и даже действительно поют в бою.

Наконец, я не выдержал и со стоном вернулся в исходное положение.

– Извините, Учитель, но все это без толку. Это вообще ни черта не помогает... ну, в критических ситуациях.

Он потер подбородок, кивнул:

– Да. Ты медленный. Поэтому ты скверный боец. Иначе этого, – указал на мою разбитую скулу, – не случилось бы.

Я вздохнул. Признаться-то пришлось, Учитель про каждую мою "боевую рану" выведывает, как я ее получил, и устраивает разбор ошибок. Но я просто мастер глупо нарываться, за что и огребаю часто и густо...

– Ладно, – изрек он с явной неохотой. – Прежде я намеренно избегал этого момента, лишь растягивал связки и укреплял мускулы, дабы обрядить твое тело в невидимый доспех. Но ты прав, сие бесполезно, если боец не владеет главным: Эвиту, Истинным трансом.

– Но...

– Эвиту тебе не постичь, – отрезал Учитель. – Это сложный духовный путь, на долгие годы... Мы поступим иначе: пусть будет хоть малое – экстаз битвы. Вы называете его боевым бешенством, и твои соплеменники к нему весьма склонны, м-да... Это не Транс, а лишь помрачение разума, уподобляющее человека дикому зверю. Но он придаст силу и немного ускорит реакцию, что однажды, быть может, спасет тебе жизнь.

– А-а...

Я малость обиделся за тупых соплеменников, но больше обалдел.

– Скверно то, что я не знаю, как вызвать это состояние... – рассуждал Учитель. – Гм... Гм... Но нам надо его вызвать. И тебе надо научиться, даже привыкнуть впадать в него в случае опасности. Ты понимаешь?

– Э-э... да.

Он еще немного поскреб подбородок, потом спросил:

– Скажи, тебе случалось прежде терять голову от ярости? Настолько, чтобы себя не помнить?

– Ну... нет, не настолько.

Мне вдруг стало неуютно. А он взирал на меня чуть ли не ласково.

– Тогда пойдем самым простым путем, – сказал мой добрый Учитель и влепил мне пощечину.

И еще. И еще...

Вы уж меня простите, но я не буду тут приводить, что он при этом выкрикивал, – это личное. В итоге я стал отбиваться и обзываться в ответ. Вывалил все, что накипело за эти годы, даже сам от себя не ожидал, думал, давно перерос все эти обидки. В общем, он довел меня до истерики, но и только.

***

Освежившись, я вернулся в постель и уснул крепко, как наревевшееся всласть дитя. Вторично меня разбудила тетка Анно. Солнце уже стояло высоко. При всяком движении в голове переливалась тяжелая жидкость, которая давила на глаза и вызывала желание лечь обратно и умереть.

– Тауле, родненький. Ой! На тебе и лица нет... А глаз-то!

Я ощупал распухшую щеку. М-да.

– Чего надо? – буркнул я.

– Сам зовет.

Кухарка смотрела как-то со значением и уходить не спешила. Иногда она решительно забывает, что я давно уже взрослый дядя. Прикрываясь простыней, я встал и кое-как оделся. Внизу гремели посудой. Доносились громогласные реплики сестрицы. Скакали на лестнице младшие кузины. Вопила нянька. Бранились служанки. Наша извечная какофония, чтоб ее...

Я проследовал в кабинет. Отца не было. В смежной спальне вертелась у зеркала Ваау, моя мачеха, любовалась на свое необъятное пузо.

– Ох, и рожа у тебя! – и захихикала преглупо.

Я мог бы ответить, что она не только неумна, но и не больно хороша собой (что истинная правда). Но вместо этого сказал:

– Зато ты у нас вся светишься, дай бог тебе здоровья.

– Ну уж...

– А, явился, – в дверном проеме возник батя, хмыкнул: – Хоро-ош!

Он покосился на мачеху:

– А ты поменьше красуйся, дура. Сглазишь еще.

– Типун тебе! – мигом взвилась та. – Чего мелешь-то?! И так я вся извела...

Но батя уже прикрыл дверь.

В кабинете царил приятный полумрак, и мигрень немного отпустила. Взгляд невольно следовал вдоль извивов причудливого узора на гардинах: рийская парча столь модного у них благородного цвета запекшейся крови.

Пунктик это батин: все на рийский манер. Даже одевается, как они. Сейчас, например, на нем были шаровары и долгополая рубаха зеленого шелка. И, конечно, никакой простецкой бородищи лопатой, буйной гривы, все культурно: борода ровно подстрижена, волосы убраны в толстую косу, схвачены массивным золотым кольцом. На груди – золотая гривна с изображением кабана, жабы и удава (упорство, богатство и целеустремленность), а под рубахой у него еще целая связка оберегов – как и большинство купцов, батя суеверен до чертиков.

– Значица, так, – начал родитель. – Мы тут покумекали и решили, что и впрямь пора тебе с учебой завязывать, да и ехать с Лаао и с дядькой твоим.

Они решили. Молодцы.

– Ну и когда сие прекрасное событие намечается? – вяло поинтересовался я.

– А вот отыграем на Восшествие свадьбы, Течку переждете, да и двинете.

Свадьбы – это у двух старших кузин. За Асаарунов идут, за братьев тоже. Ничего так семья, солидная, лесом торгуют.

– Авось и наша лярва разохотится... – батя досадливо поморщился: больная тема.

А ведь как бы славно: и стерву-дочку сбагрить, и Лаао прибрать покрепче, и дело стало бы уже чисто семейным... Компаньон был всяко хорош и особо ценен своей кристальной честностью, однако и норов выказывал: спорил, мог и насвоевольничать. Зятем-то покладистей бы стал.

– В общем, через месяцок, – подытожил батя, – чтоб дождей не дожидаться. Сворачивай делишки свои и готовься.

– Ясно.

С глаз долой. Я рассеянно теребил связку ключей на столе. От многочисленных пристроек, амбаров, лавок, складов. Сколько ж добра! И кому это все достанется? Той подлянке, что готовит мне мачеха? Подлянчику.

– Вот чего, – батя озабоченно кашлянул. – СтаршОй мой и твой дядька, Унуа-Ота письмо прислал. Про тебя справлялся: не дуркуешь ли чего... Хм. Не погано бы тебе перед первым плаваньем съездить в монастырь-то к нему. Поклониться там, обряд какой пройти. Положено так. Да он в том месяце и сам наведаться обещал. Гляди! Чтоб смирнехонько при нем, а то вечно шута из себя строишь!

– Хорошо, буду скромником. Это все?

– Ты, эта... Кх-м. Чай, баб-то уж распробовался, какие тебе больше по вкусу-то? Смуглявые аль беленькие? Небось пышечки, э?

– Разные, – уклонился я. – Тебе ведь тоже разные нравятся.

– Да меня-то смолоду больше на тириек тянуло. Больших любил баб, в теле.

Батя мешкал, скреб в бороде, и возникло ощущение, что он чего-то не договаривает. Уточнил:

– Так нравятся тебе тирийки, э?

– Не знаю, не приводилось. Они, я слышал, лишены полового чувства.

– Чувства, значить. Гм. Дык разные есть, если с примесью герской крови, то очень даже с чувством бывают.

– Ну, если с чувством, то можно.

– Ага... Ну ступай с богом.

***

После обеда я занялся торуанским. В доме имелась отторуанка Ритит (змеючка такая черненькая, одна из наложниц батиных), но от Ритит проку мало: она предпочитает совсем другие упражнялки. Оставался трактат «О рыбах и гадах, том 2» – единственная наша книга на торуанском, изобильная жуткими картинками, но о-очень нудная.

Так что я больше торчал у окна, обратив ухо в сад.

Там скрежетали ити-витаи, младшие кузины ловили в траве лягушек, няньки ловили кузин. А где-то меж дерев дефилировала сестрица Эру – с грациозностью тяжелого латника. За нею следовал Лаао Тойерун. Незримый и неслышимый, он все же явно присутствовал, судя по решительности поступи Эру и фразам типа: "Простите, Лааора-Инао... Я польщена, но все это, право, ни к чему..." Мастер Лаао отвечал тихо и вкрадчиво, как всегда сдержанный, но несгибаемый. Измором ее берет. Ему от ворот поворот, а он в плаванье сходит, вернется и сызнова – с цветочками-подарочками. Не надумала? Ну, я еще подожду... Точно Воин по Пути: таким, чем трудней, тем слаще.

Поединок сих двух упрямцев длится уж который год, вводя наше семейство в недоумение. Ведь всяк имевший удовольствие лицезреть мою сестру согласится, что она – сущий черт. И не то чтобы лицом или фигурой не удалась, а вся как таковая ужасна. Здоровенная кобылища, спесивая и вредная, с эдакими армейскими ухватками, да вдобавок злобно набожная. Старая девка. Чего наша орясина в течку делает – не знаю, даже любопытно. Может, и бесится. А может, она бесчувственная, как тирийки. (А тирийская кровь у нас точно где-то подмешалась: дядя Ваи покойный оглоблей был, и Эру вот – на голову меня выше.) С парнями сроду не гуляла, хоть никто и не запрещал. Женихов всех распугала. А время-то идет.

Вообще, это все Учитель виноват. Официально он приставлен ко мне, но маленько занимался и с сестрицами – у веруанцев так принято: одинаково воспитывать, разве что девочек особо не лупят. Ну, кузины-то девки-свистушки, а вот Эру Веруанца обожает: часами могут беседовать, даже в храм наш его водила. Она ему – про Бога Единого, а он ей – про силу духа и воли.

Байки те Эру и свихнули. Стали мы, геры, сразу плохи, мы – безалаберные, жизнелюбцы грешные, только бы пожрать-перепихнуться. Вдобавок Учитель ее убедил, что она Лорд по Пути – вожак прирожденный, то бишь. Такой, что за своих в клочки порвет, но и своим, если что, так вправит, мало не покажется. Второй, батя, короче. Но бате оно и положено, а эта чего?.. То молится сутки напролет, то всех гоняет-совестит. Расхаживает царицей. Хо! Ей бы в замке жить, чтоб все по струнке, а супруг благородный на "вы" обращался и в знак любви ее ручку на чело себе возлагал: "Помыслы мои все о вас лишь". А не оглаживал по заднице, как наши...

А мастер Лаао – какой из него лорд? Большой такой увалень, хмуроватый, сутулый. Руку культяпую прячет привычно за спину или меж колен. Стесняется: пальцы ж обычно ворам рубят... Но мужик он что надо, хоть и жизнью трепаный.

В молодости-то вояка был, ездили с дядей Ваи покойным на север, в набеги. Потом дядька его к рийцам наняться подбил. Пока воевали, у Лаао жена в родах умерла, и дите следом... Вернулся. Побратима в мешке просмоленном привез, семья – на погосте, сам – калека. Запил, конечно, да и хворал он после ранений... Но перемогся. Лавку открыл, даже ладиться стало. А там и батя из плаванья воротился (дядьку-то без него хоронили), узнал, как дело было, и предложил Лаао в товарищи взять. И не прогадал: Лаао мужик дельный, надежный, да и везучий. Уж столько плавали черт-те куда, к Наэ на рога – и всякий раз удачно.

И все бы хорошо, но – Эру.

Батю это прям бесит. Скольких уже ей пересватал, и улещивал, и грозился – ни в какую. Уж ору было! Посуда летала, все летало... Так и не пережилил. А Лаао предлагал одну из старших племяшек сосватать (они и покраше, и посговорчивей), так и этот уперся: "Нет, я свой выбор сделал". Кремень, угу.

Только с бабами Лаао не везет. Но уж не везет, так не везет!

Размышляя о превратностях любви, я отринул рыбий трактат и устремился было на прогулку, но в дверях был пойман все тем же мастером Лаао. Вид он имел невозмутимый, аки скала.

– Пойдем-ка, парень. Отец просил потолковать с тобой.

– Э-э... Обязательно сейчас?

– Обязательно.

Лаао чуть не за шиворот увлек меня обратно в библиотеку (чтоб ты Эру так волокал!), достал бумаги на айсарейском, стал пытать: "Здесь что? А здесь? Переведи. Теперь объясни по-простому". Имперцы ж народ хитрый, чтобы с ними дела вести, глубоко вникать надо, а грамота у них заковыристая, да и в обхождении много тонкостей.

Купчие, договоры... Ага, теперь ясно, куда меня батя прочит. Стратег, чего уж. Толково рассудил. Лаао в делах – хват, напористый, да учености не хватает. А я – слюнтяй, зато образованный. Вот и буду при Лаао.

Толково. Жаль только, меня спросить забыл...

Лаао свернул бумаги и высыпал на стол горсть монет. Рийских – с дыркой посередке и отчеканенным по краю уммовым пламенем; имперских: золото – с монаршим профилем на аверсе, бронза – с вензелями. Принялся меня экзаменовать, заставляя делать подсчеты в уме.

– Ведь чего придумали! – разливался он. – Наше золото им, вишь, "варварское", нечистое. Хоть и примеси там, поди, с волосок, ан дают за наш золотой ри всего полцены, по весу. Зато за рийский...

Увлекшись, Лаао даже перестал прятать калечную руку. Обожает это дело: высчитывать, сверять, да чтоб точнехонько, до медной полушки. Говорит: "Всем в мире движут деньги, в них – вся сила".

А за спиной его красовались на стенке мечи, ятаганы, сабли. Акиарские, лиарэйские, веруанские... Дядиного бердыша только не было – он у меня в комнате висит, Лаао же мне и отдал. Приехал тогда страшный, весь скособоченный, рука заскорузлой тряпкой замотана, а от самого разит так, что не подойдешь. Бати с дядей Киту не было, один я, мальчишка, за мужика в доме. Протягивает мне Лаао бердыш этот – лезвие длинное, острое; рийской работы, не в пример нашим топорюгам. А следом отдает кошель: доля дядькина, что тем бердышом заработать успел... Все ревут, ревут... А Лаао сел и молчит, в пол уставясь. По пути знакомых встретил, узнал, что домой спешить уже не к кому...